excruciating reward

Из всех нынешних и бывших волейболистов, собравшихся в этом токийском баре, Акааши Кейджи — определённо худший человек, с которым Ацуму мог заговорить, когда всё, чего он хотел, — это пожаловаться на Бокуто. Как его частый сосед по номеру в поездках, Ацуму слишком хорошо знает все отвратительные привычки Бокуто; он надеялся на сочувствие, но Акааши не даёт ему ровным счётом ничего. И всё же Ацуму — упрям как чёрт, особенно после двух кружек пива. — …и этот храп! Господи, этот храп. Как грёбаная бензопила, Акааши, я не понимаю, как ты это терпишь… — На самом деле храп Бокуто-сана меня успокаивает, — спокойно говорит Акааши, аккуратно допивая свой напиток и бросая на Ацуму лёгкую усмешку. — Это как белый шум. Ацуму таращится на него. — Что? — Правда. Мне даже сложнее уснуть без него. — Какого хрена, — выдыхает Ацуму. — Всё, сдаюсь, вы двое просто… — Акаааааши! Бокуто подлетает к ним, держа по кружке пива в каждой руке, протягивает одну Акааши и тут же чмокает его в щёку — громко и бесстыдно. Фу. Ацуму терпеть не может такие искренние проявления нежности. — А где моё пиво, Боккун? У тебя ж лапищи — мог бы и три унести. — А? Прости, Цум-Цум! Я боялся расплескать напиток Акааши! Акааши улыбается и убирает прядь волос за ухо. — Ты пытаешься меня напоить, Бокуто-сан? — Моожет быть, — ухмыляется Бокуто, толкая его бедром. — А если и так? Акааши наклоняется и шепчет что-то ему на ухо — и это знак для Ацуму: пора сматываться. Он направляется прямиком к барной стойке. Он не шутил насчёт ещё одного пива — он его заслужил. Но там толпится народ, так что Ацуму выбирает удобную позицию и уже собирается достать телефон. — Мия-кун, — раздаётся глубокий, вежливый голос. Ацуму оборачивается и видит Ушиджиму Вакатоши с пустым стаканом. — О, Ушивака! Зови меня просто Ацуму, так меня все зовут. — Он старается не думать о Сакусе, который зовёт его «Мия» при всех, а наедине… нет, не думай об этом. — Не знал, что ты пьёшь. — Я не пью, — спокойно отвечает Ушиджима. — Это была просто вода. Я хотел ещё взять. Ну, тогда он единственный разумный здесь. «Черные шакалы» приехали в Токио на матч против «Адлеров»; игра завтра вечером, а вылет ранним утром, поэтому Бокуто организовал встречу сегодня. Пришли игроки обеих команд, их партнёры и несколько старых знакомых со школы. Даже Сакуса пришёл — вероятно, ради Ушиджимы, но сейчас его зажал для разговора Хошиума. Так ему и надо. — Умно, — кивает Ацуму. — Рисково бухать перед матчем, но завтра бы никто не пришёл. — Согласен. Я рад увидеть всех сегодня. Пытаясь поймать взгляд бармена, Ацуму вспоминает слух — кажется, от Хинаты — что Ушиджима помолвлен. Может, стоит уточнить. — Слушай, а… — Твои запястья, — перебивает Ушиджима, указывая на руки Ацуму. — Что случилось? Ацуму опускает взгляд — и чуть не роняет стакан, торопливо натягивая рукава куртки. Чёрт. Они с Сакусой уже дважды это делали, а он всё ещё не привык скрывать синяки от кожаных наручников. Сакуса даже дал ему зелёный корректор — но Ацуму сегодня, конечно, забыл им воспользоваться. Их почти не осталось бы заметно, будь он спокойнее… но он просто не умеет не сопротивляться — и, похоже, Сакусе это даже по душе. Он краснеет и пытается выглядеть непринуждённо. — А, это? Просто неудачно принял мяч, врезался в Инунаки. Надо было оставить это профи, сам виноват. Ушиджима наклоняет голову. — Правда ? Мне они похожи на следы от наручников. Ацуму резко втягивает воздух и кашляет — словно его бросили в ледяное озеро. — Ч…что ты вообще об этом знаешь?! И тут же его накрывает жаром. Боже, это было грубо… но и спрашивать про такие синяки посреди бара — тоже не верх такта. Ушиджима смотрит мягче. — Извини, мне не следовало лезть не в свое дело. Просто они показались знакомыми. Ацуму почти чувствует себя виноватым. — Да всё нормально, ты просто застал меня врасплох… — он замирает. — Подожди, что значит «знакомыми»? Ушиджима говорит об этом абсолютно невозмутимо: — Мой жених иногда привносит в нашу интимную жизнь элементы бондажа и другие практики. Поэтому мне хорошо знакомы следы, которые полностью обхватывают запястье. Это помогает освежить длительные отношения. А лично мне очень нравится эджинг. Ацуму моргает, широко раскрыв глаза. Его мозг буквально выключается. Как Ушиджима может говорить об этом так буднично? Наверное, поэтому он так хорошо ладит с Сакусой — оба прямолинейные до ужаса. Хотя почему-то откровенность Ушиджимы звучит даже мило, а у Сакусы — просто по-хамски. Наверное, потому что Ушиджима по сути хороший человек, а Сакуса… ну, Сакуса — придурок. — В любом случае, прости, если смутил, — добавляет Ушиджима. — Да… всё нормально, — Ацуму взъерошивает волосы. — Просто… для меня это новое. Я не привык так свободно об этом говорить. — Понимаю, — кивает Ушиджима. — А, здравствуй, Киёми-кун. Атсуму оборачивается — и почти подпрыгивает: Сакуса стоит прямо за ним. Когда он вообще подошёл? И сколько успел услышать?! — О чём вы говорите? — вместо «привет» спрашивает Сакуса. Ушиджима уже открывает рот — и Ацуму в панике понимает: он сейчас честно и спокойно объявит всему бару, что Ацуму любит быть связанным. — Мы просто говорили о женихе Ушиваки! — выпаливает Ацуму. Ушиджима закрывает рот. Сакуса чуть расслабляется. — Разумеется, — холодно говорит он. — Как Тендо-сан? — Он в порядке, — улыбается Ушиджима. — Почти закончил последний год кулинарной школы. Ацуму выдыхает с облегчением… и тут до него доходит имя. — Подожди… Тендо-сан? Оба смотрят на него. — Да, Тендо Сатори, — говорит Ушиджима. — Я думал, ты его помнишь с национальных… — Рыжий, торчащие волосы, высокий и тощий? Тот самый Тендо?! — Почему ты рассказываешь Вакатоши-куну, как выглядит его жених? — раздражённо бросает Сакуса. — Конечно я его помню! Кто забудет его блоки на угадывание? — «Guess Monster», так их называли. — И… ты с ним помолвлен?! — Да, Мия, не отставай, — фыркает Сакуса. Ацуму тупо смотрит. И тут до него доходит. «Мой жених любит бондаж…» «Мне нравится эджинг…» Тендо. Тот самый странный Тендо. И Ушиджима… они… вместе… в спальне… Мозг Ацуму рисует кошмарные образы «Тендо и шоколадная фабрика», которые тут же становятся ещё хуже. В этот момент подходит бармен: — Принести что-нибудь ещё? — Воду, пожалуйста, — говорит Ушиджима. — И ещё один разливной для вас, Мия-сан? Ацуму ставит стакан на стойку. — Виски. Сакуса приподнимает бровь, но молчит. Ушиджима остаётся невозмутимым. Это ночь перед матчем — он не может напиться до беспамятства. Но этот последний стакан будет очень