Изнанка времени, ложь и портрет

Одолеваемый желанием докопаться до истины, Генри находит последнего человека, кто ведает правду о прошлом. Под мрачным покрывалом он обнаруживает сияющий портрет молодой матери: воплощение былого счастья. Но когда он срывает ткань со второй картины, ожидая увидеть облик своего отца, то ему открывается ошеломляющая правда о… * В этой выдуманной временной линии — Генри жил со своей мамой, Эммой Свон. Его отец Нил исчез в раннем детстве, поэтому он его совершенно не запомнил. И повествование будет от лица Генри. Надеюсь, вам понравится моя коротенькая новелла для конкурса.

***

Особняк возвышался в конце кипарисовой аллеи, словно гигантский монумент прошлого века. Его фасад из темного песчаника, некогда гордый и величественный, теперь был тут и там изъеден временем. Высокие прямоугольные окна, придававших зданию вид древнего храма неизвестного бога, отражали свинцовое небо, а кружевные чугунные решетки балконов напоминали незатейливую паутину, сплетенные восьминогой тварью из глубин мироздания. Когда я добрался к подножию ступеней, то, наконец, смог увидеть входные дубовые двери с потускневшей бронзовой фурнитурой. Рядом замерли в каменном безмолвии два льва: у одного была треснутая морда, у другого не хватало задней части тела — древние стражи, призванные охранять это место, явно нуждались замене. Я постучал в дверь с помощью тяжелой бронзовой ручки, но мне так и никто не ответил. Постучал еще, и крикнул: — Меня зовут Генри Свон. Я звонил вам по просьбе моей покойной матери. Мне можно войти? Я взял фамилию своей мамы, так как отца почти не знал. Со слов матери он был прекрасным человеком, но очень непостоянным, поэтому много путешествовал по миру, искал себя. Не дождавшись ответа, я решил потянуть на себя ручку двери и, к моему удивлению, она оказалась не заперта. Войдя внутрь, меня встретил затхлым дыханием воздух. Я ощутил некий коктейль, состоящий из ароматов старого воска, сырой штукатурки и, казалось, самого забвения. Парадная лестница из черного дуба взмывала вверх, теряясь в полумраке второго этажа, где царствовал непроглядный сумрак. Стены украшали портреты прежних обитателей, чьи лица, написанные маслом, смотрели с молчаливым укором на меня, вошедшего без спроса гостя. Мне даже казалось, что их глаза следили за каждым моим движением по холлу. Через некоторое время, я добрался до гостиной, чей мраморный камин был холоден и пуст. Всю резную мебель вокруг покрывала толстым слоем серебристая пыль. На столике, возле камина, стояла забытая чашка из тонкого фарфора, рядом с ней лежала книга, чьи высохшие и сморщенные страницы, напоминали сброшенную змеей кожу. Исследовав первый этаж, я так и не смог найти ни единой живой души. Мне казалось, что я попал в другой мир, где парадом правило само Забвение и чьи костяные руки с прикосновением обращали все в тлен. Пришла очередь мне взобраться на второй этаж. Лестница под моими ногами неумолимо прогибалась, скрипела, хрустела, выдавая всем (видимым и невидимым) обитателям дома мое намерение продолжить исследование всеми забытого дома. Я оказался в коридорах, которые расходился подобно тромбированным артериям (заваленные каким-то нежным хламом), ведущими в дистальные отделы этого давно умершего организма — забытые комнаты. В одной из них, на массивном письменном столе я нашел разложенные письма с пожелтевшими от времени конвертами. Вот и чернильница с засохшими чернилами и перо с обломанным острием. Здесь были и книжные полки, заставленные тяжелыми фолиантами в кожаных переплетах. Похоже, их давно никто не читал, поэтому эти укромные местами облюбовали пауки, раскинув всюду свои паутины. Вскоре я нашел просторное помещение, где пахло старым льняным маслом, скипидаром и сухой, как пергамент, пылью. Свет, бледный и рассеянный, просачивался сквозь высокое окно, затянутое ветхими шторами. Лучи его падали на изъеденным короедами паркет, а в воздухе на их фоне я мог увидеть пылинки, танцующие свой заколдованный танец. Именно здесь я нашел то, чего ради проделал этот долгий путь сюда, в город-призрак под названием Сторибрук. По