Лирический субъект

      1 сентября. Для кого-то этот день действительно праздник. А для тех, кто познал все прелести школы, — одна лишь печаль. Наверное, если у любого ученика спросить: хочешь в школу или ещё три месяца лета? — большинство выберет лето. Я смотрю на нынешних детей и удивляюсь: даже детсадовцы в школу не горят желанием идти, да и садик их не тянет. Лишь телефон или планшет требуют, сами днями напролёт дома сидят.       Благо я застала то время, когда гаджеты только появлялись, но в детстве мы ещё гуляли на улице, играли в игры, что-то придумывали с друзьями. Когда играли в палки или в дочки-матери, качали на качелях кукол и хвастались ими, если мама покупала новую — прям как из рекламы. Тогда и в садиках мы твердили, что хотим в школу. Потому что в саду скучно, а школа — это что-то такое взрослое, таинственное. Приятно осознавать, что детство было именно таким — живым. Помню, как я была счастлива, когда поступила в первый класс. Какой я чувствовала себя взрослой!       Сейчас для меня первое сентября — ни праздник, ни горе. Я отношусь к нему нейтрально — всё равно повлиять не могу. Даже если бы мне дали выбор: школа или дополнительное лето, я бы выбрала школу. Понимаю: какой бы она ни была, она даёт знания, а это важный этап. Но я стараюсь смотреть на школу и с позитивной стороны. В школе проходят те самые дни, когда ты каждый день проводишь с уже знакомыми людьми, когда учителя с годами становятся роднее, и класс становится почти семьёй. Какой бы скучной школа ни казалась, по мнению многих, она в этом не виновата. Это просто здание, учреждение. А characterised её те, кто в ней работает и учится.

***

      Утро началось с будильника. Благодаря подработке я не отвыкла от этого малоприятного звука и режим не сбила, хоть и просыпалась позже шести. Как всегда, выполнила все утренние процедуры и направилась на кухню, где судорожно готовила мать. Она с кем-то разговаривала по телефону — скорее всего по работе, судя по обрывкам про бумаги и начальство. Моя порция уже стояла на столе, ещё дымилась. Я люблю, когда мама готовит, и обрадовалась, что сегодняшняя готовка выпала на первое сентября — хоть какая-то радость от этого дня.       Я молча ела яичницу с сосисками и хлебцами, думая о погоде и о том, в чём пойти в новую школу. Теоретически я представляла, где она находится, но никогда там не была и боялась опоздать. Хотя это было маловероятно. Я нервничала: скоро встреча с большим количеством незнакомых людей. Вспомнила, что всегда так нервничала. Для меня это действительно стресс — столько людей после трёх месяцев минимальных контактов. Обычно первого сентября я уже за партой дрожала, не могла иначе переварить этот стресс. Хотя с годами такого эффекта не было, но всё равно напряжно. — Дочь, на улице холодно, наденешь пальто, — строго бросила мать, собирая еду с собой на работу.       После такой интонации у меня обычно аппетит пропадал. Но я привыкла. Её можно понять: работает без выходных, постоянно напряжена, в одиночку всё это тащить тяжело, особенно когда ты мать-одиночка. Да, у меня нет отца. Я с ним даже не была знакома — он погиб в аварии, когда мама была мною беременна. Она говорила мне об этом чуть ли не со слезами: счастлива, что хотя бы стала его женой, пусть и вдовой. В такие моменты она почти рыдала — сильно любила его. Но несмотря на эту историю, мы общаемся с его родителями. Они нас очень любят, поддерживают, часто навещают. С маминой матерью мы тоже общаемся, но хуже. Бабушка постоянно мотает нервы, они с мамой ругаются при каждой встрече. Я наблюдаю это с детства. Не знаю, как это во мне отложилось, но иногда ловлю себя на мысли: мне и не нужен отец, чтобы видеть дома скандалы. Мы как раз переехали летом от маминой мамы — и я, и мать этому рады. У меня появилась комната с красивым ремонтом, я чувствую себя в ней комфортно. И квартира у нас теперь красивая, даже гостей не стыдно пригласить, чего раньше не было… — Даш, ты меня слушаешь? Я с кем разговариваю — со стенкой? Ты где летаешь? Я говорю: тепло оденься, после школы в магазин сходишь, меня два дня не будет. И документы не забудь, про которые я говорила, — мать оперлась о стол, склонилась ко мне, возвращая с небес на землю.       