крепким. *** Ровно в девять Сакуса собирается уходить в отель. Его семье принадлежит квартира неподалёку, но добираться оттуда к залу неудобно. Ацуму ловит его у выхода. — Оми-Оми, уже уходишь? — Как видишь. — Эй, перед тем как ты… — Мия, если ты скажешь то, о чём я думаю… — Это быстро, обещаю. Просто… — Ацуму понижает голос. — В следующий раз без наручников, ладно? Люди спрашивают про синяки. Сакуса хмурится. Они могли бы быть меньше, если бы Ацуму не дёргался. Можно было бы добавить мягкую подкладку, подобрать другие ограничители… но он вспоминает, как вчера Ацуму, почти опьянённый эндорфинами, пробормотал: «в следующий раз». И Сакуса — сам толком не понимая почему — согласился. Он ненавидит это чувство. Ненавидит терять контроль. Ненавидит, что всё это связано именно с Ацуму. — Обсудим это позже, — холодно говорит он и уходит. И кто вообще сказал, что будет «следующий раз»? *** «Следующий раз точно будет», — думает Сакуса, листая страницу с кожаными наручниками с мягкой подкладкой на своём любимом сайте где он обычно покупает всякое для сессий. Экран телефона мягко светится в тихой темноте его гостиничного номера. Блять, да пошло оно всё. ***  Через четыре дня Ацуму находился в продуктовом магазине, когда ему приходит сообщение. От: Оми-Оми >>> Какие у тебя планы на выходные? Он ухмыляется, глядя на экран телефона, затем убирает его обратно в карман. Он почти закончил покупки, так что решает ответить уже в машине. Ему всё равно нужно немного времени, чтобы придумать подходящий ответ — не слишком радостный, но и не слишком холодный. К тому же есть небольшой бонус: пусть Сакуса на другом конце немного понервничает, ожидая его ответа. Загрузив пакеты в багажник, он отправляет ответ. Кому: Оми-Оми >>> В воскресенье семейный ужин, а так ничего не запланировано >>>Говорят же: бог любит троицу, да, Оми-кун~~ Сакуса начинает печатать почти сразу. Ацуму чувствует себя, возможно, слишком самодовольным для этой ситуации, но ничего не может с собой поделать. От: Оми-Оми >>>Пожалуйста, не делай этого. Кому: Оми-Оми >>>Чего именно?? От: Оми-Оми >>>Будь собой. Это делает всё намного сложнее. Ацуму фыркает. Вот же засранец. Будто для самого Ацуму это прогулка по парку — знать, что лучшие оргазмы в его жизни ему подарил человек, из-за которого не одного его фаната довели до слёз. Сакуса тут страдает не один. От: Оми-Оми >>>Если ты правда не хочешь, чтобы мы использовали наручники, можно попробовать кое-что другое. >>>Ты говорил, что тебе любопытно попробовать шибари. Ацуму с трудом удерживается, чтобы не начать лупить по клавиатуре бессмысленным набором букв, когда останавливается на следующем красном светофоре. Кому: Оми-Оми >>>Всё ещё любопытно! ≧◡≦ От: Оми-Оми >>>Хорошо. Помнишь таблицу по импакт-плею, которую ты мне показывал? Кому: Оми-Оми >>>Конечно помню От: Оми-Оми >>>Прими 2 таблетки ибупрофена за час до того, как придёшь. Суббота, 19:00. Подойдёт? О. Он тяжело сглатывает. Один восклицательный знак всё ещё выглядит непринуждённо, правда? Кому: Оми-Оми >>>Да, подходит! От: Оми-Оми >>>Тогда до встречи. Круто. Круто-круто-круто. Круто круто круто круто круто круто круто. Ацуму начинает думать, что, возможно, у него получается лучше справляться с этим их новым — таким будничным — тоном общения. *** — У тебя и правда есть некая эстетика в секс-игрушках. Сакуса поднимает взгляд и приподнимает брови — тем самым своим выражением, которым обычно даёт понять, что считает Ацуму самым глупым человеком на свете. — Что? — Всё чёрное, — замечает Ацуму, кивая на моток верёвки в руках Сакусы. Он игнорирует его тяжёлый взгляд — к этому он уже давно выработал иммунитет. — Всё обвязки, что я видел в интернете, были с красными или белыми верёвками. — А. — Сакуса снова начинает аккуратно сматывать верёвку вокруг ладони, затем кладёт её на кровать в ровную стопку рядом с тремя такими же. — Белая быстро пачкается, а красный я считаю… безвкусным. Ацуму поправляет полотенце на бёдрах, отчаянно пытаясь скрыть тот факт, что уже начинает возбуждаться. Это почти рефлекс — каждый раз, когда он заходит в спальню Сакусы. — Ну, чёрный выглядит круто, так что не могу тебя винить. Сакуса тихо мычит, раскладывая пятую и последнюю верёвку. — Рад, что ты согласен. На твоей коже это будет смотреться красиво. Чёрт возьми. Костяшки пальцев Ацуму белеют, когда он сильнее сжимает край полотенца. Он уверен, что Сакуса даже не пытается сказать это как грязную реплику — просто констатирует факт. Но на Ацуму это всё равно действует. — Хочешь смотреть, как я буду тебя связывать? — Ч-что? Сакуса кивает в сторону большого зеркала в полный рост рядом с комодом. — В зеркало. Ацуму сглатывает, нервно теребя полотенце. Он уже знает, что ответит, но почему-то всё равно неловко произносить это вслух. — Я… эм. Да, можно. — «Можно»? — Сакуса щурится и тихо фыркает со смешком под своей чёрной маской. — Стесняешься, Ацуму? Впервые такое вижу. — Ничего подобного, — ворчит Ацуму раздражённо. Он подходит к зеркалу и с удивлением замечает румянец, уже заливающий его щёки. Он выглядит напряжённым, поэтому старается расслабить плечи и выпрямиться. Нет нужды показывать Сакусе, насколько всё это на него действует. Ацуму пытается дышать ровно, пока Сакуса переносит верёвки — за два раза — и кладёт их на комод. На нём сегодня чёрная рубашка на пуговицах; Ацуму невольно задумывается, надевает ли он вообще что-нибудь цветное во время таких сессий. Впрочем, чёрный ему очень идёт, так что жаловаться не на что. — Готов? — тихо спрашивает Сакуса. Ацуму кивает. — Хорошо. Он берёт первую верёвку и складывает её пополам, затем становится прямо позади Ацуму — ближе, чем когда-либо раньше. Темнота его одежды ещё сильнее подчёркивает бледность кожи Ацуму, и у того учащается пульс, когда их взгляды встречаются в зеркале. — Пока просто разведи руки в стороны, не прижимай к телу, — тихо говорит Сакуса. — Вот так. Хорошо. Сакуса проводит сложенную верёвку под его вытянутой рукой и выводит её перед грудью Ацуму, а другой рукой обводит вокруг, беря свободные концы. Верёвка натягивается горизонтально чуть выше груди. Сакуса почти не касается его, но кожа Ацуму всё равно покалывает — по ощущениям, Сакуса прижимался бы к нему, если бы не эти его ненормально длинные руки. Сакуса обводит верёвку за его спиной и, должно быть, соединяет концы, потому что в следующую секунду она затягивается вокруг его груди. Она мягкая и прочная, не царапает — на коже ощущается приятно. Первое прикосновение происходит, когда Сакуса просовывает под верёвку