Fake love

Прошёл год с небольшим. Или вечность. Кто теперь разберёт? Время в этой жизни не текло, оно гнило, как забытая еда в холодильнике. Стив снимал крошечную комнату в коммуналке на отшибе города: стены такие тонкие, что по ночам слышно было каждое дыхание соседей: то стон, то мат, то слёзы. Он вышел из центра семь месяцев назад, и с тех пор каждый день ощущался как медленный удар молотком по виску. Мать умоляла вернуться домой, голос в трубке дрожал, как будто она боялась, что он услышит, как она плачет. Он сказал «нет». Коротко, глухо, потому что не мог вынести её взгляда, полного той невыносимой жалости и любви, которую он уже не заслуживал. Отец молча перевёл денег на первый месяц и исчез из жизни, как будто сына больше не существовало. Теперь Стив мыл посуду в забегаловке по ночам: скрёб жирные тарелки под гудение старого вентилятора, пока руки не немели, а в голове не оставалось ничего, кроме звука воды и собственного сердцебиения. Неровного, усталого, будто оно помнило каждый укол и каждый раз, когда Билли шептал «принцесса». Он выполнял базовый минимум, чтобы не сдохнуть: просыпался, запихивал в себя что-то из банки, шёл на смену, возвращался в эту дыру, где матрас проваливался, а на стене трещина казалась ему кривой улыбкой Билли. Той самой, от которой когда-то всё внутри переворачивалось. Курил в потолок, смотрел, как дым висит, тяжёлый и неподвижный. Не думал. Не ждал. Потому что ждать — значит каждый день просыпаться с ножом в груди. В центре к нему приходил Томми дважды. Первый раз был с неловкой улыбкой, пакетом чипсов и фальшивой бодростью: «Всё наладится, брат, держись». Стив кивал, смотрел в окно, где дождь бил по стеклу, как будто хотел пробить его насквозь. Второй раз он пришёл через месяц. Сел напротив, закурил тайком и сказал тихо, почти шёпотом. — Стив… Билли пропал. Уже больше года. Никто не видел. Говорят, те ребята с долгами… или уехал. В любом случае… Его нет.   Слова упали, как камень в воду. Внутри что-то лопнуло громко и необратимо. Голоса вернулись мгновенно, хором:  *Он не вернётся. Никогда. Ты один. Ты ничтожество. Ты его убил.*  Стив зарычал, вскочил, кинулся через стол, пальцы сомкнулись на шее Томми. Орал, не узнавая собственный голос. — Заткнись! Он вернётся! Он обещал! Он меня любит!   Санитары оттащили, вкололи что-то. Томми встал, отряхнулся, посмотрел на него с ужасом и жалостью.   — Извини, брат…   Больше он не приходил. Никто не приходил. Только мать звонила раз в неделю, голос дрожал, полон надежды, которую Стив уже не мог вынести. Он сбрасывал. Каждый раз. На встречи анонимных наркоманов он ходил по принуждению, иначе снова центр. Сидел в круге стульев в подвале церкви, где пахло дешёвым кофе и чужим потом, слушал истории про «дно» и «восстание». Когда приходила его очередь, говорил механически, без эмоций. — Привет, я Стив, я наркоман.   И молчал. Там он увидел Робин. Странная девчонка: короткие волосы, круглые очки, джинсовка в нашивках групп, которых он никогда не слышал. Она села напротив, уставилась своими огромными глазами и сказала прямо. — Ты выглядишь как герой из «Заводного апельсина», только без апельсина.   Стив не ответил. Но она не отстала. После встречи подошла. — Эй, Стив, пошли прогуляемся. А то ты как зомби.   Он пошёл, потому что сил сказать «нет» уже не было. Она болтала без умолку: про странные фильмы, где все умирают под дождём; про инди-группы, что поют про эльфов, королей и потерянные миры — «Слушай, Blind Guardian, это как Толкин под метал, это спасает». Стив молчал, но слушал. Теперь она звонила каждое утро. — Эй, овощ, встал? Не забудь поесть, пожалуйста.   Писала по вечерам. — Смотри, «Donnie Darko», про время и кроликов. Тебе понравится, обещаю.   Звала играть в D&D. — Будешь эльфом-воином, или просто посидишь, посмотришь, как мы спасаем мир от драконов. Не молчи, Стив, просто приходи.   Он отказывался. Она не обижалась. Провожала до самой халупы после встреч, стояла у двери в темноте. — Не дури сегодня, ладно? Завтра увидимся.   Она никогда не спрашивала про Билли. Не лезла в душу. Просто была рядом. Упрямая, громкая, живая. Как единственный якорь в этом бесконечном чёрном океане. Стиву всё ещё было больно… Так больно, что иногда казалось, будто сердце вот-вот разорвётся прямо в груди. Каждую ночь он ложился и думал: *Он не вернётся*. Это жгло сильнее любой ломки, сильнее любого отходняка. Он взял в долг у своего организма слишком много, и теперь, расплачивался каждым вдохом, каждым ударом сердца, каждым взглядом в пустоту. Никто больше не сможет заполнить эту чёрную дыру внутри. Никто не будет Билли. Никто не сможет так смотреть, так держать, так уничтожать и при этом казаться единственным смыслом существования. Не ждать — значит суицид. Просто лечь и не встать. Просто сдаться окончательно. Но Робин не давала ему утонуть до конца. Её звонки, смс, её «эй, пошли в парк, там листья как в фэнтези», её упрямое «не дури» — это было как ладонь, которая мелькает где-то над толщей чёрной воды. Он всё ещё тонул: в воспоминаниях о зависимость, которая не ушла, а просто затаилась в костях и ждала своего часа, в воспоминаниях о Билли... Стив всё на том же дне: халупа, посуда, сигареты, пустота, которая кричала громче любого голоса. Но где-то наверху, сквозь мутную толщу, эта ладонь протягивалась. Настойчивая, без жалости, просто «держись, идиот». И Стив иногда хватался за неё. Не за жизнь. За неё. За крошечный, почти невидимый проблеск, который не обещал спасения, но не давал захлебнуться прямо сейчас. Пока.