Проебанная революция

Финнерти не был похож на Аниту — худой, угловатый, резкий в движениях, воняющий неслучившейся революцией, кислым потом и виски, который они вместе распивали некоторое время назад. Целовался он тоже не как Анита: грубовато, не пряча зубы и максимально глубоко засовывая язык Полу в рот. Какого черта ты делаешь, Эд? – должен бы спросить Пол Протеус, некогда управляющий заводами Илиум, а теперь просто широко известный, но совершенно номинальный вождь этой революции. Тот самый Пол Протеус, что раньше контролировал свою жизнь на всю чертову сотню процентов, теперь не мог контролировать даже свои руки, которыми он неловко пытался залезть в чужие брюки. А какого черта ты делаешь, Пол, твою мать? – должен бы ответить ему Эдвард Финнерти. Но Эд не поминал всуе ни мать, ни отца Пола, а только посмеивался сквозь поцелуи и не задавал никаких вопросов. Впрочем, революция все равно провалилась. Что мог испортить один однополый сексуальный контакт? Кому от этого стало бы хуже? Мистер Пол Протеус, якобы идейный вдохновитель революции, искренне считал, что никому. Ничего хуже сделать было уже нельзя. Он целовал мужчину, которого когда-то считал своим лучшим другом, но, в общем-то, можно было сказать, что Пол вовсе и не знал Эдварда Финнерти. Вероятно, и не хотел знать по-настоящему: Финнерти временами был неприятным и неуравновешенным человеком. Да, приятно сумасбродным – им так удобно было очаровываться издали, что Пол, в общем, и делал: лелеял свои проективные фантазии об их душевной близости и о том, что только Эд мог его, Пола, понять. Ни Анита, его законная жена, ни Кронер, который был Полу почти вместо отца, не могли его понять. На самом деле, конечно, Эд тоже не мог, потому что та его версия, которую Пол взрастил внутри своей головы, была больше ускользающей фантазией, чем реальным человеком из плоти и крови. Теперь всё изменилось: Финнерти охотно прижимался к Полу, и в реальности его физического тела сомневаться уже не приходилось. Но и теперь они едва ли могли понять друг друга, ведь вместо разговоров, они нашли своим языкам гораздо более креативное применение. — Ауч, — выдохнул сквозь поцелуй Эд, морщаясь от хватки Пола на своём плече. Самому Полу в этом звуке почему-то почудился каприз, а не жалоба. Хотя вообще-то Финнерти едва не затоптали, так что больно ему, наверное, и правда было. Но кроме возгласа Эд ничего внятного так и не сказал. — Ты давишь на предплечье, — не остался в долгу Пол. Хотя он давно забыл про свой перелом, замотанный в обрывки ткани. Эд что-то довольно промычал, даже не пытаясь обернуть эти звуки во фразу. Может быть, он того и добивался: чтобы Пол признал, что у него что-то болит. А может, они оба как неблагонадежные теперь граждане только и хотели, что причинять боль себе, обществу, стране в целом и друг другу. Или всё было с точностью до наоборот, и они хотели доставить друг другу удовольствие, но из своей природной жестокости могли подарить только боль. — Возьми уже в руку, не будь таким неблагодарным говнюком. Говоря это, Финнерти ухмылялся – и безо всякого стеснения надрачивал Полу. Эта пародия на секс однозначно не могла ничего испортить, очень уж нелепой она была. Мистер Пол Протеус, сын Джона Протеуса-старшего, наконец залез ладонью за резинку белья Финнерти. И чужой напряженный член его ничуть не разочаровал. Эд, будто в благодарность, потянулся к Полу и влажно, широко провел по его губам языком прежде, чем поцеловать. — Всегда мечтал это сделать, — признался он, коротко хохотнув. А Пол, кажется, уже и разучился мечтать. Он так яростно хотел справедливости для людей и спокойной правильной жизни для себя, что теперь, когда всё полетело в тартарары, мечтать о чем-либо казалось Полу просто-напросто жестоким по отношению к себе. Эдвард Финнерти не был Анитой, его ласки были грубоватыми, рука – шершавой, и он больше был сосредоточен на собственном удовольствии, в