Я задумалась и, кажется, пропустила половину. — Извини. Я поняла: про погоду и что тебя не будет.       Я перестала есть и уставилась в тарелку. Настроения не было совсем. С утра наорали, мать приготовила еду не чтобы порадовать меня перед школой, а потому что уезжает. И теперь я снова одна на несколько дней. Мало приятного, особенно с матерью-тревожником, которая любит рассказывать красочные байки о том, что будет, если не закрыть дверь. Теперь даже в мои годы мне страшно, даже когда дверь закрыта: вдруг взломают, а я одна. Или страх про опеку: узнают, что ребёнок один дома, и мать посадят. Взрослые иногда рассказывают детям то, что не по возрасту. Я маленькая восприняла буквально: если узнают — посадят. Хотя сейчас понимаю, что там много факторов, но страх уже засел. — Так, вот. Это подаришь классному руководителю. У меня не было времени купить что-то другое. — Мать положила на стол розу в целлофане и стала собираться на работу. — Розу? — я взяла цветок и пошла за ней в коридор, глядя на него с недоумением. — Скажи спасибо, что вообще не забыла и купила, — фыркнула она, накидывая пальто. — Но кто дарит одну розу на первое сентября? — возмутилась я, хотя в голосе чувствовалась неуверенность. В таком её состоянии предъявлять претензии рискованно. Но ведь она сама мне внушала: роза на первое сентября — неуместно, лучше гладиолусы. — Даша, — словно зарычав, явно была недовольная моими вопросами. — Ничего не случится, если ты подаришь розу. Всё, закончили. Я опаздываю.       Дверь хлопнула. Браво. За одно утро важного для меня дня я получила выговор, претензии и плохое мамино настроение, которым она мастерски делится.       Я мыла посуду, когда пришли сообщения от одноклассниц из прошлой школы. Писали, что скучают, что им меня не хватает. На глазах навернулись слёзы — смесь испорченного утра и трогательного момента. Я ответила, порыдала в подушку минут десять и, более-менее придя в себя, начала собираться. Всё как обычно: лёгкий макияж, глажка одежды, поиск документов. Бегала по квартире босиком, на ходу надевала рубашку, искала документы и сумку, которая подойдёт к образу. Мать успела рассказать, что в новой гимназии линейка будет для всех классов, включая десятые. В моей прежней школе такого не было — линейка только для младших.       Я вышла из дома в расстёгнутом чёрном пальто, с цветком в руке и сумкой на одном плече. По мне, наверное, так и читалось раздражение и испорченное настроение: сжатая челюсть, быстрый шаг, из-под очков — пронзительный, ненавидящий всё взгляд. Я надеялась только, что линейка поскорее закончится и я уйду домой, прожигая время впустую. Навигатор показал дорогу, идти стало понятнее. Но всю дорогу я мучилась вопросом: куда деть эту розу? Мне она не нравилась, казалась неуместной, хотелось зайти в магазин и купить хотя бы конфеты. Но деньги я оставила дома, взяла только ту курточку, где мелочь на продукты.       Я шла и замечала толпы людей, двигающихся к гимназии. Бабушки, дедушки, родители провожали первоклашек. Старшие шли сами или с мамами. Я была из тех, кто пришёл одна — логично, уже большая. Но когда родители сопровождают, это даже не контроль, а поддержка. Иногда десятиклассникам её тоже не хватает.       