Я чувствую только фиолетовый.

      — Мам, ну какие рецепты? — улыбка сама выходила голосом, пока он, прижимая плечом к уху телефон, стоял босиком на кухне и слушал, как медленно булькает чайник. — Я всё спрятал. Алоэ на месте, не увёл его никакой таинственный вор. Стоит как солдат, живой, не переживай. Я его поливаю, честно-честно.       — Поливаешь? — в трубке послышалось знакомое умильное фырканье. — Ну-ну, поставь на блюдце воды и не трогай пару дней.       — Уже поставил, — соврал он, покосившись на цветок. — Как ты? Медсестра нормальная, не как та, которая…       — Всё хорошо, Гуки, — голос матери стал тише, но от этого будто ближе. — У меня тут море и сосны, красота. Соседка, правда, всё ещё храпит как трактор, я теперь её ненавижу и люблю одновременно. Ой, у нас тут гимнастика смешная была, и я вспомнила, как ты маленький меня учил танцевать, помнишь?       — Помню, — он рассмеялся и сдвинул чайник, что всегда чуть-чуть плевался перед закипанием.       — Я скучаю, — призналась она после короткой паузы. — И… я всё думаю, как ты там живёшь? Не скучаешь по дому?       Он вздохнул и обвёл взглядом кухню. Вот магнит с кривым сердцем, которое он лепил в третьем классе. Вот старая кастрюля со следами пригоревшей лапши на дне и скрипучая доска у порога, на которую обязательно нужно наступить, иначе ты как будто не пришёл. Всё родное и знакомое. Но среди этого знакомого и родного вдруг всплыло острое и нелепое ощущение.       Нужно домой.       И это «домой» оказалось не здесь.       А там, где лежал коврик для сумок под нужным углом, где в морозилке контейнер с наклейкой «JK», где на журнальном столике всегда две подставки под стаканы и где в десять утра медленно выезжает Ян и недовольно шмыгает своим электронным носом, если видит крошки. Туда, где пахнет ячменным чаем и чистотой, которую он сначала боялся тронуть, а теперь… теперь она уютная и своя, и без неё как будто что-то не то, без неё бросает в озноб.       — У меня… всё хорошо, — он откашлялся, отгоняя мысль.       — Гуки, — в её голосе прорезалась та сильная мягкая нота, что всегда спасала — даже когда спасать уже нечего, — тебя что-то тревожит?       Он вдохнул, понимая, что нужно сказать правду. Правду, что, как заноза, уже несколько дней не даёт о себе забыть. Сказать, что он вляпался. По уши. Что вдруг понял, что его тянет не просто к человеку, а в самого человека — туда, за симметрии, за «эффективность снижена» и «сядьте ровно». Что он, похоже, действительно…       Телефон пискнул второй линией, а на экране всплыло имя, от которого сердце сделало болезненный пируэт.       Минхо.       Он закрыл глаза. Сейчас? Серьёзно? Он почти физически почувствовал, как тонкий слой спокойствия по нему же и сполз.       — Мам, это… мне по работе звонят… — он сам вздрогнул от этой дешёвой лжи и тут же добавил тише: — Я перезвоню, ладно? Люблю тебя.       — И я тебя люблю. Позвони, как сможешь.       Чонгук уставился на мигающее «принять/отклонить». Палец завис как перед прыжком в ледяную воду.       «Не бери». «Возьмёшь — это снова будет круг: он — ты — вина — злость — усталость». «Но если не возьмёшь…» Он знал Минхо. Знал ту часть, которая живёт на грани истерики и эпатажа, как будто без этого его не заметят. Он не хотел возвращаться в этот сценарий. Но ещё меньше хотел увидеть того возле комплекса Тэхёна или, не дай бог, возле офиса компании. Тихо выругавшись сквозь зубы, Чонгук нажал «принять».       — Алло.       — Это кто? — прозвучал в ответ незнакомый мужской голос, а на фоне глухие басы и смех.       — Это Чонгук. А кто вы и где Минхо?       — Я Сэм, ваш Минхо спит у меня на барной стойке как ангелочек. Он счёт не оплатил, и карта не проходит. Что будем делать, «солнышко»?       «Солнышко». Слово ткнуло в солнечное сплетение. Неловкий стыдный укол от записи своего имени в чужом телефоне.       — Это не мои проблемы, — выдохнул он. — Правда. Извините. Я не…       — Ну как скажете, — бармен зевнул в трубке. — Тогда я вызываю полицию. Тут не благотворительность. По-хорошему, по-плохому — пусть сами с ним разбираются.       Внизу живота туго свернулся комок. Полиция. В голове тут же встал образ Минхо, согнувшегося в три погибели на лавке в отделении с гордым видом и жалкой улыбкой. Чонгук вспомнил, как тот кидает стакан в стену. И как потом не умеет собирать эти осколки.       Чёрт.       Он закрыл глаза и честно дал себе три секунды. Одну на злость: Минхо сам виноват. Вторую на усталость: сколько можно. Но на третью всё равно пришло то самое, от чего он всегда пытался защищаться и всё равно проигрывал: жалко. Не потому что любил, а просто потому что… человек. И потому что он когда-то держал этого человека за руку и обещал не отпускать. И даже если это обещание давно просрочилось, сделать вид, что это его не касается, просто не получалось.       — В каком вы баре? — глухо произнёс он, уже натягивая кроссовки.       «Arcadia» была местом, где всем отводилась лишь роль бликов, где за глянцевыми стеклянными дверями мигали неоновые дуги, а мягкий дорогой полумрак прятал углы, затягивая их дымкой ароматов. Где бас бил не в уши, а в рёбра, и от каждого удара грудная клетка отзывалась как пустая ваза, которой придали звук.       Внутри клуба тесно, хотя пространства хватало на два самолёта. Чонгук ловил локтем локти, плечом плечи, уговаривая пространство дать проход. Его всегда раздражали места, где тебя толкают под предлогом «танца», а твоя личная граница рассыпается на чужие «ой, извини». Когда-то он пытался в этом находить кайф: отдать себя ритму, закрыть глаза, дать телу делать за тебя, а мозгу уйти в отпуск. Иногда получалось. Иногда он тонул в басах и просыпался с чувством, что его распатронило. Сейчас же в каждом таком бите он слышал чужой смех из прошлых ночей и видел, как веселье превращается в трясину с тяжёлой головой, с неоговоренными обидами, с неизменным «ты меня не любишь». Возможно, дело было в том, что Минхо давно превратил музыку в шантаж. А возможно…       «Здесь слишком много лишнего декора», — пронеслось в голове, и Чонгук сам испугался этой мысли. Приехали. Он что, начал думать категориями психа?       — Эй! Красавчик! — кто-то окатил его запахом водки и колы сквозь кривую усмешку.       Он привычно улыбнулся на автомате и протиснулся ещё на шаг, цепляясь взглядом за барную стойку как за берег.       — Ты за ангелочком? — бармен с рукавами из татуировок кивнул на спину, что лежала на стойке, обнимая воздух.       — Я за… — горло подкосилось. — За ним.       Мужчина скользнул по нему взглядом, и безэмоционально выдал чек длиной как список претензий Минхо. В графе сумма стояла цифра, от которой внутренний счётчик новых кроссовок тихо сдох. Чонгук достал карту. Пластик ударился о терминал, и звук «одобрено» прозвенел как слабый гонг.       — Заберёшь? — Бармен протянул ему телефон. — Или попросить охрану донести? Могу вызвать такси до рая, — и усмехнулся.       — Заберу, — сухо бросил Чонгук. — Спасибо, что не вызвали «по-хорошему по-плохому».       — Да не за что, — мужчина пожал плечами. — Поругались, что ли?       Проигнорировав вопрос, Чонгук уже тянулся к Минхо, ловя за локоть и пробуя перетянуть со стула, когда со спины кто-то коснулся его собственного плеча.       — Чонгук? — Дохён приветливо улыбался, держа в руке бокал чего-то светлого. — Вот где бы мы ещё встретились?!       — Добрый вечер, — он коротко кивнул, сцепляя пальцы крепче на руке Минхо и мечтая раствориться от стыда прямо на месте. — Простите… у меня тут дело.       — Вижу, — взгляд дизайнера коротко соскользнул на опущенную голову спящего и вернулся обратно. — Нужна помощь?       — Спасибо, справлюсь, — он виновато улыбнулся, желая завершить разговор до того, как тот перерастёт во что-то, что на утро Дохён будет помнить как «ну нет, такие знакомые мне не нужны».       — Слушай, я как раз хотел тебе звонить, — парень чуть наклонился, чтобы перекричать музыку, — а ты сегодня сам пришёл. Мне кажется, это знак. Может, пусть твой парень поспит ещё, а мы поболтаем?       «Твой парень». Слова легли на язык металлическим привкусом как ложка стоматолога. Чонгук поморщился внутри.       — Он не мой парень, просто знакомый.       — Как скажешь, — Дохён улыбнулся. — Бросай своего знакомого и пойдём. Поверь, то, что я скажу, тебе понравится!       — Давайте как-нибудь… в другой раз. Мне нужно домой.       — Пять минут, — подмигнул тот, показывая на боковой коридор, где свет сменял стиль с неоново-жёсткого на топлёно-молочный. — Пока твой друг приходит в себя. Хочешь, наши ребята посидят с ним. Никто не тронет. Я обещаю. А после отвезём вас, куда скажешь. Мне правда надо тебе кое-что показать!       Чонгук ещё секунду держал взгляд на лице Дохёна, пытаясь понять, забота это или видимость. И на мгновение ему стало жалко самого себя. За последние недели он так привык к человеку, который называет вещи своими именами, что теперь чужие «мягкости» резали ухо.       — Хорошо, — кивнул он наконец. — Думаю, на пять минут я могу задержаться.       — Вот и отлично! Пойдём. Там реально тише.       — Я присмотрю. — Бармен перекинул взгляд с одного на другого. — Но если он блеванёт мне на «Армани», я с вас возьму за химчистку.       — Спасибо.       Они двинулись в сторону коридора. Толпа на секунду сгустилась, потом расступилась, будто у Дохёна был встроенный «рассеиватель». Свет сменил цвет. Шум упал до приятного гула, и впервые стало возможно услышать собственные мысли. Где-то в глубине зала за стеклянной перегородкой блеснула вспышка и чей-то силуэт со знакомым профилем вполоборота.       — Расскажи мне про свой город, — дизайнер приобнял его за плечи, пока они шли. — Как ты его рисуешь. И почему.

