Моя травница

      Ночной туман окутал стены Внешнего двора, превращая высокие пагоды в размытые тени, угрожающе нависшими над тихими садами. Маомао осторожно переступала через камни на тропе, стараясь не шаркать подошвами обуви, хотя знала, что сегодня, в этой части дворца, охрану намеренно отвели дальше, чем обычно. Привычка — бессмысленная сейчас, но всё равно необходимая. Кто знает, что может случиться, пока она шастает там, где ей однозначно быть запрещено.       Травница поправила ворот ханьфу, ощущая, как под пальцами холодеет кожа, и наконец заметила едва различимый свет в окне одного из павильонов. Жэньши ждал её, как и всегда, отбросив маску обычного (но такого привлекательного) евнуха, становлясь обычным мужчиной, чья ноша обязанностей стала слишком тяжёлой для одной пары плеч.       Маомао юркнула внутрь и сразу почувствовала знакомый запах: смесь сандалового дыма и лёгкого аромата лекарственных трав, которые она сама приносила ему в прошлый раз. Жэньши сидел у низкого стола, заваленного свитками, но, стоило ей переступить порог, как он поднял голову, и в его глазах мелькнуло нечто, от чего сердце юной травницы пропустило удар. Не то «неземное сияние», коим он ослеплял придворных дам, а скорее вялый отблеск внутреннего огня, в котором смешались усталость, облегчение и ненасытная жажда.       — Ты снова опоздала, — тихо сказал он, поднимаясь и делая шаг ей навстречу; его длинные шёлковые подолы одежды зашуршали по полу, словно сухие листья на ветру.       — Официально я нахожусь в лазарете, господин, — ответила Маомао, склонив голову в коротком поклоне. — Если я буду слишком быстро носиться по коридорам посреди ночи, это вызовет вопросы, на которые ни у вас, ни у меня нет желания отвечать.       Жэньши не стал дожидаться окончания её очередной практичной тирады и сократил расстояние между ними, положив руки ей на плечи. Его ладони отдавали жаром даже сквозь ткань, и Маомао почувствовала, как напряжение, что она носила в себе весь день, начинает медленно таять. У него всегда такие горячие руки. Противовес её холодным, словно у мертвеца, ладоням.       Он притянул её к себе, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая аромат горькой полыни и дыма аптекарской печи. Травница не сопротивлялась.       Их отношения были чем-то, что не поддавалось логике, которой так дорожила Маомао. Она — дочь травника из Квартала удовольствий, бывшая служанка, знавшая цену каждому корешку и растению; он — человек, чьё истинное имя и статус могли изменить ход истории всей империи. Между ними зияла пропасть, заполненная дворцовым этикетом, политическими интригами и ожиданиями всей империи. И всё же здесь, в полумраке небольшого кабинета, эта пропасть казалась лишь иллюзией, которую можно было проигнорировать, пока не встало солнце.       Жэньши отстранился лишь на мгновение, чтобы взглянуть травнице в лицо; его пальцы осторожно коснулись её щеки, медленно очерчивая линию челюсти. Маомао увидела тёмные круги под его глазами и то, как крепко сжаты его губы, когда тот не пытается улыбаться для толпы. Она протянула руку и развязала тяжёлую верхнюю накидку, позволив плотной ткани упасть на пол бесформенной грудой. Он не мешал ей, закрыв глаза и сделав глубокий вдох, словно наконец смог набрать в лёгкие воздух после долгого пребывания под водой.       Жэньши выглядел измождённым — не столько физически, сколько от постоянной необходимости держать лицо перед Императором, наложницами и бесконечными чиновниками, каждый из которых пытался выторговать себе хотя бы крупицу его благосклонности.       