отдельные моменты вообще забывая про Пола. Но почему-то именно эти неритмичные, да и не особо приятные движения уверенно подводили Пола к оргазму. Это было абсурдно, но именно прижатым к стенке, со штанами и бельем, собравшимися на бедрах неудобным комом, на фоне звуков пьяной анархии в Илиуме, Пол, жмурясь и толкаясь языком в рот Финнерти, кончил в широкую мужскую ладонь. Эд, всё еще вообще не смущаясь, вытер ладонь о край своей рубашки. Он не спросил, понравилось ли Полу. Он вообще ничего сказал о факте чужой эякуляции, только прижался ближе и прошептал: — Ну давай уже, сделай всё по-человечески. Вероятно, Финнерти имел в виду “приложи усилие и сделай мне приятно”. Пол хотел бы попытаться, но не знал, как, не знал, что именно, черт подери, нравится Эду в сексе. И вообще, это был первый раз, когда Пол держал в своей руке чужой член, так что ему стоило бы прислушаться к просьбе. Но вместо этого он опустился на колени и прижался щекой к паху Эда. — Стой спокойно, — попросил он. Если Анита делала это с ним, то, наверное, Пол тоже мог сделать это с Финнерти. Рты у мужчин и женщин точно были одинаковые. Раньше за такое им бы грозил месяц в государственном учреждении под присмотром докторов, чью специальность никто никогда не называл вслух. Сейчас, на фоне всего остального, вкус Эда на языке ощущался как самая правильная вещь в этом мире. Эд мог бы дать ему пощечину, и тогда все было бы так же, как пишут в запрещенных любовных романах — гомосексуалисты только мучают друг друга и общество. Но он наоборот гладил Пола по щеке, кусал губы и вообще не выглядел как человек, который мучается. Он прижался к стене локтями и страшно потел, пытаясь не дергать бедрами, а позже сам мягко оттолкнул Пола – только для того, чтобы секундой позже кончить ему на лицо. Было бы легче, если бы Финнерти опять хохотнул над ним тем самым тоном, но он почему-то больше даже не улыбался, и ситуация стремительно теряла сюрреалистический оттенок и становилась очень реальной. Спокойный и серьезный Эд Финнерти Пола почему-то пугал. А когда Эд краем манжеты начал стирать свою сперму с лица Пола, тот почти отшатнулся. Рубашка окончательно испорчена, — машинально подумал Пол. Это было действительно страшно — заботливый Эдвард Финнерти. Тот самый Финнерти, который никогда не думал о другом живом существе, вечно пребывая где-то в закоулках своего несомненного талантливого, но импульсивного разума. Естественно, Финнерти заметил, что Пол дернулся, но закончил то, что делал, и опустился на колени рядом. И, так же ничего не говоря, он обнял Пола. Эд точно не был женщиной, их секс был смешным и нелепым, но теперь Пол Протеус достаточно осмелел, чтобы признаться сам себе — это был самый яркий оргазм и самое нежное объятие, какие он только получал в этой жизни. Ни Анита, ни Кронер, ни мать и ни отец не обнимали его с таким чувством. Наверное, Эд его всё-таки понимал. Не на все сто процентов, но в какой-то мере точно понимал. — Мы всё проебали, Пол, — тихо сказал Финнерти, нарушив, наконец, повисшую между ними тишину. Его голос звучал пусто и самую малость разочарованно. Пол не был уверен, что Эд был так же наивен, как он сам, чтобы поверить в победу нежданной революции. Но они оба и вправду были расстроены, пусть и в разной степени. — Ага, — только и мог сказать Пол. Было что-то удивительно сладкое в том, чтобы проебать вообще совсем всё. Полу Протеусу, сыну вождя индустриальной революции, одновременно самому именитому саботажнику, а теперь еще и мужеложцу, очень понравилось проёбывать свою жизнь. В этом было столько свободы, что её даже не получалось вместить в себя целиком, и столько облегчения, которое просто было не с чем сравнить. Если бы Кронер или кто угодно другой предложил начать жизнь примерного гражданина заново, то мистер Пол Протеус, никто, которого теперь было звать всё равно что никак, сделал бы всё то же самое. Это просто того стоило.