***

      В полумраке конференц-зала Тэхён провел рукой по гладкой поверхности стола. На экране присланный Хосоком проект. Его проект. Несомненно. Каркас, функциональность элементов — всё сшито по его выкройке. Но поверх — чужие швы. В местах, где он намеренно оставлял чистую плоскость для дыхания, кто-то вплёл живую вязь. Колонны с едва уловимыми завитками, будто направляющими поток воздуха и света, закручивая их вдоль оси. Переходы не просто сопряжены, а мягко «облизаны», и на стыках нет его прежней жёсткой линии, только радиус. На фасаде зелёные вкрапления, как если бы листва просочилась сквозь стекло.       Любой другой сказал бы, что это просто попытка прикрыть плагиат косметикой, но Тэхён знал: это не косметика, а почерк. Линия, у которой свой темп и дыхание. Лёгкий сдвиг в радиусе на 3–4%, характерная «неуверенная уверенность» в первом витке, когда рука ещё ищет траекторию, но уже знает, куда попадёт второй.       Тэхён видел эти линии.       Не на экране. На бумаге. Там, где даже узоры иногда превращались в хаос. Так рисует…       Стоп. Он зафиксировал эту мысль на входе и тут же выставил барьер. Подтверждающее искажение — базовая ошибка. Похожесть не равна причинно-следственной связи. В городе сотни архитекторов, десятки талантливых рисовальщиков, тысячи органических мотивов. Биоинспирированная окраска — это тренд последних лет. Сходство мотивов — вероятно. Подмена авторства — нет доказательств.       Тэхён мысленно составил таблицу в три колонки: случайное пересечение, универсальная школа, целенаправленное заимствование. Только взгляд всё равно возвращался именно к тому месту, где чужая вязь ложилась на его идеальную прямую. Именно эти «позвоночники листвы» на колоннах он видел краем глаза над чужим плечом в переговорной, когда совещание скатывалось в пустой шум. Тогда не придал значения. Тогда это было просто движение руки на бумаге рядом. Сейчас — это якорь.       Он сжал пальцы на кромке стола, доводя ощущение до физиологии. Факт: он знает, что Чонгук рисует. Факт: он ни разу не просил показать что. Факт: он не имеет права строить выводы только по корреляции двух сигналов: органика в файле и органика в блокноте. Выводы строятся на данных, а не на отражениях в памяти.       Ему нужно увидеть эскизы.       Нужно сопоставить ритм линии, ширину штриха, характер нажима. У каждого рисующего своя «частота», скорость дуги, коэффициент дрожания и характерные ломки на поворотах. Это измеримо. Это можно сравнить.       — Заблокировать доступ к файлу проекта для всех сотрудников, кроме меня, — пальцы отлипли от столешницы, оставив на дереве едва заметные следы. Слишком сильно. Слишком по-человечески. — Проверьте все камеры видеонаблюдения на аномальные действия сотрудников и подготовьте документы на иск о нарушении авторских прав.       — Будет сделано, — начальник службы безопасности кивнул, тут же направляясь к выходу.       — Утром свяжусь с юридическим отделом, — Чимин так и не поднял головы от планшета, продолжая просматривать выгруженные логи.       — Господин Ким, — Минджи перевела взгляд с помощника на него, — при всём уважении, но вы не думаете, что утечка произошла с вашего личного компьютера?       — Доступ к моему ноутбуку есть только у меня и у Чимина, — ответ прозвучал слишком быстро, ведь он знал, о чём именно говорит секретарь.       — А когда вы дома?       Внутри тут же отозвалась уже знакомая физическая тяжесть, которую он классифицировал как «внешнее давление». Не тревога. Не страх. Давление. Как если бы система пыталась удержать от срыва внутренний мост. И сейчас этот мост трещал: на слове «доверие». Тэхён не умел им пользоваться. Он пользовался верификацией. Доверие — это пустая переменная, которую заполняют эмоциями. Верификация — это цифры и факты.       Ему нужна верификация.       Он коротко кивнул Чимину, что наконец поднял взгляд и, дав ещё несколько указаний отделу безопасности, спустился на парковку.       