Он обхватил её худое лицо ладонями, большими пальцами поглаживая скулы, и Маомао почувствовала, как её внутренние стены покрываются трещинами. Она знала, что эти ночные визиты — путь в никуда, но каждый раз, когда Жэньши вот так касался её лица, это осознание потихоньку растворялось, не оставляя после себя и следа.       — Вы снова загружаете себя работой до такого состояния, что скоро ваши глаза будут похожи на глаза дохлой рыбы, — заметила Маомао, мягко отстраняя его руки, чтобы развязать пояс его внутреннего халата.       — Нахалка, — улыбнулся он, прищурившись.       Её движения были точными и привычными, лишёнными той застенчивости, которую обычно ожидали от девушек её возраста. Она не видела смысла в лишнем трепете, когда речь шла о человеке, чьё тело она знала почти так же хорошо, как и действие самых сильных седативных средств в своём арсенале. Её пальцы уверенно скользили по ткани, пока он стоял неподвижно, позволяя ей прикасаться к себе. Жэньши выдохнул, опуская плечи, не скрывая той усталости, которую не мог показать даже самым верным подчинённым вроде Гаошуня.       Когда последний слой тяжёлой одежды оказался на полу, он осторожно перехватил её запястья, притягивая Маомао ближе к себе, пока между ними не осталось ни единого лишнего сантиметра пространства.       — Ты всегда такая спокойная, — прошептал он, и его голос, обычно мелодичный, звучал как кошачье мурлыканье. — Иногда мне кажется, что даже если бы этот дворец начал рушиться, ты бы просто проверила, не побились ли твои горшки с лекарствами, и пошла дальше.       Маомао подняла на него взгляд, замечая, как в полумраке его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Она знала, что он преувеличивает, но в его словах всё же была доля истины: холодный разум всегда помогал ей выживать там, где другие тонули в эмоциях. И сейчас, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань, она позволила себе короткую, едва заметную улыбку, предназначенную только ему.       — Если бы дворец рушился, я бы прежде всего подумала, не начался ли государственный переворот, — ответила она, игнорируя его попытку вывести её на откровенность. — А теперь садитесь, господин. Напряжение в вашей шее скоро станет причиной хронической головной боли, а мне совсем не хочется тратить редкие ингредиенты на ваши прихоти.       Жэньши послушно опустился на мягкие подушки, разбросанные у низкого столика, и Маомао устроилась позади него. Её маленькие, но сильные пальцы впились в затвердевшие мышцы у основания его шеи, заставив Жэньши издать звук, балансирующий на грани между стоном боли и вздохом облегчения. Маомао действовала методично, разминая забитые точки с той же тщательностью, с какой растирала травы в ступке. Но на этот раз в её движениях было меньше клинической отстранённости и больше скрытой нежности, которую она сама боялась признать. Под её прикосновениями напряжение медленно отступало, растворяясь в тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием свечей и их неровным дыханием.       — Тебе стоило бы брать за это деньги, — пробормотал Жэньши, откидывая голову назад так, что она упёрлась в плечо Маомао. Его шёлковистые волосы щекотали ей шею, а тепло тела просачивалось сквозь тонкие слои одежды, создавая обманчивое ощущение безопасности. — Во дворце нашлось бы немало желающих заплатить золотом за такие руки.       — Не говорите глупостей, — фыркнула она, не отстраняясь и продолжая массировать его плечи. — Если я начну прикасаться к другим мужчинам в этом дворце, меня, скорее всего, накажут за непристойное поведение или обвинят в колдовстве. Да и зная вас, Жэньши-сама, ревность сожрёт вас изнутри.       