Стежки на память

В Цирке не было заката. Не было мягких сумерек или вечерней прохлады — только резкий щелчок невидимого выключателя, когда Кейн решал, что «актерам» пора по конурам. Но сегодня для Рагаты свет в коридорах казался слишком ярким, почти болезненным. Она сидела на краю своей кровати, сжимая в пальцах катушку грубых черных ниток. Левое плечо неприятно подергивалось: во время последнего квеста с цифровыми многоножками одна из тварей буквально выдрала кусок ткани вместе с наполнителем. Из дыры сыпались пиксельные искры, похожие на конфетти. — Проклятье... — прошептала она, пытаясь продеть нитку в игольное ушко. Руки дрожали. Не от боли — физическая боль в Цирке была странной, приглушенной — а от накатившего осознания. Кауфмо исчез. Королёр бредит. Помни на грани. А она, «рассудительная Рагата», даже не может зашить собственное плечо. — Если ты продолжишь так тыкать иголкой в пустоту, Кейну придется перерисовывать тебя в решето, — раздался ленивый, тягучий голос от двери. Рагата вздрогнула, и иголка со звоном упала на пол. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Джекс. Его длинные фиолетовые уши были небрежно заломлены, а на лице играла всё та же вечная, раздражающая ухмылка. В пальцах он крутил золотистый ключ. Её ключ. — Как ты вошел, Джекс? Впрочем, не отвечай. Уходи, пожалуйста. Мне сейчас не до твоих шуток. — О, я вижу. Ты занята тем, что медленно распадаешься на части. Очень захватывающее зрелище, — он оттолкнулся от косяка и по-хозяйски прошагал вглубь комнаты. — Дай сюда. — Что? Нет! Но Джекс не слушал. Он бесцеремонно опустился на корточки перед ней и подобрал иголку. Его движения были неожиданно точными, лишенными привычного позерства. — Сядь ровно, Рагс. И перестань дергаться, иначе я пришью твое платье к матрасу. Просто из вредности. Рагата замерла, задержав дыхание. Джекс придвинулся ближе — настолько, что она могла видеть микроскопические царапины на его глянцевых глазах-пуговицах. От него не пахло ничем — в этом мире вообще не было запахов — но само его присутствие ощущалось как статическое электричество перед грозой. Он взял её за поврежденное плечо. Его перчатки были холодными и скользкими. — Ты выглядишь ужасно, — бросил он, сосредоточенно протаскивая нить сквозь край разрыва. — Хуже, чем обычно. Твои оптимистичные лекции всех утомляют, но смотреть на твое унылое лицо еще скучнее. — Я просто... я пытаюсь поддерживать порядок, Джекс. Кто-то же должен, — тихо ответила она, глядя, как ловко его длинные пальцы делают первый стежок. — Порядок? В этом сумасшедшем доме? — Джекс коротко хохотнул, но взгляд его оставался прикованным к работе. — Ты как капитан тонущего корабля, который пытается перекрасить палубу, пока все прыгают за борт. Это глупо. И это... — он на мгновение запнулся, — раздражает. — Что именно тебя раздражает? — спросила Рагата, решившись заглянуть ему в глаза. Джекс замер. Его рука с иглой остановилась в миллиметре от её кожи. В тишине комнаты было слышно только гудение цифрового эмбиента Цирка. На секунду его маска циника дрогнула. Улыбка не исчезла — она была частью его модели — но глаза сузились, и в них промелькнуло что-то острое, похожее на страх. Или на глубоко запрятанную тоску. — Раздражает, что ты делаешь вид, будто тебе не всё равно, — прохрипел он, возвращаясь к шитью. — Мы здесь — просто куски кода. Сегодня ты есть, завтра ты — глючное пятно в подвале. Зачем тратить силы на то, чтобы казаться целой? — Потому что если я перестану стараться, я стану как Кауфмо, — Рагата коснулась его предплечья. Совсем легко. Джекс дернулся, словно от удара током. Он резко затянул узел и отстранился, едва не опрокинув табурет. — Готово. Постарайся больше не нарываться на зубастые декорации, — он швырнул иголку на кровать и направился к выходу, снова надевая на ходу свою привычную маску нахальства. — И не надейся на благодарность. Я просто не хотел, чтобы из-за твоих дыр в коридоре было слишком много цифрового мусора. Он уже взялся за ручку двери, когда Рагата тихо произнесла: — Спасибо, Джекс. У тебя... очень ровные стежки. Он ничего не ответил, лишь на мгновение замер, прежде чем выйти и с грохотом захлопнуть дверь. Рагата посмотрела на свое плечо. Шов был идеальным — крепким и аккуратным. А на тумбочке, рядом с катушкой ниток, лежал маленький предмет, которого там не было раньше. Это была крошечная булавка с синей бусиной — вещь из её самого первого дня в Цирке, которую она считала безвозвратно утерянной. Она улыбнулась, коснувшись пальцами холодного металла. Значит, под этим фиолетовым мехом всё же что-то билось. Даже если он сам в этом никогда не признается.