Ночной город пропустил сквозь себя без приключений, отражая в лобовом стекле шеренги огней, что рождались и умирали, пока он не моргал. Тэхён не любил ускоряться, но сейчас счёл это рациональным. Чем быстрее он окажется в квартире, тем быстрее трансформирует неизвестную переменную в известную. Тем меньше времени его система будет жить в состоянии суперпозиции.       Дверь за спиной закрылась с едва слышным щелчком, но сейчас в абсолютной тишине этот звук прозвучал как выстрел. Тэхён замер в прихожей, фиксируя отсутствие. У порога не было кед, брошенных, как обычно, как попало, не было того визуального шума, к которому он привык за последние недели. Сколько нужно времени, чтобы полить алоэ?       Телефон лёг в ладонь сам. Большой палец завис над контактом «Чонгук». Ему казалось рациональным позвонить: уточнить локацию, синхронизировать планы, сократить неопределённость. Услышать его голос.       — Один… два… три… — закрыв глаза, Тэхён сделал глубокий вдох. — Сто двадцать один… сто двадцать…       Дверь щёлкнула электронным замком и распахнулась.       — Я дома, — голос ворвался вместе с прохладным воздухом. — Ох… — Чонгук шагнул внутрь и затормозил, заметив его в полутьме. — Напугали, блин, — он улыбнулся, прижав ладонь к груди. — Простите, я немного задержался. Пришлось заехать кое-куда… забрать одного человека. Устал жуть. Ян, ты скучал? — Консультант кинул взгляд на робота и тут же снова повернулся к Тэхёну: — А как у вас дела? Как прошла встреча с инвесторами?       Тэхён на долю секунды задержал взгляд на взлохмаченных волосах. Внутренний логгер предложил три алгоритма: А) задать вопрос о местонахождении, Б) задать вопрос об эскизах, В) дать отчёт по сегодняшнему расписанию. Он выбрал самый безопасный.       — Эффективность — восемьдесят пять процентов, — он непроизвольно поморщился, уловив запах чего-то грязного и алкогольного. — Базовые протоколы согласованы, дополнительные в работе. Риски обозначены.       — Я рад, — Чонгук прислонился к косяку. — А вы… — консультант внезапно замолчал, смотря на него так, словно пытаясь рассмотреть что-то под кожей. — Вы в порядке?       Тэхён смотрел на него, и внутри него шла война.       Слова звучали искренне. Расслабленная поза, интонация и мимика говорили о привычной открытости, но стоящие перед глазами мягкие линии, запах, что определённо не принадлежал самому консультанту, недавняя ложь о встрече с друзьями. Какова вероятность, что человек перед ним только что продал его труд конкуренту, а теперь спрашивает об успехе?       —… Если данные ушли, то только через физический носитель или прямой доступ к терминалу с высшим приоритетом.       «Спроси». Система, обычно бесстрастная, подала редкий, почти человеческий импульс.       Но язык не слушался.       — Тебе… — Тэхён на секунду сменил местоимение и вернул обратно. — Вам нравится работать здесь? — вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого. — Со мной. Вы удовлетворены нашим сотрудничеством?       — Странный вы человек, — Чонгук заморгал, а на лице мелькнули удивление, смех и что-то… тёплое. — Если честно, иногда вы действительно пугаете. Иногда я хочу кинуть тапком в ваш этот «коэффициент плотности ткани». Но… да. Нравится. Потому что вы не играете. Вы можете быть неудобным, слишком прямым, слишком ровным, но вы — честный. И рядом с вами… — Он пожал плечами и улыбнулся чуть шире. — Почему-то безопасно. И вы…       В груди что-то чуть сдвинулось. Не боль и не облегчение. Скорее, как если бы в конструкции появилась новая опора, и нагрузка распределилась иначе.       — Принято, — Тэхён коротко кивнул. — Время позднее. Рекомендую сон. Эффективность системы восстанавливается во сне лучше, чем от сахара.       — Я и без сахара как варенье, — Чонгук рассмеялся, провожая его взглядом. — Спокойной ночи, господин Ким.       Тэхён остановился в дверях своей комнаты.       — Спокойной ночи, Чонгук, — произнёс он, и чужое имя вдруг потяжелело в воздухе.       Дверь закрылась с привычным мягким щелчком. Он стоял в темноте секунду, две, освобождая лёгкие от лишнего. Завтра он спросит. Завтра он увидит. Пусть сегодня будет «с вами безопасно». Сегодня — две подставки на столе и две кружки в шкафу, чтобы система не рассыпалась.