один палец в перчатке, проверяя, не слишком ли туго. Ацуму вздрагивает и изо всех сил старается не заёрзать. Ему остаётся только наблюдать, как на его груди и плечах постепенно формируется что-то вроде верёвочной упряжи. В какой-то момент Сакуса берёт ещё одну верёвку, спокойно и сосредоточенно продолжая работу. Несколько раз ему приходится встать перед Ацуму, чтобы завязать узлы возле ключиц, и Ацуму с удивлением замечает, какая абсолютная сосредоточенность в его глазах. — Не забывай дышать, — тихо говорит Сакуса. — Ты можешь дышать нормально, это всё равно не помешает мне продолжить связывать тебя. Ацуму смущённо закрывает глаза, когда понимает, что у него перехватило дыхание. Он надеется, что Сакуса решит, будто он просто старается помочь — стоять как можно неподвижнее, чтобы тому было легче завязывать узлы, — пусть это и не совсем правда. Если честно, то, как верёвки скользят по коже Ацуму, действует на него совершенно по-особенному. Есть что-то безличное, но при этом бесспорно возбуждающее в перчатках Киёми, его маске или кожаных наручниках — но верёвка ощущается иначе. Когда волокна скользят по его рукам и груди, а затем слегка затягиваются, Ацуму невольно ощущает, что такие оковы становятся его собственными именно благодаря верёвке. Они ложатся точно по линиям его тела, повторяют его формы и изгибы так плотно, что уже не подойдут никому другому. Именно поэтому его лёгкие на мгновение сжались, дыхание замерло — он боялся нарушить процесс, который начинал ощущаться… слишком интимным. Когда Ацуму чувствует, как Сакуса снова встаёт у него за спиной, он открывает глаза и едва сдерживает вздох. Они ещё даже не закончили, а он уже выглядит как те модели шибари, которых он видел в интернете, когда изучал тему: грудные мышцы очерчены верёвками, плечи обвиты декоративными узлами. От этого немного кружится голова, и ему приходится на мгновение отвести взгляд. — Теперь можешь опустить руки, — говорит Сакуса. Понадобится ещё одна верёвка, чтобы привязать его бицепсы к бокам и закрепить руки за спиной: локти согнуты, предплечья связаны вместе. Верёвка не натянута до боли и не мешает кровообращению, но её настолько много, что при осторожном рывке Ацуму почти не ощущает никакой свободы. Он едва может пошевелить руками, а давление на груди и спине остаётся твёрдым, словно требуя, чтобы он стоял спокойно. Ацуму тихо выдыхает и немного переступает с ноги на ногу, поглядывая на две оставшиеся верёвки на комоде и гадая, как Сакуса собирается их использовать. Сакуса берёт четвёртую. — Цвет? — Зелёный. — Хорошо. Ты выглядел так, будто тебя что-то беспокоит, поэтому я решил проверить, все ли нормально. — О… я, эм… — Ацуму снова переминается. — Просто хотел проверить, насколько хороши твои узлы. Сакуса издаёт раздражённый звук, в котором Ацуму почти уверен слышит смешок. — Вот как? И что, проверку они прошли? Да. Ацуму опускает голову, густо краснея. Он даже не может придумать остроумный ответ, поэтому просто кивает. Даже это движение заставляет верёвки напомнить о себе, и Ацуму снова чувствует их на своём теле. — Рад это слышать, — говорит Сакуса. Он явно поддразнивает его, а глупый мозг Ацуму почему-то не работает достаточно быстро, чтобы что-нибудь ответить. Он обязательно отыграется позже… когда это не будет казаться таким странно приятным — просто слушать его слова. — Сейчас я сниму полотенце. Ацуму решает, что на этом этапе процесса быть возбуждённым вполне нормально, поэтому уже не так смущается, когда Сакуса снимает полотенце с его бёдер и бросает его на металлический стул. Он резко вдыхает, когда рука в перчатке скользит вниз по внутренней линии его бедра, почти касаясь мошонки. — Оми… — Можешь немного развести ноги? — спрашивает Сакуса. Его голос теперь мягче, и Ацуму поспешно выполняет просьбу, надеясь, что Сакуса прикоснётся к нему по-настоящему. — Хорошо. Ацуму так сильно прикусывает губу, что она начинает болеть, пока он наблюдает, как Сакуса обматывает верёвку вокруг его бёдер так же, как до этого вокруг груди. Первый раз, когда верёвка проходит между его ног, из него вырывается слишком уж прерывистый звук, но во второй раз Ацуму уже лучше держит себя в руках. Упряжь, которая постепенно складывается, почти напоминает извращённые шорты: верёвка обвивает верхнюю часть бёдер и проходит между ними. Его член оказывается обрамлён маленьким ромбом из верёвок, а по обе стороны ягодиц он тоже чувствует натяжение — верёвки слегка раздвигают их.  Пятая и последняя верёвка используется почти в самом конце: Сакуса соединяет связки на груди и на бёдрах сложным узором из переплетённых ромбов. К тому моменту, когда он наконец заканчивает, всё тело Ацуму пылает, а дыхание становится тяжёлым. Он всегда любил смотреть на себя, но теперь, когда выглядит как настоящий модель из бондаж-съёмки, он просто не может оторвать взгляд. Глаза Сакусы темнеют, когда он проводит руками в перчатках вверх по бокам Ацуму. Движение прерывается линиями верёвок, и каждое короткое прикосновение ощущается сильнее, чем должно. И Сакуса стоит так близко. Если бы он сделал шаг вперёд хотя бы на пару сантиметров, то уже прижимался бы к его спине. Даже сейчас Ацуму почти уверен, что чувствует мягкое касание ткани его рубашки к костяшкам связанных рук каждый раз, когда делает вдох. — Тебе идёт такой вид, Ацуму. Ебать. Ацуму открывает рот, чтобы ответить, но вместо этого издаёт стон, когда пальцы Сакусы сжимают его соски, слегка их пощипывая. Сакуса тихо мычит. — Чувствительные. Как и в прошлый раз. Теперь, когда он так связан, Ацуму вообще не может сопротивляться и начинает ощущать себя немного игрушкой, пока Сакуса дразнит его соски: перекатывает их между ловкими пальцами, слегка тянет, пока у него не вырывается вздох. То, как верёвки обрамляют его грудь, создаёт ощущение, будто его тело выставлено напоказ — словно предложено Сакусе, чтобы тот играл с ним так, как захочет. От одной этой мысли у него слегка кружится голова. — В прошлый раз, когда я доводил тебя до грани, ты почти кончил только от того, что я играл с твоими сосками, — тихо говорит Сакуса. — Ты когда-нибудь пробовал играть с ними? Ацуму качает головой, пока удовольствие собирается тяжёлым теплом у основания его члена. — Я… нет. Никто особо… ха- не обращал на них внимания. Включая меня самого. — Хмм… жаль, — размышляет Сакуса, обхватывая грудные мышцы Ацуму и слегка сжимая их, прежде чем снова начать прикасаться к соскам. — Не переживай, я не допущу той же ошибки. На бумаге это звучит как грязные слова. По тону — как критика