инвестировал в г.. куда?

      Кабинет Панталоне был безупречным отражением его разума: дорогой, холодный, выстроенный по законам строгой иерархии. Воздух пах полированным черным деревом, коньяком из хрустального графина и озоном от работающих на износ голографических проекторов. Но сегодня в эту идеальную систему ворвался хаос. На столе из глянцевого эбонита, где обычно царил порядок, теперь громоздились стопки гроссбухов, кристаллические носители данных валялись как простые камни, а с пергаментных свитков свешивались печати, похожие на агонизирующих пауков. В центре этого беспорядка парила главная голограмма — сложная трехмерная модель финансовых потоков Фатуи. И в самом ее сердце, словно гниющая рана, пульсировала область хаотичного, алого свечения — немой укор всей системе.              Сам Панталоне стоял спиной к двери, у огромного окна, за которым клубился вечный снег. Его темные кудри, обычно уложенные с безупречной небрежностью, были растрепаны. Длинная накидка с массивным меховым воротником была скинута на спинку кресла. Он не носил ее сейчас — она стесняла движения. Вместо этого он в нервном ритме постукивал пальцами по холодному стеклу. На каждом пальце — по кольцу. Десять холодных, тяжелых точек соприкосновения с реальностью, которая сегодня решила его подвести.              Дверь открылась беззвучно.              В проеме, не нарушая тишины, возник Дотторе. Он был полной противоположностью окружающему беспорядку и кипящим эмоциям. Белое пальто безупречно, фиолетовый галстук-бабочка завязан с геометрической точностью. Черно-белая маска скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми лишь тонкие губы и холодные, алые глаза, которые мгновенно, как сканеры, считали информацию с хаотичного стола и замерли на алой аномалии в голограмме. За ним тянулся шлейф запаха стерильности, окисленных металлов и чего-то вечного — запах Бездны.              Панталоне не обернулся. Его голос, обычно игривый, бархатный, с оттенком насмешки, прозвучал сдавленно и плоско:       — Доктор. Садитесь. Нет, лучше не садитесь. Я, кажется, сяду.              Он резко развернулся. За стеклами его очков с серебристой цепочкой было ничего не разобрать, но по напряженному контуру губ, по сведенным бровям было ясно — его знаменитая загадочная улыбка исчезла без следа. Он тяжело опустился в кресло, откинув голову назад.       — У меня кризис ликвидности. — Панталоне выдохнул. — Нет. Хуже. У меня кризис онтологической целесообразности вложений.              Дотторе вошел, позволив двери закрыться за собой. Он не спеша подошел к столу, но не сел. Его взгляд блуждал по бумагам, оценивая масштаб катастрофы.       — Вы слишком много времени проводите с отчётами, Панталоне. Говорите проще.              — ПРОЩЕ?!              Панталоне взорвался, вскочив так резко, что кресло откатилось и ударилось о стену. Он оперся ладонями о стол, наклоняясь к Дотторе. Перстни громко стукнули по черному дереву.       — У меня в балансе чёрная дыра! Дословно! — его голос резанул тишину, как стекло. — Я утверждал бюджет по статье «Сказитель». Мега-проект «Вознесение». Беспрецедентное финансирование! Ресурсы на становление нового.. ну, вы поняли. Смета была расписана на квинтиллионы кредитов. Транши шли ежеквартально. Оборудование, энергия Звёздного моря, логистика, исследования — всё подписано, всё отгружено!              Он говорил это, будто обвиняя, а не информируя. Его пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони.              Дотторе оставался неподвижным, как статуя. Только его глаза следили за эмоциональной траекторией банкира.       — И? — прозвучал один-единственный, ледяной слог.              — И НЕТ СТАТЬИ РАСХОДА! — Панталоне заорал, теряя последние крохи самообладания. — Понимаете? Актив списан, но его никогда не было! Нет конечного бенефициара! Нет акта приёма-передачи в небытие! Я провёл аудит от Ирминсуля до самых окраин памяти. Следы транзакций ведут к «Сказителю», образ которого в реальности имеет статус «404 Not Found». Он просто исчез.              Он замолчал, тяжело дыша. В тишине было слышно, как тикают напольные часы, отсчитывая время до неминуемого отчета Царице. Панталоне медленно выпрямился, снял очки и протер их шелковым платком. Без них его лицо казалось моложе и уязвимее, но глаза горели холодным, острым гневом. Он снова натянул очки, и это было похоже на то, как солдат надевает шлем перед последней атакой.              — И знаете, — начал он уже тише, но с ядовитой, шипящей интонацией, — что меня «умиляет» больше всего? Что куратором этого великолепного проекта, если я не ошибаюсь, были ВЫ, дорогой Иль Дотторе. Ваши подписи стоят на всех технических спецификациях. Ваши отчёты о «прогрессе» я, как дурак, подшивал в дело.              Он сделал паузу, чтобы добить.       — Так что, может, вы мне, наконец, объясните? В какую конкретно задницу были инвестированы квинтиллионы? Куда физически делись тонны божественной квинтэссенции, артефактов и звёздной материи? Я требую ответа, доктор. Или вы тоже верите в магию исчезновения активов?              Дотторе замер. Это было едва уловимо — почти незаметное напряжение в плечах, легкий наклон головы, будто он прислушивался не к словам, а к чему-то внутри себя. Его красные глаза за маской сузились. Молчание затянулось, стало густым и неловким. Когда он наконец заговорил, в его ровном, металлическом голосе появилась трещинка — не эмоции, а скорее помеха, сбой в идеальной работе разума.              — «Сказитель».. — он произнес это, словно пробуя на вкус забытое слово. — Да. Я курировал проект. Я помню.. факт его существования. Помню общую цель.              Он замолчал снова, его палец в белой перчатке непроизвольно поднялся и коснулся края маски у виска.       — Но детали.. Схемы, логистические маршруты, точки назначения ресурсов.. Попытки восстановить данные приводят к когнитивному шуму. Архивные кристаллы пусты. Мои собственные записи обрываются.              Его голос стал абсолютно бесстрастным, констатирующим ужасный факт:       — Это не просто стирание данных. Это.. каузальный пробел. Я понятия не имею, о ком именно идёт речь и не могу дать вам ответ, которого у меня нет.              Панталоне уставился на него. Сначала в его взгляде читалось недоверие, потом насмешка. Но по мере того, как говорил Дотторе, эта насмешка таяла, сменяясь леденящим, животным ужасом. Ужасом человека, который понял, что провал в его балансе — не техническая ошибка, а дыра в самой реальности, и эта дыра засасывает не только деньги, но и память.       — Вы.. вы ничего не помните? — прошептал он, и его голос вдруг стал хриплым. — Вы, главный учёный, с вашей фотографической памятью и маниакальным документированием? Вы тоже.. ни черта не помните?!              Последнюю фразу он выкрикнул, и в ней прозвучало отчаяние.              Дотторе слегка вздернул подбородок, редкий жест раздражения.       — Я помню факт кураторства. Помню ощущение важности собственной задачи. Но конкретика ускользает, как вода сквозь пальцы. Это указывает на воздействие крайне высокого порядка. Объект будто вырезал себя из уравнения реальности, и уравнение пытается сомкнуться, затирая переменные. Мы оба стали жертвами этого.. онтологического дефолта.              Панталоне медленно, будто против воли, опустился обратно в свое кресло. Все напряжение из него ушло, сменившись тяжелой, гнетущей пустотой. Он снял очки, закрыл глаза и провел рукой по лицу. Когда он снова заговорил, это был усталый, разбитый шепот:       — Идеально. Просто блять восхитительно. Куратор нихуя не помнит о собственном проекте. Банкир не может найти денег. А Царица ждёт отчёт о самых крупных инвестициях. Чудесно.              