Подходя к воротам, пробираясь сквозь толпу, я заметила силуэт у забора. Мужчина стоял одиноко, опершись спиной. Повернул голову — и я узнала частого посетителя библиотеки. Я застыла. Не сразу поняла, что он тут делает. Может, ребёнка привёл? Но выглядел он так, будто ждёт кого-то. Увидел меня, оттолкнулся от забора и направился ко мне с ехидной улыбкой, глаза блестели. Картина была нелепая: старшеклассница стоит посреди дороги и пялится на мужчину, даже не двигается.       Он подошёл и положил руку мне на плечо. — Дарья, для вас это, скорее всего, неожиданная встреча, — начал он, глядя на меня. — Но с этого дня я твой классный руководитель.       Из меня будто всё живое вышло. Я смотрела не на него, а в пустоту. В голове всё перевернулось и не могло уложиться. Сердце бешено колотилось, тело задрожало. У меня всегда такая реакция на сильный стресс. Одна фраза усугубила тревожность перед линейкой и знакомством с новым классом. — Не будем загораживать проход, — добавил он уже серьёзнее и, слегка прижав меня к себе, пропустил кого-то, затем отпустил и направился на территорию школы.       Я пошла следом. Наверное, выглядела никчёмно — дрожала и не знала, как ровно встать. Но потом выпрямилась и пошла увереннее. И вспомнила: когда заполняла формуляр в библиотеке, он говорил, что работает преподавателем. Как я могла забыть?!       Я шла за ним как хвостик. Он подошёл к классу — к своему, а теперь и моему. Я вспомнила, как в наш старый класс приходили новенькие. Они стояли среди чужих людей, и было страшно подойти познакомиться. Всегда боишься произвести не то впечатление, сказать что-то не так. С теми, кого знаешь, проще. А тут по виду не поймёшь, как с человеком общаться. Иногда находились смельчаки, которые первыми подходили к новеньким. В такие моменты те, наверное, выдыхали, потому что обычно слышишь только шёпот за спиной: пытаются понять, кто ты.       Ко мне подошла женщина — как я поняла, завуч — и попросила пройти с ней к директору. Вот так: первое сентября — и сразу в кабинет директора. Правда, не за плохое поведение, а из-за документов, которые велела взять мать. Мы прошли по гимназии, зашли в кабинет. Я села, вытащила бумаги, завуч начала их проверять и что-то писать. Я молча смотрела на свои руки и нервно теребила резинку для волос.       Завуч задавала формальные вопросы: расстроена ли я, что перешла? Переживаю, как вольюсь? Как экзамены сдала? Я отвечала правду, довольно уверенно, хотя внутри всё дрожало. Ноги тряслись, сердце выпрыгивало, но обстановка была комфортной. Кабинет в тёплых тонах, кожаные диваны, тёмное дерево, много грамот на стенах. Даже не душно — окно на проветривание.       Снова повисла тишина. Потом завуч подняла глаза: — Тут указано, что ты два года была старостой. Если попросят стать ею снова — согласишься?       Неожиданный вопрос, будто с подвохом. Но должность старосты мне по душе. Мне нравилось решать вопросы, быть проводником между учителями и классом. Я бегала с документами, расспрашивала одноклассников, облегчая работу классному руководителю. А ещё на мероприятиях я часто всё организовывала, хотя эта часть нравилась меньше.       В пятом классе у нас была прекрасная классная — учительница химии. Добрая, но строгая. Чувствовалось, что она нас любит и ценит. К сожалению, она проработала у нас всего два года и даже не успела вести у нас химию, так что мы знали её только как классную. После неё пришла другая — уважительная, но нейтральная. В тот год, когда ушла первая, вместе с ней ушла и староста, и меня каким-то образом поставили на эту роль. Я тогда считала это лучшим решением: перед этим я поссорилась с подругой и общаться было не с кем. Я уже представляла, как буду одна в классе. А должность старосты дала мне роль и ощущение, что я нужна. Я общалась с классом и чувствовала себя комфортно, хоть настоящих друзей и не появилось. Но я пыталась дать классу то, что давала прежняя классная — поддержку и чувство нужности. Настраивала коллектив на позитив. Звучит благородно, но романтизировать нечего.       