После этих слов в комнате повисла тяжёлая тишина. Жэньши резко развернулся, перехватив её запястья прежде, чем она успела отстраниться, и решительно притянул к себе. Маомао не сопротивлялась, позволяя ему усадить себя на колени, хотя трезвый голос разума в её голове уже начинал ворчать о нарушении всех возможных норм приличия и смертельной опасности быть замеченными в такой позе.       — И ты абсолютно права, травница, — глядя ей в глаза, сказал он. — Я не потерплю наглости, чтобы кто-то хотя бы подумал о том, чтобы к тебе прикасаться.       Жэньши поднёс её ладонь к своим губам, целуя огрубевшую от работы кожу на подушечках пальцев — там, где остались мелкие шрамы от дробления жёстких стеблей и едва заметные пятна от соков растений, въевшихся слишком глубоко. Этот жест был настолько интимным и наполненным нежностью, что Маомао почувствовала, как жар приливает к щекам, вытесняя её напускное равнодушие. Для всего мира эти руки были руками простой служанки — грязными и недостойными внимания, но Жэньши касался их так, словно держал самый редкий цветок, распускающийся лишь раз в столетие.       — Иногда я ненавижу это, — прошептал он, не отводя взгляда от её ладони, сжимая так, словно единственный якорь, удерживающий его в этом мире. — Ненавижу, что мы вынуждены прятаться в тенях, как преступники. У меня есть власть, позволяющая решать судьбы людей одним взмахом кисти, но я бессилен сделать самую простую вещь — открыто взять тебя за руку во время прогулки по саду.       Маомао осторожно высвободила пальцы, чтобы положить ладонь ему на грудь, чувствуя бешеное биение сердца под тонкой тканью нижней одежды. Она осознавала опасность этих слов: они дарили пустую надежду, отравлявшую душу быстрее мышьяка, ведь реальность жестока и обладает неизменной конструкцией, которую не могли разрушить даже самые искренние чувства.       — Вы знаете правила игры не хуже меня, Жэньши, — тихо ответила она, впервые за вечер назвав его по имени без титулов. — Ваш статус это золотая клетка, из которой нет выхода, а я всего лишь травница, случайно оказавшаяся рядом. Если мы попытаемся изменить правила, нас раздавит механизм империи, и от этого не выиграет никто.       Жэньши горько улыбнулся. Во взгляде застыла боль человека, имеющего всё и одновременно ничего. Он наклонился вперёд, упираясь лбом в её лоб, и закрыл глаза, словно пытаясь отгородиться от несправедливого мира за стенами павильона.       — Я знаю, Маомао, я знаю, — выдохнул он, и его дыхание обожгло ей губы. — Но позволь мне хотя бы на мгновение представить, что всего этого не существует. Что я — не младший брат Императора, не Лунный Принц, а обычный мужчина, способный любить свою женщину без страха, что завтра её отберут или казнят.       Он накрыл её губы своими. Сначала осторожно, медленно, смакуя этот миг. Его поцелуй не имел ничего общего с теми страстными сценами из дешёвых романов, коими зачитывались наложницы; он был наполнен отчаянием, нежностью и горечью. Маомао ответила, запустив пальцы в его длинные волосы, позволяя себе раствориться в этом ощущении, забыть о работе, интригах и завтрашнем дне, что неизбежно наступит и снова разведёт их по разные стороны баррикад.       Поцелуй стал глубже, вытягивая воздух из лёгких, и Маомао ощутила, как мир вокруг сузился до крошечного камерного пространства, в котором существовали только они двое. Жэньши потянул её на себя, и они вместе рухнули на разбросанные подушки, запутываясь в слоях шёлка, внезапно превратившиеся в лишнее, раздражающее препятствие. Его руки, обычно такие сдержанные в жестах на людях, теперь нахально и по-собственнически блуждали по её телу, изучая каждый изгиб с настойчивостью, граничащей с одержимостью. Он словно пытался запомнить её на ощупь, будто боясь, что она может вот-вот исчезнуть.       «У Его Высочества есть привычка сильно привязываться к тому, что ему нравиться», — вспомнились слова госпожи Суйрэн. — «Но к сожалению, для человека в его положении иметь что-то «любимое» очень опасно. Если люди увидят, что для него что-то важно, они используют это против него».       Она была чертовски права.       Жэньши целовал травницу так, словно хотел впитать её в себя, спрятать глубоко под кожей, где никто — ни враги, ни чиновники, ни даже сам Император — не смог бы её найти. Его горячие ладони резко, почти грубо скользнули под ткань её нижней одежды, заставив Маомао выгнуться дугой и судорожно вдохнуть прохладный воздух. Прикосновения Жэньши напоминали хаос, бурную реакцию двух несовместимых элементов, при соприкосновении неизбежно вызывающие взрыв. Он дрожал, прижимаясь к ней всем телом, и в этом неконтролируемом действии, передававшемся ей через соприкосновение кожи, она считывала безмолвную мольбу не оставлять его наедине с холодным блеском его золотой клетки.       Маомао прекрасно понимала, что прямо сейчас, в этой темноте, она становится той самой уязвимой точкой, куда однажды враги направят острие отравленного кинжала, но, ощущая тяжесть его тела на своём и вкус его губ — солоноватый и терпкий — Маомао позволила себе роковую ошибку: перестать анализировать. Её руки, привыкшие к точным, почти хирургическим движениям, теперь хаотично блуждали по его спине; ногти царапали дорогой шёлк, ища опору в этом эмоциональном шторме.       Если их связь — это медленный смертельный яд, то впервые в жизни она не хотела искать противоядие, предпочитая испить эту чашу до дна здесь и сейчас, пока неумолимый рассвет не превратит их вновь в дегустаторшу и евнуха.       — Ты сводишь меня с ума, травница, — на выдохе произнёс Жэньши, прижавшись к её лицу щекой. От этих слов сердце Маомао пропустило удар. — Твои руки чудесны, твоё тело чудесно, ты сама… чудесная.       — Вы какой-то мазохист, Жэньши, — смущённо произнесла она.       — Ты только моя.       — …с такими то вкусами в женщинах.       — Я люблю тебя.       — И я вас… тоже.       Каждое прикосновение ощущалось словно немой, отчаянный диалог, где боль превращалась в острую, почти болезненную сладость. Маомао чувствовала тяжесть его тела, слышала его сбивчивое, хриплое дыхание у своего виска и на мгновение позволила себе поверить в ту иллюзию, которую Жэньши так стремился создать. Здесь, в темноте, не существовало императорского двора, правил, обязательств. Были лишь мужчина и женщина, пытавшиеся раствориться друг в друге, чтобы заглушить страх перед неизбежным рассветом.       Жэньши жадно целовал её, касаясь губами шрамов на её руках, линии ключиц, ямки на шее. Он двигался в ней с той же самоотдачей, с какой управлял делами дворца, но сейчас его власть не имела значения — он полностью зависел от её реакции, от её тихих выдохов. Маомао ответила, обхватив его плечи, и её ногти слегка впились в его кожу. Всё это ощущалось как действие сильного наркотика: разум затуманивался, логика отошла на второй план, уступая место горячей близости.       Тишину комнаты нарушали лишь звуки их тел, дыхания и шелест тканей. Время для них остановилось. Они любили друг друга с нежностью и горечью, прежде чем холодный этикет вновь воздвигнет между ними стену. И в этот миг, когда Жэньши, окончательно потеряв контроль, прижал её к себе в последней, самой яркой вспышке, Маомао поняла, что эта тайна — самый опасный яд в её коллекции. Только вот она давно уже не ищет от него снадобья.