Он потянулся к столу, взял кристаллический шар-терминал. Встряхнул. Между ним и Дотторе вспыхнула проекция — не стройные колонки, а хаотичная паутина светящихся нитей-транзакций. Все они сходились в одну яркую точку. И прямо на их глазах точка не погасла, а разорвалась, превратившись в воронку, в зияющую пустоту, куда уходили и обрывались все нити.       — Смотрите. Вот здесь должен быть актив. Серьёзный, дорогой, богоуровневый актив. А здесь у меня дыра. Не в бюджете — в самой ткани отчётности. Это как пытаться провести согласование, когда вторая сторона сделки — принцип неопределённости Гейзенберга. Деньги ушли. Куда? В «нет». Как это отразить в балансе? «Убыток от стирания субъекта из онтологического поля»? Мне не утвердят даже списание на внереализационные расходы!              Дотторе наблюдал за воронкой. В его алых глазах вспыхнул тот самый сухой, без эмоциональный интерес ученого к аномалии.       — Фактически, вы стали кредитором несуществующей сущности, — произнес он задумчиво. — Долг перед вами есть, но взыскать его не с кого, ибо должник аннигилировал сам факт своего существования как сторона договора. Поэтично. Банкротство, выходящее за рамки юридического поля.              — Поэтично?! — хриплый смех вырвался из груди Панталоне. В нем не было веселья, только истерика и бессилие. — Это финансовый коллапс в масштабе одного, но ОЧЕНЬ дорогого проекта! Я — финансист. Моя суть — считать. А тут нечего считать. Есть минус без плюса. Дыра. Чёрный бюджетный лебедь, который сжёг гнездо, яйцо и самого орнитолога. Что мне сказать другим? Что мы финансировали концепт? Что наши главные активы теперь — призрачные обязательства?              Он умолк, опустив голову на руки. Его темные кудри скрывали лицо. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом процессоров и его собственным тяжелым дыханием.              Когда он наконец поднял взгляд, в нем не осталось ни гнева, ни паники. Только глубокая, всепоглощающая усталость и последняя искра авантюризма, ищущая любой выход.       — Дотторе, — тихо сказал он. — Как учёный. Скажите мне.. можно ли провести хеджирование рисков против тотального самостирания получателя кредита? И.. полной амнезии у его куратора?              Дотторе уже развернулся и сделал несколько шагов к выходу. Он остановился, не оборачиваясь.       — Рекомендую открыть новую резервную строку в балансе, — прозвучал его бесстрастный, уже отдаляющийся голос. — «Убытки от непредвиденных казуальностей высшего порядка». И увеличить отчисления в собственный капитал. На всякий случай.              Он положил руку на ручку двери.       — Мало ли кто из нас следующий решит.. выйти из уравнения.              Дверь открылась и закрылась беззвучно. Панталоне остался в полной тишине.              Он медленно повернул голову к центральной голограмме. Алый разрыв по-прежнему пульсировал, мерзло и навязчиво, словно сердце несуществующего проекта. Система, не получив данных для закрытия статьи, вывела стандартный, издевательски-беспомощный статус, который горел в пустоте:       

      «Проект: Сказитель. Статус: НЕ РАСПОЗНАН. Сальдо: НЕОПРЕДЕЛЕНО».

             Панталоне молча смотрел на эти слова. Он потянулся к интерфейсу, и его пальцы в тяжелых, холодных перстнях замерли над клавиатурой. Впервые за всю свою жизнь — жизнь человека, который финансировал богов, войны и рождение новых миров — он не знал, что вписать. Он мог заставить экономику любой реальности плясать под свою дудку, но был бессилен перед простым вопросом: как учесть ничто?              Он откинулся в кресле, вглядываясь в пульсирующую дыру. Тиканье часов стало громче, отмеряя время до расплаты. А в ушах звенела тишина — густая, дорогая, стоившая квинтиллионы.