техники приёма от Ацуму. И именно это делает сессию ещё более горячей. — Чёрт… Оми, я… Сакуса убирает пальцы, и Ацуму почти стонет от потери прикосновения. — Пойдём на кровать. — Подожди. — Что случилось? Ацуму нервно переступает с ноги на ногу, верёвка держит ноги слегка разведёнными, даже если он хочет сомкнуть их. — Можешь сначала сфоткать меня? Сакуса на мгновение смотрит на него, потом закатывает глаза. — Ты такой тщеславный. — Да ну, это горячо! Ты проделал потрясающую работу, я просто хочу запомнить, как оно красиво смотрится. Сакуса прищуривается, но через пару секунд вздыхает и берёт телефон с комода. — Ладно. Если потом ты все еще захочешь увидеть эти фотки, я тебе их перекину. Он выходит из кадра и делает фото Ацуму в зеркале. Ацуму ощущает себя полностью открытым, будто выставленным на показ, и это только усиливает его желание. Он слышит один щелчок камеры, затем второй, а потом третий, когда Сакуса становится за ним, чтобы сфотографировать вид сзади. — Готово, — говорит Сакуса. Он берёт один из самых прочных узлов между лопатками Ацуму и ведёт его к кровати. Ацуму идёт более чем охотно, тело дрожит от возбуждения и лёгкого страха при виде всего, что Сакуса подготовил, включая, как ему кажется, стек для ударной игры. Ага, вот зачем Сакуса сказал принять ибупрофен заранее. — Выглядит так будто будет очень больно,  — вырывается у него, когда Сакуса помогает взобраться на кровать на колени. Сакуса проводит рукой между плеч, затем зацепляет два пальца за верёвку, которая находится на груди, и подталкивает Ацуму грудью на кровать, используя её как рычаг. — На это я и рассчитываю. Блять.  Ацуму дрожит. Так унизительно быть согнутым вот так, так почему, чёрт возьми, ему это так нравится? Новая позиция заставляет верёвку вновь подчёркивать своё присутствие, врезаясь в тело. Сердце колотится, тело напрягается от предвкушения, когда Сакуса устраивается за ним, кровать прогибается под его весом. — Сначала я буду использовать только руку, — говорит Сакуса, гладя ягодицы Ацуму. — В прошлый раз тебе это понравилось. Ацуму стонет в одеяло, представляя, как он выглядит: лицом вниз, ягодицы вверх, обрамлённые толстой чёрной верёвкой, словно тело само просит внимания. С первым шлёпком Сакусы звук прерывается внезапно и остро. Три последовательных шлепка попадают на одно и тоже место, а Ацуму старается не шевелиться, затем Сакуса повторяет всё тоже самое с другой стороны. Четыре резких шлепка разносятся эхом по комнате. — О, ебать, — выдыхает Ацуму, боль распространяется по обеим ягодицам, когда Сакуса делает паузу, позволяя ощущениям проявиться. Он чувствует движение Сакусы и готовится, кусая губу, к открытому удару ладонью, но вместо этого стонет, когда холодный скользкий палец касается его входа. Ацуму невольно выгибается, член подёргивается от мысли о том, что всё происходит одновременно. — Хорошо? — слышит он тихий шёпот Сакусы. — Ага, да, пожалуйста, — быстро отвечает Ацуму, кивая, насколько возможно, лицом в кровать. Сакуса смеётся, не так жёстко, как обычно, и снова шлёпает его. Ацуму задыхается, вцепившись ногтями в предплечья, когда Сакуса входит пальцем прямо перед ударом по другой ягодице. Всё тело горит, когда он сжимается вокруг пальца Сакусы, не понимая, от удовольствия это или от боли. Сакуса продолжает атаку, прежде чем Ацуму успевает что-либо решить. — Дыши, — напоминает Сакуса между шлепками. Пальцы ног Ацуму сжимаются, тепло постепенно накапливается с каждым беспощадным ударом. Он дрожит и стонет, когда второй палец присоединяется к первому, проникая внутрь скользко и глубоко. — Хннн… — Вот так, именно так, — низко и мягко говорит Сакуса. — Это не наказание на этот раз, Ацуму. Наслаждайся. — О, б-бо-же, — задыхается Ацуму, каждый шлепок вырывая из него короткий вздох. Сакуса не прибавляет силы когда бьет его, но кожа Ацуму стала более чувствительной; каждый новый удар больнее предыдущего. Он перестаёт бороться с веревками — они держат надёжно, и освобождение уже не кажется нужным. Он хочет остаться здесь. На мгновение к нему приходит ясная мысль о своих действиях и о том, что позволяет Сакусе, но тут же она растворяется, пробегая по спине, когда пальцы Сакусы сгибаются внутри. — Уххнн, Оми… Голос Ацуму звучит странно, густо и непривычно, отражаясь в его голове. Глаза закатываются, когда Сакуса дразнит простату, добавляя давление с каждым шлепком. — Приятно? — спрашивает Сакуса. Ацуму не знает, можно ли назвать это приятным. Он вообще не знает, как это назвать. Он просто хочет ещё. — Поговори со мной, Ацуму. Скажи свой цвет. Ему даже не нужно думать. — Зелёный… — Хорошо, — говорит Киёми. Ацуму словно ещё немного тает. — Сейчас я попробую стек, хорошо? Будет довольно интенсивно, поэтому мне нужно, чтобы ты говорил, как себя чувствуешь. Ацуму чуть толкается головой о кровать, надеясь, что это похоже на кивок. Он тихо ноет, когда Киёми убирает обе руки, а затем собирается с силами, готовясь к ещё большей боли, когда по телу прокатывается болезненная волна возбуждения. Он слышит первый удар раньше, чем действительно чувствует его. Звук резкий, быстрый, почти как взмах хлыста, и Ацуму стискивает зубы за мгновение до того, как яркий укол боли вспыхивает на коже, словно искра. Его тело инстинктивно дёргается, но верёвки не позволяют ему сдвинуться ни на сантиметр. Вот, значит, как ощущается удар стеком. Он может это выдержать, если постарается. Ацуму дышит через нос — медленно и ровно, так сосредоточившись на том, чтобы принять боль, что почти не реагирует на следующий удар, и на следующий, и ещё один, и ещё… Но шестой удар вырывает у него резкий вдох сквозь стиснутые зубы, и от этого единственного маленького звука будто прорывает плотину. — Хаах…о…чёрт…Оми… ммммнгх… Киёми даёт ему короткую передышку после ещё нескольких ударов по каждой ягодице. Сначала Ацуму благодарен за паузу, но в наступившей тишине искра, вспыхнувшая под его кожей, получает пространство разгореться сильнее, превращаясь в мучительную боль, когда нервные окончания наконец догоняют происходящее. Он издаёт жалобный звук и пытается извиваться — отодвинуться, приблизиться, куда угодно — любое движение отвлекло бы его от боли, но верёвки держат крепко, а Киёми удерживает его ещё сильнее, сжимая одну из его уже покрасневших ягодиц, чтобы тот не двигался. Глаза Ацуму широко распахиваются, и он вскрикивает. — Я знал, что ты сдерживаешься, — в голосе Киёми слышится самодовольство. Он легко ударяет стеком по другой ягодице Ацуму — лёгкий удар, но от него Ацуму начинает