крайней мере, мне так хотелось думать, ведь я руководствовался словами своей матери. Она давным-давно работала в этом городе… И это были два мольберта, что стояли, подобного молчаливым часовым, в самом центре комнаты. Они были скрыты от посторонних глаз тяжелым, темно-бордовым бархатом с выцветшей золотой бахромой. Ткань ниспадала строгими, почти церемониальными складками, полностью скрывая холсты и не позволяя мне увидеть заветные лица на них. Тишина вокруг них была гуще, чем в остальных комнатах особняка. — Вы нашли то, что искали, мистер Свон? — голос прозвучал негромко, сухо, словно шелест переворачиваемой страницы старой книги. Я вздрогнул и повернулся в сторону говорившего. В дальнем углу мастерской, в ажурном кресле с высокой спинкой, я видел женщину. Поначалу я принял ее за странную скульптуру. Ее платье цвета увядшей розы сливалось с потертой обивкой кресла, а кружевная накидка на тонких плечах казалась продолжением паутины в углу комнаты. Она была пожилой, но не хрупкой. Ее возраст чувствовался не в морщинах, которых почти не было видно в полумраке, а в самой позе: в этой согнутой спине, но с изящным наклоном головы, увенчанной седыми волосами. Лицо ее было бледным, почти фарфоровым, с острыми скулами и тонкими, плотно сжатыми губами. Глаза, темные и невероятно живые, наблюдали за мной с пронзительным, аналитическим интересом. В них горел осознанный ум, не потускневший от времени. — Прошу прощения за беспокойство, — сказал я, слегка поклонившись. — Так как мне никто не отвечал, а дверь была приоткрыта, я решил войти. Я сделал шаг вперед, из полосы света в глубокую тень угла. — Генри Свон, — представился я. — А вы должно быть подруга моей матери… — Реджина Миллс, — ответила она просто, без лишних любезностей. Ее взгляд на мгновение скользнул от меня к двум накрытым мольбертам, затем обратно. В этом взгляде была тяжесть, словно она оценивала не меня, а мою потенциальную реакцию на то, что скрывалось под бархатом. — Мистер Свон, вы интересуетесь искусством? Или призраками прошлого? Последние слова она произнесла так тихо, что они почти потонули в тишине, но я уловил их. И понял, что в этой комнате накрыты не просто картины. В них скрывалась история, о которой моя мать предпочитала молчать. И хозяйка этого дома, эта неподвижная дама в углу, была их единственной и последней хранительницей. Я почувствовал, как холодок прошел по моей спине. Слова Реджины повисли в воздухе, тяжелые и острые, как осколки стекла. Мой взгляд невольно притянуло к бархатным покрывалам. Теперь они казались мне саваном, скрывающим не образы людей, а какую-то правду, о которой мать никогда не говорила. Она лишь грустно вздыхала: «Портреты так и остались у Реджины. Она и сейчас их, наверное, хранит в своей мастерской». — Я хочу узнать правду. Хочу увидеть лица своих родителей! Ведь на этих картинах изображены они, не так ли? — Эмма… ваша мать — произнесла старуха, и в ее голосе появилась нотка чего-то теплого и одновременно горького, — была прекрасной натурой. Как утро. И я сохранила тот образ. А ваш отец… Она медленно покачала головой, и серебряные пряди волос колыхнулись у висков. — Я не рекомендую смотреть его портрет. Я не смогла передать дословно его образ, черты лица… Да и время не пощадило холст, он изъеден, словно кислотой. Она замолчала, дав мне переварить сказанные ею слова. Тишину нарушал лишь тихий треск где-то в стенах — скрип стареющего дома. — Мать говорила, что вы написали его незадолго до его… окончательно отъезда, — я выдавил из себя. Я уже знал этот эвфемизм: «человек уехал далеко-далеко», когда говорили о его смерти. — Возможно, я уже плохо помню те времена, — расплывчато ответила Реджина. Ее пальцы сжали ручки кресла чуть сильнее, костяшки побелели. — И при нашей встрече… он был не в себе. На холсте отразилось не его лицо, а демона, что пожирал его изнутри. Вы точно уверены, что хотите увидеть своего отца в таком состоянии? Или вы хотите сохранить память о добром, сильном человеке, каким его запомнила ваша мать? Она поднялась с кресла с неожиданной легкостью. Ее фигура выпрямилась, стала прямой, отбросила