Стежки на память

Вечер после «Зеркальных торосов» не принес облегчения. Рагата сидела в своей комнате, глядя на отражение в зеркале. Её плечо, когда-то аккуратно заштопанное Джексом, теперь пересекал новый, грубый разрыв — Кейн «починил» её на скорую руку, оставив уродливый цифровой шрам, который пульсировал едким неоновым светом. Она знала, что он придет. Не из доброты. А чтобы убедиться, что его «работа» была испорчена. Дверь распахнулась без стука. Джекс вошел, пошатываясь от усталости, но его взгляд был острым, как бритва. Он выглядел взвинченным, почти безумным. — Посмотри на это, — он кивнул на её плечо, оскалившись в пустой, мертвой улыбке. — Ты снова это сделала. Снова позволила этому идиоту в цилиндре превратить себя в дешевую подделку. Зачем я вообще тратил на тебя время? Ты — просто безнадежная груда тряпья, Рагата. — Джекс, замолчи, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Если ты пришел просто поиздеваться, уходи. У меня нет сил на твои игры. — Мои игры?! — он в два шага преодолел расстояние между ними и резко развернул её стул к себе. — Это ты играешь в святую! Строишь из себя опору, когда сама едва держишься на нитках! Это бесит, понимаешь? Ты заставляешь всех думать, что здесь есть надежда, хотя сама по ночам задыхаешься от ужаса! Он сжал её плечи так сильно, что швы опасно натянулись. Его лицо было совсем рядом — маска коварного кролика, за которой скрывался загнанный зверь. — Ты ненавидишь меня за то, что я вижу тебя насквозь, — прошипел он. — Ты ненавидишь меня, потому что я — единственный, кто не верит в твою ложь. Рагата смотрела на него, и в её глазу-пуговице не было гнева. Только бесконечная, тяжелая печаль. — Нет, Джекс, — её голос дрожал, но оставался твердым. — Я не ненавижу тебя. Я сочувствую тебе. Ты кусаешься, потому что боишься, что если кто-то подойдет близко, он увидит, как сильно ты разбит. Ты сломан больше всех нас, Джекс. И ты пытаешься сломать меня, чтобы не чувствовать себя таким одиноким в своей поломке. Джекс отпрянул, словно его ударили наотмашь. Его руки бессильно опали. В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Он хотел что-то ответить — какую-нибудь едкую гадость, способную уничтожить её волю, — но слова не шли. Его грудь судорожно вздымалась. — Заткнись... — выдохнул он, и это было уже не требование, а мольба. — Просто... заткнись. Он отвернулся к стене, ударив по ней кулаком, но звук вышел глухим и бессмысленным. — Мы никогда отсюда не выберемся, — его голос сорвался на хрип. — Кауфмо и Риббит сдались. Помни скоро сдастся. А я... я не могу смотреть, как ты становишься следующей. Если ты рассеешься, Рагата... если ты уйдешь, я просто... — Он не договорил. Это было признание. Самое тяжелое и честное из всех, на которые он был способен. Он не умел говорить о любви, он умел говорить только о страхе потери. Рагата медленно поднялась со стула. Она подошла к нему со спины, чувствуя, как от него исходит волна холода и ярости, направленной на самого себя. Она знала, что сейчас он на пределе. Один неверный шаг — и он снова спрячется за своей броней. Она осторожно коснулась его локтя. Джекс вздрогнул, но не оттолкнул её. — Я не уйду, — сказала она, прислонившись лбом к его лопатке. — Слышишь? Даже если я забуду свое имя, я буду помнить, что ты чинил моё платье. Я буду помнить, что ты злился на меня, потому что тебе было не всё равно. Джекс медленно обернулся. Его глаза светились в полумраке, и в них больше не было насмешки. Только бесконечная усталость. Он посмотрел на неё так, словно видел впервые — не как «куклу», не как «персонажа», а как единственное живое существо в этом цифровом аду. Он сделал то, чего боялся больше всего на свете: он сдался. Джекс медленно потянулся к ней и, словно боясь, что она рассыплется от его прикосновения, обхватил её руками. Он уткнулся лицом в её шею, пряча глаза, а Рагата крепко обняла его в ответ, прижимая к себе этого колючего, злого и бесконечно дорогого ей «кролика». Это не был объятие из красивой сказки. Оно было отчаянным, тяжелым, пропитанным страхом и осознанием их общего тупика. Но в этом объятии была правда. — Не смей... — прошептал он ей в плечо, — не смей оставлять меня здесь одного с этими идиотами. — Не оставлю, — ответила она, закрывая глаза. — Обещаю. Они стояли в центре пустой комнаты, два сбитых с толку программных кода, которые на мгновение стали чем-то гораздо большим. В ту ночь Цирк казался немного менее страшным, потому что теперь их одиночество было разделено на двоих.