***

      Рассвет подкрался предательски тихо, разбавляя густую темноту комнаты серыми пятнами, просачивавшимися сквозь рисовую бумагу ставней. Свечи давно догорели, оставив после себя лишь застывшие лужицы воска и тонкий шлейф дыма, смешанный с ароматом благовоний. Маомао лежала неподвижно, прислушиваясь к ровному, но тяжёлому дыханию Жэньши рядом. Он спал беспокойно, даже во сне не отпуская её: его рука властно лежала на её талии, словно он пытался приковать её к постели и не позволить реальности забрать её обратно.       Каждое такое утро было маленькой казнью. Маомао осторожно, миллиметр за миллиметром, начала высвобождаться из его объятий. Холодный воздух предрассветного часа хлестнул по обнажённой коже, словно плеть, заставив тело покрыться мурашками, но этот физический дискомфорт — ничто по сравнению с тяжестью, вновь опустившейся ей на хрупкие плечи. Жэньши зашевелился, что-то невнятно пробормотал и потянулся рукой в пустоту, где она была всего мгновение назад. Его брови нахмурились, и даже во сне на лице проступило выражение детской обиды.       Маомао замерла, сидя на краю постели и глядя на него. В этом тусклом свете, без роскошных одежд и шпилек, с растрёпанными по подушке волосами, он выглядел пугающе уязвимым. Его красота была его проклятием — ядовитым цветком, привлекающим насекомых, готовых разорвать лепестки ради сладкого нектара власти. Она протянула руку, желая коснуться его щеки, разгладить складку между бровями, но вовремя остановила себя. Одно лишнее прикосновение могло разрушить ту хрупкую стену самоконтроля, которую она с таким трудом возводила с нуля каждое утро.       Травница поднялась и начала одеваться. Движения были быстрыми, механическими, отработанными до автоматизма. Натянуть нижнюю одежду, затянуть пояс, поправить ворот — напоминало облачение в доспехи перед выходом на поле боя. Маомао собрала волосы в привычную простую причёску, проверяя, не осталось ли на шее следов его прикосновений или запаха благовоний, что могли бы выдать её чуткому носу какого-нибудь евнуха или служанки.       — Ты уже уходишь? — его голос прозвучал хрипло и тихо, разбавляя тишину комнаты.       Маомао вздрогнула, но не обернулась, продолжая расправлять складки на юбке. Она знала, что если сейчас посмотрит ему в глаза, то не сможет уйти, а остаться означало бы подписать приговор им обоим.       — Солнце скоро взойдёт, господин, — ровно ответила она, и в её тоне не было ни намёка на бурю эмоций, бушевавшую внутри. — Стража сменяется через четверть часа. Если меня увидят у вашего павильона в такое время, пойдут слухи. А слухи во Внутреннем дворе распространяются быстрее чумы.       Она услышала, как зашуршали простыни — Жэньши сел на постель.       — Маомао, — позвал он, и в одном этом слове было столько мольбы, что ей пришлось прикусить губу до боли, дабы сохранить спокойное выражение лица. — Когда мы снова…?       Она наконец обернулась. Жэньши сидел, опустив ноги на пол; его роскошные волосы ниспадали на лицо, скрывая выражение глаз, но напряжённая поза говорила сама за себя. Он выглядел как человек, у которого отнимают единственный источник кислорода.       — Я приду, когда смогу, — сухо сказала травница, подходя к двери и приоткрывая её, проверяя обстановку снаружи. — У вас сегодня встреча по вопросу налоговой реформы, а мне нужно подготовить новую партию мазей для старшей наложницы Лишу. Сосредоточьтесь на работе, господин. До встречи.       Она выскользнула в коридор прежде, чем он успел что-то ей сказать, и бесшумно заперла за собой дверь.       Путь обратно в лазарет был сплошной игрой в прятки. Туман сегодня густой и влажный; он оседал каплями на волосах и одежде, помогая ей слиться с серостью стен. Маомао двигалась быстро, выбирая наименее людные тропы, проходя мимо угольных складов и задних дворов кухонь, где уже начинали суетиться слуги, разжигая печи. Никто не обращал внимания на маленькую фигуру в простой одежде, спешащую по своим делам, — ещё один безымянный муравей в огромном муравейнике.       Добравшись до своей комнаты, она рухнула на жёсткую постель, даже не раздеваясь. Сердце колотилось так сильно, что пульсация отдавалась в висках. Она закрыла глаза — и перед внутренним взором снова возникло его лицо: искажённое страстью, а затем болью разлуки.       Вскоре, Маомао поднялась назад, заставляя себя двигаться, и подошла к умывальнику, плеснув в лицо ледяной водой, пытаясь смыть не только остатки сна, но и фантомное ощущение чужих губ на своей шее. Холод подействовал отрезвляюще, возвращая её мысли в привычное, аналитическое русло, где у каждого действия была причина, а каждый результат можно было просчитать заранее. Она посмотрела на своё отражение в тусклом бронзовом зеркале: оттуда на неё смотрела всё та же девушка с веснушками и равнодушным взглядом, которую знали все во Внутреннем дворе, но теперь в уголках её глаз залегла тень, которую не могла скрыть никакая косметика.