извиваться. — Ты не можешь скрыться от меня, Ацуму. Не так. Он убирает руку. Слышатся влажные, неаккуратные звуки — Киёми берёт лубрикант — скользкие пальцы касаются его, кружат, затем начинают медленно входить внутрь. — Блять… — стонет Ацуму, его глаза почти сходятся к переносице, когда его растягивают три пальца Киёми. Его зад пульсирует жаркой ноющей болью, в которой постепенно смешивается удовольствие, когда Киёми ускоряет и усиливает движения пальцев. Его член тоже пульсирует — напряжённый и влажный, покачивается между ног, оставленный без внимания. Это так приятно… что почти больно… он уже не может различить одно от другого — да и разницы будто нет. Три резких удара стеком. Боль вспыхивает под кожей Ацуму, и он вгрызается зубами в одеяло, низко мыча, пытаясь переждать это, не сорвавшись снова на крик. Он совершенно не контролирует происходящее с ним. Он словно животное, а Киёми пытается его приручить. И это работает. Ацуму погружается в беспомощность, испытывая странное, болезненное удовольствие от осознания, что к нему будут прикасаться стеком и трогать, что бы он ни делал; его тело мучают ощущения, от которых невозможно скрыться. Следующие три удара заставляют его намочить одеяло слюной и слезами — и именно тогда Ацуму где-то на краю сознания понимает, что плачет. Он слышит, как Киёми произносит его имя, но по-настоящему до него это доходит только тогда, когда Киёми повторяет его снова. — Ацуму. — Оми-и-и… — Мне снова нужен твой цвет, прежде чем я продолжу. Как и его имя, эти слова не сразу доходят до него, пока Киёми не повторяет их. Мозг Ацуму словно окутан туманом. — Я… в порядке, — невнятно бормочет Ацуму, слова глушит одеяло. — Хочу… этого… зелёный… Киёми сгибает пальцы, и из горла Ацуму вырывается глухой, низкий звук. — Хороший мальчик. Ацуму словно уплывает. Тяжёлый и бесполезный, голова безвольно свисает — слюна оставляет мокрые, неаккуратные разводы на его щеке — Киёми считает, что он справляется — ещё несколько ударов стеком, ещё боль — Ацуму думает, что больше не выдержит, но Киёми знает, сколько именно ему можно дать. — А теперь посмотрим, смогу ли я заставить тебя закричать. После этого Ацуму почти совсем перестаёт думать. Киёми не хочет переборщить, но контролировать себя становится всё труднее и труднее. Зад Ацуму выглядит потрясающе — весь покрыт отметинами: оттенки красного и розового, а под кожей уже начинают проступать лёгкие синяки. Завтра на семейном ужине ему будет совсем непросто сидеть, и эта мысль заставляет Киёми ухмыльнуться под маской. Стек, который он использует с Ацуму, — его личный фаворит. Кожаный наконечник у этого стека жесче, чем у обычного варианта, поэтому удар получается сильнее. К тому же он красивый: графитовый стержень и чёрная кожаная рукоять. Киёми ещё три раза шлёпает Ацуму по ягодицам и стискивает зубы, чувствуя, как тот сжимается вокруг его пальцев. Внутри Ацуму горячо, мышцы пульсируют каждый раз, когда Киёми наносит удар, и в таком положении опасно легко представить, как Ацуму ощущался бы вокруг его члена. Киёми взмахивает стеком сильнее, пытаясь прогнать эти мысли, но останавливается на середине следующего шлепка, когда замечает, что плечи Ацуму дрожат. — Ацуму? Ответа нет. Киёми вытаскивает пальцы и подползает ближе, заглядывая сбоку, чтобы увидеть его лицо. Слёзы текут по щекам Ацуму, на одеяле появляются два влажных пятна; заметив, что Киёми смотрит на него, Ацуму что-то бормочет, но Киёми не может разобрать. — Что? Кажется, Ацуму требуется огромное усилие, чтобы вообще посмотреть на него. — Почем’ты… остановился… По позвоночнику Киёми пробегает дрожь. Зрачки Ацуму так расширены, что видно лишь тонкую полоску его золотых радужек; веки полузакрытые, и взгляд снова становится расфокусированным. Киёми тянется назад со стеком и бьёт его ещё раз — просто ради эксперимента. Его дыхание сбивается, когда глаза Ацуму широко раскрываются, но он смотрит как будто сквозь него, и выражение на его лице можно назвать только изумлением. Ещё несколько слёз скатываются вниз, и с губ срывается тихий вздох. Ох. Он ушёл в сабспейс. Это осознание приносит Киёми собственную маленькую эйфорию; даже просто видеть это — и что-то распускается у него в груди. Он снова взмахивает стеком и жадно наблюдает, как брови Ацуму хмурятся, а из горла вырывается низкий звук. В таком состоянии тихие, едва заметные реакции, которые он вызывает у Ацуму, оказываются даже приятнее, чем любой крик, который он мог бы из него выбить. Киёми задумывается, боится ли Ацуму. Сам он в первый раз, когда приблизился к подобному состоянию сабспейса, был в ужасе. Он знает, что нужно хотя бы немного захотеть принять это ощущение и позволить себе в него погрузиться, чтобы действительно уйти глубже. Когда Киёми понял, что с ним происходит, он сопротивлялся. Но Ацуму выглядит таким спокойным. Может быть, он ещё не осознал, что сейчас происходит. А может… ему действительно это нравится. Может, он просто доверяет Киёми заботиться о нём. Он будто создан для этого. Идеальный сабмиссив. Эта мысль проскальзывает в голове Киёми прежде, чем он успевает её подавить. Он сглатывает и садится на пятки, делая глубокий вдох и выдох через нос. Затем выдавливает ещё немного лубриканта на пальцы, размазывает его по влажному входу Ацуму и снова вводит внутрь — опять три пальца. Ацуму тихо стонет и буквально тает в кровати, его тело становится ещё более расслабленным, когда Киёми проводит пальцами по простате и внимательно наблюдает за ним. Киёми начинает чувствовать, что теряет контроль. Он настолько возбуждён, что это уже почти больно, и каждый звук, который срывается с губ Ацуму, только усугубляет это. Киёми стискивает зубы и снова взмахивает стеком; в раздражении он ударяет сильнее, чем собирался, оставляя пятнистую фиолетовую отметину, и бёдра Ацуму начинают дрожать. — Чёрт… ты был создан для этого, — шепчет Киёми, отчаянно надеясь, что Ацуму его не слышит. Но длинный, тянущийся стон Ацуму говорит об обратном. — Тебе нравится слышать это? — Киёми почти невесомо касается стеком того же места, где уже проявляется синяк, и Ацуму дёргается и стонет, сжимаясь вокруг его пальцев. — Да… так я и думал. Он возвращается к тому ритму, который раньше довёл Ацуму до предела: четыре или пять мягких ударов подряд по одному и тому же месту, а затем переход на новый участок кожи, ещё не покрытый синяками. Интенсивность так естественно нарастает и спадает, что Киёми почти не приходится задумываться — благодаря этому он может внимательно следить за тем, как тело Ацуму