Вернёмся к вопросу завуча. Я, недолго думая, ответила не слишком уверенно: — Да, думаю, была бы не против. Мне подходит эта должность, и в прошлой школе я справлялась.       Взгляд из-под очков прожигал меня. Я чувствовала себя как у уставшего злого врача. Но завуч кивнула и продолжила писать. — Хорошо. Если что, я поговорю с Дмитрием Романовичем. Думаю, ему лишние руки не помешают, — она подняла глаза и сделала паузу. — Особенно ответственные руки.       Снова тишина. Я сидела напряжённо, глядя в стол. Вдруг мне протянули руку. Завуч смотрела на силуэт в дверях. Я обернулась. Он стоял, опершись о косяк, скрестив руки на груди. И снова эта его кошачья улыбка. Я не знаю, как назвать такую — словно высокомерную, мужскую.       Завуч быстро вышла, а я, судорожно собирая бумаги, пошла за Дмитрием Романовичем. Мы шли по коридору, в окна лилось утреннее солнце. Несмотря на холод, светило оно по-летнему. Он резко остановился, я чуть не врезалась ему в спину. Он развернулся, я отступила на пару шагов. — Знаешь, я даже сразу не поверил, когда твоя мама принесла документы на зачисление. Откровенно говоря, приятная неожиданность.       Руки в карманах, голос мягкий, добрый, искренний. Я смотрела на него из-под очков и, наверное, выглядела невинно и забавно. Мне было приятно это слышать, но вопрос «не опоздаем ли мы?» меня тоже волновал. Я неуверенно усмехнулась, почесала шею: — Да, действительно, неожиданное совпадение.       Можно было бы добавить: «я рада, что так вышло» или «хорошо, что судьба нас свела». Но звучало бы это ужасно. Хотя это была бы правда. Я решила, что достаточно.       Он усмельнулся — мне показалось, читает между строк. Но ничего не сказал и направился к выходу. Я за ним.       Линейка вот-вот начнётся. Мы вышли из здания и пошли к детям, построенным по периметру. Он поставил меня рядом с собой, а не в толпу класса. Со стороны мы, наверное, выглядели как два преподавателя, только я — молоденькая, только что пришедшая. Среди курток, толстовок, кед и ярких красок я выделялась пальто и лоферами. Ещё распущенные волосы, очки и деловая поза — руки за спиной, где я прятала утренний абсурд в виде розы. Единственное, что роднило меня с одноклассниками, — белая рубашка и чёрные широкие брюки.       Началась линейка. На крыльцо вышел директор — мужчина, в отличие от моей прежней школы. С ним завучи, учителя и двое ведущих. Я стояла как дура со спрятанной розой, а вокруг дети с букетами дарили цветы женщинам-классным. И там я тоже видела розы. Наверное, это влияние бабушки, воспитанной в СССР: в то время дарили гладиолусы, и я всегда следовала этому. Для меня роза — на Восьмое марта или другой праздник, но не на первое сентября.       Слушать торжественные речи было неинтересно, обсуждать их не с кем, и я погрузилась в свои мысли. Вспоминала утро, бывших одноклассников, учителей, маму. Некоторые мысли задевали сердечко так, что хотелось всплакнуть, но окружающие вряд ли поняли бы мои слёзы, пока ведущий красноречиво настраивает на учебный год. Танцевали дети из кружка — я обратила на них внимание. Вспомнила, как сама ходила на танцы и почему бросила. Я вообще не люблю вспоминать прошлое — это часто до слёз, но иногда так хочется о чём-то подумать, а новых мыслей нет. Тогда я прокручиваю старое, веду внутренние монологи.       