длинную тень, которая на мгновение накрыла один из мольбертов. — Я хранила полотна все эти годы не из прихоти, — голос ее стал жестче. — Я хранила их как доказательство того, что душа может исказить плоть еще до того, как плоть обратится в прах. Ваша мать не взяла их, потому что инстинктивно боялась. Она боялась признать правду! Признать свои чувства! Уходите, оставьте все это в прошлом. Сохраните в памяти образ отца, рожденного из рассказов Эммы. Он будет куда милосерднее к вам, чем тот, кто запечатлен на холсте. Но я не двигался с места. Теперь эти два накрытых мольберта магическим образом притягивали меня. Внутри меня боролись страх с навязчивым, почти физическим желанием сорвать пелену тайны. Увидеть то, что оставалось неведомо все это время. И плевать, что это будет больно! — А у него правда… — мой голос сорвался, — было обезображено лицо шрамом? Реджина вздохнула, и этот звук был похож на шелест опадающих листьев. — Шрамы бывают разные, молодой человек. Те, что на коже, заживают. Те, что на душе остаются с нами до самого последнего вздоха. И на этом портрете вовсе не шрам. Для кого-то это грех, а для кого-то спасение, проявление самого высшего чувства из всех существующих у людей. Вы до сих пор уверены, что хотите узнать нечто такое, что может изменить представление о вашей матери? Но я был непоколебим в своих намерениях, и Реджина не могла меня остановить от того, чтобы разобраться во всей этой запутанной истории. Бархат, тяжелый и пыльный, соскользнул с первого мольберта и упал к моим ногам бесшумным темным облаком. Воздух в мастерской, казалось, замер. И я увидел ее. Мою маму. Но не ту, что я знал: с сединой у висков и усталыми морщинками у глаз, проступавшими даже сквозь улыбку. Это была она, какую я мог увидеть лишь на старых, пожелтевших фотографиях. Она благоухала живыми, дышащими красками. Она была написана в полный рост, в платье невесты цвета весенней сирени. Она стоящая у того большого окна в гостиной, этого самого дома! Через которое теперь пробивался лишь унылый свет. Ее волосы, сплетенные золотом и охрой, были уложены в мягкую прическу, а светлые, почти прозрачно-зеленые глаза смотрели куда-то в сторону с тихой, полной любви задумчивостью. В них не было ни тени той глубокой печали, которую я помнил с детства. В уголках губ играла едва уловимая, безмятежная улыбка. Она была прекрасна, подобно раннему утру. Я замер, не в силах отвести взгляд. Сердце сжалось от острой, сладкой боли. Я видел не просто портрет. Я видел ее мир до трагедии, до исчезновения отца, до долгих лет тихого отчаяния. И в этих глазах еще жила надежда. — Мне удалось запечатлеть ее в самом расцвете любви. В ее взгляде еще жила вера в счастливое будущее, — последовал восторженный комментарий от Реджины, словно она была на выставке своих картин в галерее. Ее острый взгляд переместился на второй, все еще накрытый мольберт. Со слов Реджины эта скрытая картина хранила в себе тьму и погибель моим теплым воспоминанием об отце. Но я все равно подошел к ней и приготовился сорвать завесу тайны. И прежде, чем пересечь точку невозврата, я кинул последний взгляд на художницу. Лицо Реджины оставалось непроницаемым, но в ее темных глазах читалось предостережение, почти мольба: «Остановись. У тебя еще есть выбор. Уйди со светлыми воспоминаниями о матери и отце». Но теперь отступить было невозможно. Увидев один образ, я должен был увидеть и другой. Две половины одной истории стояли прямо передо мной и ждали все эти года моего появления. Правда, какой бы она уродливой ни была! Это было лучше, чем жить в неведение. — А он… он смотрел на нее в тот день так же? Реджина медленно закрыла глаза на мгновение, будто вызвав из глубины памяти давно погасший свет: — Ее любовь тогда смотрела на нее, как на чудо, которого не была достойна. И боялась, что это чудо однажды увидит ее истинное лицо. Я глубоко вдохнул, и запах скипидара, масла и пыли ударил в голову. Мои руки потянулись к складкам темного бархата. Пальцы коснулись ткани: она была холодной, как намогильная плита. Воздух в комнате для меня сгустился, став тягучим, как смола. Каждая