откликается на каждое его действие. Его пальцы издают влажные, непристойные звуки, когда он безжалостно сгибает их, стараясь проникнуть глубже, всё глубже. Киёми настолько увлечён, что на мгновение даже задумывается о том, чтобы расстегнуть брюки — просто чтобы ослабить нарастающее давление. Глубокий вдох. Медленный выдох. Сосредоточься. Ацуму полностью перестал говорить — рот приоткрыт, слюна стекает на одеяло. Какая-то часть Киёми неохотно признаёт: таким он выглядит красиво. По внезапной прихоти Киёми вытаскивает пальцы и просовывает руку под тело Ацуму, нащупывая его член, который всё это время оставался без внимания. Иногда сильная боль может полностью лишить саба возбуждения, даже если она уносит его в сабспейс, но Киёми с тёмным удовлетворением обнаруживает, что Ацуму твёрдый и влажный — его член тяжело свисает между ног. — М-м, хороший мальчик. Всего несколько медленных, почти роскошных движений — и бёдра Ацуму начинают двигаться, словно он пытается толкаться в руку Киёми. Киёми убирает ладонь и тихо смеётся, когда Ацуму низко стонет, а его бёдра всё ещё подрагивают, бессознательно ища потерянное трение. Киёми довольно вздыхает и снова ударяет его стеком — раз, два, три — пока Ацуму не перестаёт извиваться и не успокаивается, принимая боль. В таком состоянии Ацуму действительно хорош: покорный, податливый. Киёми до сих пор не может поверить своей удаче. Он едва заметно проводит стеком между ягодицами Ацуму, на мгновение задерживаясь у его отверстия — и неожиданно получает сюрприз: Ацуму стонет и разводит ноги шире. Во рту Киёми пересыхает. — Ты что, подумал, что я… ты правда позволил бы мне ударить тебя здесь? Ацуму не отвечает. Оба тяжело дышат — Киёми не меньше, чем он. Ошеломлённый, Киёми снова касается его стеком там же и сглатывает, когда Ацуму тихо скулит. — Блять… — выдыхает он, убирая стек и заменяя его скользкими пальцами, толкаясь внутрь чуть сильнее, чем нужно, отчего Ацуму глухо стонет. — Не могу поверить, что я первый, кто играет с тобой так, когда твоё тело так этого хочет. Ацуму бормочет что-то неразборчивое и выгибает спину настолько, насколько позволяют верёвки шибари. Киёми откладывает кроп и похлопывает его по ягодицам — жест, больше похожий на пародию на утешение, достаточно болезненный, чтобы слегка жечь, пока он продолжает медленно двигать пальцами. И вдруг у него возникает ещё одна идея. Свободной рукой он лезет в карман и достаёт телефон. Он убеждает себя, что делает это ради Ацуму. Киёми специально оставляет включённым звук щелчка, чтобы Ацуму услышал момент, когда будет сделан снимок. Щелк. Ацуму вздрагивает, его ноги снова начинают дрожать, пальцы сжимаются на собственных предплечьях. — Хнннгх… чёрт… Теперь он стонет на каждом выдохе — низко, хрипло, почти по-звериному. Киёми роняет телефон и снова опускает ладонь на уже покрытую синяками кожу Ацуму, дополняя всё широкими, тяжёлыми шлепками. Это так завораживает, что Киёми делает это снова и снова, пока Ацуму не начинает раскачиваться на его пальцах, без слов умоляя о продолжении. И именно тогда Киёми перестаёт шлёпать его и тянется вперёд, чтобы снова взять в руку его член, быстро находя ритм, который совпадает с движением другой руки. Ацуму реагирует бурно — дрожит, вскрикивает и впервые с тех пор, как ушёл в сабспейс, натягивает верёвки. Киёми ухмыляется и ускоряется — он чувствует, что Ацуму скоро кончит. Но чем ближе тот к разрядке — сжимаясь вокруг пальцев Киёми и подрагивая в его руке — тем сильнее начинает бороться. Киёми хмурится, но прежде чем он успевает что-то сказать, Ацуму бормочет что-то в одеяло. — Мм? — подталкивает его Киёми. Ацуму повторяет, на этот раз настойчивее. Киёми всё ещё не может разобрать слов, но видит, что тот почти на грани, и не осмеливается остановиться, жадно наблюдая, как мышцы под кожей Ацуму напряжённо перекатываются. — Скажи словами, Ацуму— — М… можно… пожалуйста… мне нужно… — заплетающимся голосом выговаривает Ацуму. Киёми настолько поражён, что едва не прекращает движение, когда понимает, что именно говорит Ацуму. Что он просит. Сегодня они не играют в контроль оргазма. Ацуму не обязан… зачем ему… — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Эти слова бьют Киёми под дых. Мия Ацуму — один из самых гордых людей, которых он когда-либо встречал — умоляет разрешить ему кончить, потому что само чувство потери контроля возбуждает его до безумия. Киёми на секунду задумывается, что было бы, если бы он сказал «нет». Насколько далеко он мог бы зайти. Мысль соблазнительная, но сегодня дело не в этом. Хотя он всё же позволяет себе немного поиграть с Ацуму ещё несколько секунд — сгибает пальцы так, что Ацуму почти воет, пытаясь сдержаться. Он мучает сам себя, ожидая разрешения, о котором Киёми даже не говорил — настолько мазохист, что удивительно, как он не понял этого раньше. И слава богу, что не понял. Потому что теперь Киёми может сломать его так, как позволит сам Ацуму. Эта мысль пугает даже его самого, но он не может сопротивляться. — Кончай. Прямо сейчас. Ацуму впивается ногтями в свои предплечья, вскрикивает — и кончает по команде Киёми. Киёми судорожно втягивает воздух. Его тело пылает так сильно, что почти становится дурно. Он с трудом заставляет себя продолжать движение руками, ошеломлённый смесью вины и голода, пока взгляд скользит по дрожащему телу Ацуму. Он останавливается только тогда, когда Ацуму перестаёт сжиматься вокруг его пальцев и обмякает, тяжело опускаясь на матрас. Комната погружается в тишину, но крики Ацуму всё ещё звенят в ушах Киёми. Сердце колотится о рёбра, по виску скатывается капля пота. Киёми делает глубокий вдох и убирает руки от тела Ацуму, отодвигая собственные ощущения и спутанные мысли в сторону, сосредотачиваясь на заботе о своём сабе. — Ацуму, — тихо говорит он, снимая перчатки и тянется за новой парой. Они липнут к его влажным пальцам, и Киёми мысленно ругается, быстро натягивая их. — Ацуму, ты отлично справился. Просто сосредоточься на приятных ощущениях, хорошо? Я позабочусь о тебе. Ацуму не отвечает, но вздыхает и поворачивает голову набок; на уголке его губ появляется немного глуповатая улыбка. Под маской Киёми не может сдержать ответной улыбки. — Вот так. Сейчас я развяжу тебя. Он распускает верёвки так быстро, как только может, двигаясь в обратном порядке — от последней завязанной петли к самой первой. Ацуму тихо стонет, но остаётся неподвижным, когда пальцы Киёми задевают его ягодицы, раскрашенные целой палитрой фиолетовых, розовых и красных оттенков. Киёми тихо