Внезапно над ухом — поток воздуха и шёпот. Я не заорала, как обычно от испуга, но отступила, выронила злополучную розу и уставилась на преподавателя широко раскрытыми глазами. Дмитрий Романович смотрел на меня не менее удивлённо. Я подняла розу, выпрямилась, и он снова склонился к моему уху: — Роза для кого?       Я сглотнула. Моя непредсказуемая фантазия выдала с неловким смешком: — А, да это мне парень подарил зачем-то перед школой. Я говорила — не надо, а он сунул.       Сердце колотилось от испуга, который смешался с волнением. Господи, какая глупая отмазка! Чистое враньё — парня у меня никогда не было.       Учитель только усмельнулся и успокаивающе похлопал по плечу. После этого я старалась не проваливаться в мысли — не хотелось снова пугаться. Мои знакомые уже привыкли к моим реакциям, я всегда говорила, что нервная. В школе любили подшутить — тихо подойдут и скажут «бу». Я пугалась именно неожиданности. Помню, читала про кинестетиков: мне нужен телесный комфорт. Но я не из тактильных людей. Может, я сломанная? Объятия неприятных людей вызывают отвращение. Факторов много, но вкратце: я тактильна только с самыми близкими и теми, кому доверяю.       Линейка кончилась. Все пошли по классам. Я оказалась рядом с преподавателем, само собой как-то вышло. Двадцать третий кабинет — русский и литература. К моему счастью, моя любимая вторая парта первого ряда была свободна. Одноклассники, похоже, предпочитали задние ряды. Я насчитала человек двадцать, из них семь девочек, не считая меня. Глубоко вздохнула. Непривычно, напряжно, особенно когда слышишь шёпот за спиной.       Классный руководитель разговаривал в коридоре с завучем, и я очень ждала, когда он наконец зайдёт и начнёт классный час. Наконец он вошёл, прикрыл дверь, встал у доски и заговорил — громко и, как для меня непривычно, дерзко: — Надеюсь, вам не нужно объяснять, в какой класс вы перешли и где находитесь. Учителя обычно на классных часах рассказывают это, надеясь, что информация повлияет на вашу ответственность. — Прокашлявшись, он прошёлся по классу, оглядывая сидящих. — Удивительно, неужели большая часть двоечников действительно ушла, предпочтя не мозолить глаза? Радует. Хоть что-то приятное сделали. Так. А где все старосты из трёх классов?       Один парень с последней парты встал: — Маргарита в лицей перешла. — А чего так? — в голосе преподавателя было неподдельное любопытство. Я удивилась: такой интеллигентный человек и так дерзко разговаривает. Хотя, наверное, в гимназии с учениками проще. — Сказала, там учителя лучше, особенно физики и математики. — Чем же ей Наталья Михайловна и Анастасия Григорьевна насолили? Прекрасные педагоги, учат не только уму-разуму, но и дисциплине. Ладно, допустим. — Он резко переключился: — А Бессонова Настя из «В» где? И Марья Львовна? Отличницы же были, кричали, что до одиннадцатого дойдут.       Встал другой парень, более расслабленный: — Настюха в колледж умотала, говорит, ЕГЭ не сдаст. А про Машку тоже говорят — в колледж. — Так она на педагога собиралась, — Дмитрий Романович скрестил руки, явно погружаясь в обсуждение.       Тут третий парень, жующий жвачку, лениво бросил: — Так че, Машка за парнем умотала. Узнала, что там его специальность есть — и за ним.       Смешок прокатился по классу, но преподаватель быстро всех осадил и задумчиво побарабанил пальцем по столу. — Значит, решаем вопрос со старостой. У кого есть опыт?       Я сглотнула и подняла руку, глядя в сторону. Страшно было вот так выделяться в первый же день. Учитель усмехнулся, и его озадаченность исчезла. — Вот и замечательно. Кстати, знакомьтесь — новенькая, Дарья Котова. — Он обвёл взглядом класс и вернулся ко мне: — Поздравляю, барышня. С этого момента вы староста.       