пылинка, кружащаяся в лучах света, казалась теперь частицей прошлого, застывшей во времени. Звук собственного дыхания оглушал меня в этой гробовой тишине. Правда была здесь, совсем рядом, передо мной. Открыть ее — означало навсегда изменить картину своего прошлого. Оставить в покое — обречь себя на вечные сомнения. Мои руки сжали бархат. Ткань зашуршала, нарушая зыбкое равновесие тишины. Я сделал последний глубокий вдох, в котором смешались запахи мастерской и призраки воспоминаний, и резко потянул ткань на себя. Ткань, тяжелая и холодная, сорвалась со второго мольберта. Звук падения бархата на пол прозвучал глухо, словно далекий удар по крышке гроба. И я замер, парализованный… Передо мной возник образ не отца, которого я все эти года желал увидеть. А девушки чем-то похожей на Реджину. Это была девушка с черными волосами, отчеканенными в дерзкое каре, обрамлявшее лицо поразительной, холодной красоты. Высокие скулы, темные глаза, полные такого чувства, от которого у меня перехватило дыхание. Она была в платье невесты. Но не в белом. Платье было алым. Глубоким, страстным, торжественным алым, как спелый гранат. Шелк переливался на свету, который на картине падал, казалось, из того же самого окна, что и на портрете моей матери. И этот свет выхватывал детали: тонкие, нервные пальцы, сжимавшие букет не белых лилий, а темно-бордовых, почти черных роз. Но не это было главным. Главным был ее взгляд. Взгляд молодой Реджины был направлен не на зрителя. Он был прикован к чему-то или к кому-то за пределами холста. И в этом взгляде, исполненном такой безоговорочной, болезненной, всепоглощающей преданности, таилась целая вселенная чувств: обожание, благоговение, безусловная любовь. Такая любовь, которая способна ослеплять и сжигать. И я, следуя за направлением этого взгляда, повернулся… к портрету своей матери. К ее сияющему, безмятежному лицу. Связь ударила меня, как молния. Молодая Реджина в алом смотрела на мою мать. А мама, сияющая и счастливая, смотрела в сторону, возможно, туда, где должен был стоять портрет отца. Но его не было. Я кинул озадаченный взгляд на бледное, застывшее лицо настоящей старой Реджины, чьи темные глаза теперь были широко открыты, а на ее щеке застыла единственная, едва заметная слеза. Воздух перестал существовать. Ложь была не в изуродованном лице. Ложь была в самой основе истории. Его отец, его «демон», его отъезд — все это было лишь фасадом, театральной декорацией, скрывавшей другую, куда более тихую и страшную драму. — Где… портрет моего отца? — мой голос стал для меня чужим, сдавленным. Реджина не ответила. Она смотрела на свой молодой, пылающий любовью образ, и в ее взгляде была такая тоска, такая бездонная, прожитая годами боль, что я почувствовал ее физически, как холод в своей груди. — Портрета моего отца… никогда и не было, правда? — прошептал я, складывая в уме кусочки пазла. — Это двойной портрет, в гостиной этого дома… — Да… — кивнула она, — это было последним моментом, где она была по-настоящему счастлива. Где ее свет принадлежал… мне. А на этом… — ее тонкие пальцы дрогнули, указывая на себя молодую, — изображено мое безумие. Моя попытка запечатлеть то, чего никогда не могло произойти, в глазах общества, в ее сердце… Она повернула ко мне лицом, по которому соскользнуло еще несколько слез: — Ваш отец не был демоном с изуродованным лицом, мистер Свон. Он был просто человеком, которого она полюбила. А демон… — ее губы искривились в горькой, беззвучной усмешке, — демон до сих пор сидит в той, кто годами хранила в темноте эти портреты, пытаясь заморозить ускользнувший миг. В той, кто все эти года желала, чтобы никто не узнал о настоящей драме, которая заключалась в самой обыденной потере. В том, что твое счастье просто выбрало другого… Истина, обнаженная и жестокая, оказалась бесконечно печальнее. Это была не история о безумии и уродстве, а история о несбывшейся любви, о ревности, прошедшей сквозь бесчисленные года, и о том, как одинокое сердце пыталось сохранить свой свет во тьме, создавая для этого целые миры из теней и лжи. И я был удостоен чести узнать тайну давних лет…