бормочет извинение и старается больше не касаться их, пока распускает оставшуюся часть обвязки на бёдрах. Чтобы снять последние узлы, Ацуму нужно немного приподнять грудь над кроватью. Когда Киёми освобождает его руки и осторожно растирает их, возвращая чувствительность, он слезает с кровати и присаживается рядом на корточки, оказываясь на уровне лица Ацуму. — Можешь немного приподняться на руках, Ацуму? Мне нужно дотянуться под тебя. Ацуму краснеет, трётся щекой о простыню, его губы растягиваются в маленькую улыбку, и он делает так, как просит Киёми. Развязывая оставшиеся узлы, Киёми поражается тому, насколько сильно Ацуму должен ему доверять, чтобы так глубоко погрузиться в эйфоричный сабспейс, хотя многие элементы сегодняшней игры были для него совершенно новыми. Без доверия и чувства безопасности его тело не смогло бы выработать те химические вещества и эндорфины, которые сейчас дают ему это состояние. Когда последняя верёвка снята, Киёми проводит пальцами в перчатке по волосам Ацуму, и тот мягко подаётся навстречу прикосновению, как кот. Киёми сглатывает. — Останься так ещё минуту, хорошо? Я принесу тёплую влажную салфетку. Я скоро вернусь. Он быстро переодевается в шорты и футболку, плескает водой на лицо и старается не смотреть себе в глаза в зеркале, смачивая полотенце. Затем возвращается в спальню. Ацуму по-прежнему лежит, подложив руки под голову, и почти не двигается. — После этого можешь лечь, — говорит Киёми. Ацуму улыбается, не открывая глаз, и в ответ слегка покачивает бёдрами. Когда Киёми заканчивает его приводить в порядок, он аккуратно сдвигает Ацуму подальше от влажного пятна на одеяле и разрешает ему расслабиться. Ацуму постепенно оседает на кровати, будто кукла, у которой по очереди перерезают нитки. Киёми моргает, затем тянется к одноразовым холодным компрессам на тумбочке. Он активирует их громким щелчком и заворачивает каждый в ткань. — Синяки уже начинают проявляться, поэтому я приложу лёд. Ацуму вздрагивает, когда холод ложится на обе ягодицы, извивается и прикусывает губу, нахмурившись. Киёми тихо его успокаивает и кладёт руку в перчатке на его плечо, медленно поглаживая напряжённую мышцу большим пальцем, пока Ацуму не расслабляется. Они остаются так около десяти минут. Киёми время от времени поглядывает на часы, позволяя холоду делать своё дело. Он поочерёдно массирует плечо Ацуму и проводит пальцами по его волосам. Он старается всё время держать руку на нём, потому что глаза Ацуму закрыты, и ему нужно чувствовать, что Киёми рядом. Aftercare всегда важен, но особенно важен, когда саб переживает настоящий эмоциональный подъём после сессии. После такого интенсивного опыта небольшой «спад» почти неизбежен, но внимательная забота помогает пережить его мягче, позволяя уровню эндорфинов снижаться постепенно, а не резко. К тому же правильное состояние ума может немного компенсировать тот факт, что центры удовольствия в мозге саба, сильно стимулированные во время сцены, некоторое время будут работать хуже, пока химия мозга не восстановится в течение следующих нескольких дней. Возможно, именно об этом думает Киёми, когда тихо хвалит Ацуму и говорит, что тот хорошо справился, что он им гордится. Но эти слова не пустые. Киёми действительно впечатлён — и самим Ацуму, и тем, как прошла вся сессия. Через десять минут Киёми убирает холодные компрессы и очень осторожно втирает гель алоэ в покрасневшую кожу Ацуму. Он даёт ему ещё пять минут полежать так, поглаживая волосы и позволяя ему спокойно «плыть» в ощущениях, затем мягко похлопывает по плечу. — Может, я сделаю тебе чаю, Ацуму? Как тебе идея? Ацуму вздыхает, вытягивает руки над головой и поворачивает лицо набок. Он открывает глаза, улыбается Киёми, затем снова кивает и закрывает их. — Я достану твою одежду из сумки, — говорит Киёми. — Потом приготовлю чай, а ты можешь полежать на диване столько, сколько понадобится. — Ммм… — вздыхает Ацуму, снова потягиваясь. — Ладно. Он всё ещё немного вялый, когда Киёми помогает ему надеть футболку и мягкие спортивные штаны. Ацуму тихо шипит, когда пояс проходит по чувствительной коже. Киёми делает мысленную пометку взять из аптечки ацетаминофен и дать его Ацуму вместе с чаем. Всё происходит медленно, но в конце концов Киёми устраивает Ацуму на диване — тот лежит на животе, устроившись поудобнее, на телевизоре тихо идёт какая-то игра для фона. Киёми ставит воду греться и быстро бежит за лекарством. Он просит Ацуму приподняться на предплечьях и принять две таблетки, запив их спортивным напитком. Когда чай готов, Киёми приносит две кружки и ставит их на журнальный столик, затем садится рядом с Ацуму на диван, решив отложить уборку ещё на несколько минут. Он внимательно наблюдает за ним: Ацуму всё ещё тихий, глаза полуприкрыты, он смотрит телевизор, сжимая одеяло. Через некоторое время он немного извивается, словно пытается уютнее устроиться на диване. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Киёми. — Оми-кун… — вздыхает Ацуму. — Мне так хорошо. Киёми улыбается. — Хорошо. Ты не против, если я сейчас пойду всё уберу? Лёгкая тень хмурости появляется на лице Ацуму. Вместо ответа он зарывается глубже в диван, но для человека с такой гордостью, как у него, это уже само по себе ответ. — Я посижу ещё несколько минут, — поправляется Киёми. Хмурость тут же исчезает. Когда Киёми всё-таки вырывается и убирает комнату и своё снаряжение, он возвращается в гостиную, чтобы снова оценить ситуацию. Матч по телевизору, вероятно, уже близится к концу, но Ацуму явно ещё не готов уходить. Живот Киёми издаёт неловкое урчание; ему определённо стоило перекусить перед тем, как Ацуму пришёл. Он вздыхает и смотрит в сторону кухни, думая о тофу и овощах, которые ждут в холодильнике. Он точно не хочет торопить Ацуму в таком состоянии, но просто ждать тоже кажется… не самым удачным вариантом. — Ты уже ужинал? Ацуму смотрит на него с дивана, где теперь лежит на боку, обхватив кружку с чаем. — Неа. — У меня в холодильнике есть всё для стир-фрая. Хочешь? Ацуму пытается чуть выпрямиться на диване, морщась, когда устраивается на своих избитых ягодицах. Киёми подавляет желание самодовольно усмехнуться. — Если предлагаешь… Киёми кивает и идёт на кухню, которая находится прямо рядом с небольшой гостиной. На приготовление простого блюда уходит около двадцати минут, и Киёми замечает, что взгляд Ацуму уже стал яснее. Впрочем, он также ловит себя на том, что Ацуму довольно часто заглядывает в сторону кухни. Киёми делает мысленную заметку написать ему пару сообщений завтра