Я промолчала. Только мельком взглянула на задние ряды, чтобы они увидели моё лицо. Наверное, надо было встать, но в той школе нас порядкам не учили.       Дмитрий Романович опёрся о стол перед первой партой и, глядя мне прямо в глаза, ехидно улыбнулся: — Будем проверять твои базовые навыки. Вот первое поручение: раздай эти бумаги каждому. — Он похлопал по стопке листов.       Я встала и пошла по рядам. А он снова встал у доски и продолжил: — То, что раздаёт ваша новая староста, — заявления на кружки. Я лично считаю это бессмысленной тратой времени, особенно для тех, кому это неинтересно. Но ближе к делу. Директор решил, что каждый ученик гимназии должен состоять в каком-нибудь кружке из этого списка. Если у вас есть дополнительные секции — приносите официальные документы, тогда можете не вступать. Далее. Сейчас вам выпал шанс принять самое глупое решение в вашей жизни. — он сделал паузу, — Выбирайте с умом, иначе вашим ленивым заднецам придётся идти к директору и переписывать заявление. Я вам искренне сочувствую, но по милости директора поделать ничего не могу…       Я раздавала листы, краем уха слушая его речь, и пробежалась глазами по содержимому. Когда он закончил, я не удержалась: — Вы говорите, сочувствуете нам. Но в этом списке есть два кружка, которые ведёте вы. Если не ошибаюсь… — я быстро нашла глазами строчки, — литература и шахматы. Разве вы не участвуете в этом вместе с нами?       Преподаватель усмехнулся. Глаза его снова блеснули. Класс притих, стало напряжённо, но я держалась. — Вы правы, милочка. Вы внимательная. Но страдать вам придётся больше — вас будут учить, а мы, преподаватели, просто выполняем свою работу.       Я ничего не ответила. Вернула оставшиеся листы на стол, села и принялась за то самое «глупое» решение. Хорошо, что я взяла ручку — не пришлось, как некоторым, делить одну на всех. Дмитрий Романович расхаживал по классу, делал замечания, успокаивал, решал мелкие конфликты. Потом остановился у моей парты, склонился, пробежался по списку, достал из-за уха карандаш и левой рукой ловко поставил плюсы только на тех кружках, где преподаёт сам. И пошёл дальше, будто ничего не случилось.       Я застыла, глядя на листок. За меня только что приняли решение. Которое, в принципе, можно стереть. И я понимала, что оно точное. Но с другой стороны… меня это смущало. Литература — да, я правда люблю читать и говорила ему, что сдавала этот предмет. Но шахматы? Откуда? Я училась сама, но никогда не упоминала об этом. Объяснений не было. Я смотрела на список и думала: может, выбрать что-то другое или добавить ещё? Но больше ничего не нравилось. — Сомнения? — голос классного руководителя раздался неожиданно близко. Он вернулся. — Да вроде нет, — с ноткой отчаяния ответила я и отодвинула листок.       Он забрал его и отошёл.       Когда все сдали заявления и преподаватель закончил читать технику безопасности, классный час подошёл к концу. Все засобирались. Я тоже встала, но учитель облокотился на мою парту и заглянул в глаза: — Ты сейчас свободна? Тебя парень не ждёт, всунувший розу? — голос его звучал спокойно и мягко, с ноткой заботы. Вопрос был тихим, будто только для нас двоих. А следующую фразу он произнёс громче: — Просто хотел обсудить должность старосты, чтобы потом вопросов не было.       Я оглядела класс — зачем-то. — Да, никто не ждёт. Могу задержаться.       Про парня я не упомянула — боялась, что от вранья стану ещё заметнее краснеть. Учитель ничего не сказал, только ушёл в лаборантскую. Я села за первую парту, перед его столом.       Дверь за последним учеником закрылась. Через минуту Дмитрий Романович выглянул: — Чай или кофе?       