и проверить, как он себя чувствует. Наконец он выходит с двумя мисками горячей еды, отдаёт одну Ацуму и садится на другой конец дивана. Ацуму тихо благодарит, и они устраиваются есть, наблюдая за последним сетом матча, который идёт по телевизору. Ацуму съедает примерно половину своего стир-фрая, когда отворачивается от игры и слегка наклоняет голову. Похоже, он уже начинает приходить в себя — в глазах появляется озорной блеск. — Ты вообще-то мог бы и трахнуть меня, знаешь, — говорит Ацуму с самодовольной улыбкой. — Во время… Он машет палочками так, будто ими что-то бьёт. Киёми предполагает, что он имеет в виду во время сессии. — Ты всё ещё не совсем в себе, — отвечает Киёми вместо прямого ответа. Ацуму ухмыляется. — Не, ну… может, немного. Но я серьёзно. Брюки не так уж хорошо скрывают стояк, Оми-Оми. Тебе не обязательно, но я просто говорю — если захочешь, это нормально, — говорит Ацуму. — В конце концов, когда ты засовываешь половину руки мне в зад, это не намного менее интимно, чем если бы там оказался твой член. Киёми морщит нос и смотрит на него с мрачным выражением. — Ты отвратительный. — Час назад Оми-младший так не думал~ Киёми буквально дрожит от отвращения. Почему, ну почему это должен был быть именно Мия Ацуму. Он делает глубокий, успокаивающий вдох, игнорируя тихий смех Ацуму, который возвращается к своей еде. Вскоре матч заканчивается, и по телевизору начинается реклама следующей игры: Адлеры против Зеленых ракет. Ацуму начинает немного ворочаться и тяжело вздыхает. Обычно это был бы знак, что ему пора собираться и уходить. Обычно после такой сессии Киёми вызвал бы ему машину — он и собирается это сделать, но присутствие Ацуму на самом деле никак не мешает его планам на вечер. — Можешь остаться и посмотреть игру Адлеров, если не спешишь домой, — говорит Киёми. — Тренер всё равно хотел, чтобы мы её посмотрели, так что если не посмотришь сейчас, потом придётся искать запись. Ацуму замирает, и Киёми замечает, как тот поднимает бровь в его сторону. Сам Киёми на этот вопросительный взгляд не отвечает. Ничего особенного. Через секунду Ацуму снова расслабляется. — Ну, ладно тогда. Спасибо, Оми-кун. — Всё в порядке. На следующее утро Ацуму просыпается от сообщения от Сакусы. От: Оми-Оми >>>Как ты себя чувствуешь этим утром? Ацуму перекатывается на бок в кровати, мысленно проверяя своё состояние. Его зад, конечно, болит, когда к нему что-то прикасается, и есть небольшая мышечная боль, но в целом он чувствует себя довольно хорошо… расслабленно. Кому: Оми-Оми >>>Норм. Задница болит как чёрт. Но это странно, что мне даже немного нравится? От: Оми-Оми >>>Учитывая то, что мы делали прошлой ночью, было бы страннее, если бы тебе это не понравилось. Ацуму тянется под одеялом, тихо стонет, когда движение натягивает кожу на ягодицах. Что бы Сакуса ни сделал прошлой ночью, теперь там почти нет жжения — только глухая, боль с синяками. Он тянется чуть дольше обычного, немного наслаждаясь ощущением. Кому: Оми-Оми >>>Ладно, справедливо. От: Оми-Оми >>>Прими ещё ибупрофен утром. Вчера ты впервые полностью ушёл в сабспейс. Вот статья, где хорошо объясняются возможные последствия — связанные с болью и настроением. Он открывает ссылку и просматривает статью. Про сабспейс он читал раньше, но Ацуму и представить не мог, что это будет настолько сильно. Если не считать верёвок и ограничений, в какой-то момент прошлой ночью Сакуса мог бы вообще освободить его и всё равно делать с телом Ацуму всё, что захотел. И Ацуму сам не понимает, какие проводки у него в голове перепутаны, раз единственная мысль, которая приходит ему на это, — горячо, чертовски горячо. Ну и ладно. Киёми уже не раз доказал, что не сделает ничего против воли Ацуму. Телефон снова вибрирует. От: Оми-Оми >>>В любом случае, можешь писать сегодня, если что. Я проверю, как ты вечером, если ты сам не напишешь. Ацуму знает, что это обычная практика, но всё равно сердце делает медленный, довольный удар. В этом и смысл — чтобы Ацуму чувствовал заботу. Друг может заботиться о своём друге после того, как первый по обоюдному согласию второго хорошенько отшлёпал другого. Телефон снова жужжит. От: Оми-Оми >>>Ах да, вот фотографии, о которых ты просил: *фото прикреплено *фото прикреплено *фото прикреплено Ацуму давится собственной слюной, и его пульс резко ускоряется. На первой фотографии он стоит перед большим зеркалом Сакусы, чёрная верёвка сложным узором обвивает его тело спереди. Его глаза закрыты, голова слегка повернута в сторону — неудивительно, что Сакуса смеялся над ним за застенчивость. С каких это пор Ацуму так сильно краснеет? На второй фотографии — тот же ракурс, но уже со спины. Взгляд Ацуму скользит по собственному телу, подчеркнутому так, что его лучшие стороны выглядят почти неприлично эффектно. Сакуса действительно постарался — даже верёвки, связывающие его предплечья, выглядят идеально симметрично. А вот третья фотография почти выбивает у Ацуму почву из-под ног. Он смутно помнит звук щелчка камеры, когда лежал согнувшись на кровати, настолько опьянённый происходящим, что позволил бы Сакусе сделать с ним что угодно. Щёки Ацуму начинают гореть, пока он рассматривает снимок: взъерошенные волосы, безвольно опущенная верхняя часть тела, широко разведённые и напряжённые ноги. Два пальца Сакусы находятся внутри него, раздвигая его непристойно, а по розовой коже ягодиц разбросаны тёмно-красные следы. Ацуму прикусывает губу и глубоко дышит, чувствуя, как внутри него вспыхивает острое возбуждение. Часть его почти не узнаёт себя, но другая часть… Он спотыкаясь идёт в ванную и включает душ, делая воду прохладной. Потоки приятно скользят по коже, но никак не помогают против жара между его ног, который он обхватывает рукой. Ацуму не сдерживается, быстро двигая рукой и думая о фотографиях, которые прислал Сакуса. О фотографиях, на которые Сакуса может смотреть когда угодно. Удовольствие быстро нарастает, и когда он почти достигает края, Ацуму тянется рукой назад и сильно сжимает одну ягодицу. Он резко втягивает воздух, когда боль пронзает кожу и словно стекает вниз, усиливая ощущение, пока он не кончает. — Блять! — выдыхает он, кончая в свою руку. После душа Ацуму возвращается в комнату и поднимает телефон, который оставил на кровати. Он открывает сообщения и печатает ответ. Кому: Оми-Оми >>>Так когда ты свободен в следующий раз? Ответ приходит почти сразу — два сообщения подряд. От: Оми-Оми >>>У нас на этой неделе игры, Мия. >>>В следующие выходные. На лице Ацуму расплывается почти хищная улыбка.