Я растерялась. Зависла, глядя в одну точку, нервно теребя резинку. Мысли крутились: «Зачем спросил?», «Я тут надолго?», «Кофе люблю больше, но он дольше варится…» — Могла бы сразу сказать кофе. Чего думать то? — фыркнул он и скрылся.       Я снова застыла, глядя на дверь лаборантской. Он что, мысли читает? Или я настолько предсказуема?       Вскоре он вышел с двумя чашками, одну поставил передо мной. Сел в кресло, закинул ногу на ногу, отпил кофе и посмотрел на меня. — Ну, начнём. Примерно представляешь обязанности старосты? — В принципе, да, — ответила я удивительно ровно и спокойно. — Я не очень понимаю, что именно вы хотите обсудить. Староста выполняет просьбы преподавателя. Если есть конкретные ежедневные задания — например, отмечать присутствующих, — то выполняет их. В прошлой школе я занималась дежурством, иногда документами. Если в гимназии есть дополнительные обязанности — я слушаю.       По лицу напротив пробежала тень. Я знала это выражение — так бывало в библиотеке, когда я начинала говорить официальным тоном. Будто я сгружаю на него кучу работы, которую надо срочно сделать. Он вздохнул, убрал кружку, сложил руки на столе. — Ну, если ты и так всё знаешь, то и рассказывать нечего, — он отвёл взгляд на мои руки. — В гимназии обязанности стандартные.       Помолчал, глядя куда-то в сторону, потом снова вздохнул: — Тогда и задерживать смысла нет. Но… — он перевёл взгляд на мою нетронутую чашку, улыбнулся, — если не спешишь, могу предложить партию. В шахматы бы, но есть только шашки. Сыграем?       Я улыбнулась. Идея понравилась. В шахматы я играю лучше, но шашки тоже помню. Я отпила кофе — наконец-то — и наблюдала, как он снова уходит в лаборантскую и возвращается с коробкой.       Я оглядела кабинет. На подоконнике, за спинкой его кресла, в вазе стоял красивый букет. Кажется, нерине. Очень красивые цветы. Я задумалась: кому они? Если Дмитрий Романович их принял, может, и мою розу можно было ему вручить?       Он заметил мой взгляд, разложил доску, расставил шашки, сел и оглянулся на цветы. — Этот букет не мой. Учительнице литературы и русского. И даритель тоже не я.       Он посмотрел на место, где я сидела, и молча показал взглядом — пересядь ближе. Я отвлеклась от мыслей о букете, переставила стул и пересела. — Я ничего против букета не имею, — сказала я, словно оправдываясь. — Я вообще не думала, что его вам подарили. Кто дарит цветы мужчине?       Он усмехнулся, взглянул на доску: — Ну да, действительно. Кто дарит мужчинам цветы?       В его голосе послышалась досада пополам с усмешкой. Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, ехидно улыбнувшись.       Партия началась. Я ходила чисто интуитивно, не зная теории шашек — хотя не уверена, есть ли она вообще. Думала подолгу, даже проговаривая мысли вслух: — По тому, как человек ходит и принимает решения, можно многое о нём сказать, если правильно анализировать. — Я сделала ход, съев одну шашку. — Верно. И часто вы анализируете игроков? — с кошачьей улыбкой спросил он, быстро и ловко съедая мои фигуры. — Если скучно во время игры — можно. Но обычно я погружена в процесс. — А вы знаете, что во время игры не принято разговаривать? — он взглянул на моё сосредоточенное лицо и снова съел пару шашек. — Знаю. Но я говорю то, что не влияет на мои ходы и на восприятие меня игроком. Как сейчас. — Я хмыкнула и забрала уже две его шашки.       Больше мы не разговаривали.       Окно было приоткрыто, лёгкий ветерок задувал в тёплый кабинет с персиковыми стенами. Новые парты блестели — их ещё не успели исписать. В углу стеллажи с книгами, залитые утренним солнцем. Стук шашек по доске, редкие усмешки — и на этой тихой ноте закончилась наша первая партия.