Тоска по нерожденным поколениям

      Действительно, Руди пропал в самое неподходящее время. Подходил день оплаты за квартиру, и очередная его подачка точно бы не помешала – но он попросту исчез. Хозяйка квартиры терпеливо ждала один день, два, три, по старой дружбе она подождала еще пару дней, а затем потребовала выметаться. Тогда же позвонила Эл. Она попросила проверить дом Руди, ведь он куда-то запропастился, и у нее теперь предчувствие, что с ним случилось нечто дурное. После короткой паузы она поинтересовалась, все ли в порядке и не нужна ли какая-нибудь помощь.       И Фада сказала:       – Да. – А еще: – Нет.       Причем в очередности заданных вопросов.       Ей было стыдно жаловаться Эл на свои трудности. Она поклялась себе, что никогда ничего не попросит у Эл и, как бы ей ни было тяжело, пока что она замечательно придерживалась подобной линии поведения. От ласковой интонации в голосе Эл она невольно стиснула челюсти.       До этих пор она стыдилась подачек Руди, но в какой-то степени у нее не оставалось выхода. Она была в городе абсолютно одна, без денег, без жилья, поиск работы сопровождался всенарастающей головной болью, ее одолевал холод, намеки на который в лагере попросту отсутствовали, а еще она совершенно не умела общаться с нормальными людьми. Соседи, случайные прохожие, продавцы в бакалейных лавках – ей казалось, весь мир настроен против нее. В сущности, так оно и было – ее, как рабочую, как потомка людей, развязавших войну, действительно недолюбливали. Но это лишь в общем смысле. О ее происхождении, естественно, никто не знал, хотя ей постоянно, с параноидальной настойчивостью мерещилось, что сейчас ее раскроют, уличат и заподозрят, поднимут на вилы и выкинут обратно в лагерь. Она воспользовалась тем, что Руди снял ей квартиру, и долгое время не решалась оттуда выйти. Целыми днями она слепо смотрела телевизор, не понимая и половины того, о чем там говорилось. Иногда она подолгу любовалась собой в зеркале, чтобы к себе привыкнуть – она сменила почти сросшийся с ее кожей темно-синий комбинезон на какие-то старые шмотки, которые раньше принадлежали падчерице Руди. Другая одежда сидела на ней неестественно и неподходяще. Она забыла стричь себе волосы, и они из беспорядочно торчащих в разные стороны прядей стали беспорядочно лежащими на ее плечах волнами. Она себя уже не узнавала.       Руди заходил к ней раз в две недели и отдавал ей конверт с деньгами. Со стороны было заметно, что это не составляет ему никакого труда и не вызывает у него дискомфорта, однако, всякий раз, когда он заходил, Фада сильно перенапрягалась. Она чувствовала себя обузой. При стуке в дверь – а стучать мог только он или хозяйка квартиры, что было не менее тревожно – сердце ее припадочно колотилось. Она встречала Руди взглядом исподлобья, никогда ему ничего не говорила и выпроваживала, но только из-за того, что испытывала страх перед ним. Порой этот страх выглядел слишком враждебно, но Фада по-другому не умела. Она пыталась защищаться ото всего, щетинилась иголками, простые фразы воспринимались ей как угроза. В лагере у нее удавалось очень хорошо за себя постоять, здесь же, в одиночестве, да еще и на содержании, она ощущала себя уязвимой.       Не выдержав, она сказала Руди однажды:       – Я ведь что-то должна сделать за эти деньги…       Руди, сбитый со своего привычного пути «прийти, отдать конверт и уйти», от ее намека тяжело вздохнул:       – Если бы меня интересовало нечто подобное, то, поверь мне, это бы уже давно случилось. Но, во-первых, мне это не нужно. Во-вторых, Эл убьет меня даже за одну мысль об этом.       Осознав, что Фада слишком себе на уме и за ней надо как-то присматривать, пока она себя окончательно не накрутила, Руди вместе с деньгами начал приносить еще и книги – он приносил ей литературу и школьные учебники по естественным наукам, а потом спрашивал у нее прочитанное. Читала она поначалу неохотно и никак не могла сосредоточиться и дисциплинировать себя, а непонимание вызывало у нее злобу, но затем, усилием воли, она все-таки заставила себя сконцентрироваться. Ей казалось, что Руди перестанет давать ей деньги, если она не будет читать, и это стало мотивацией. Художественную литературу она, впрочем, быстро забросила, потому что предпочитала им фильмы. А из учебников ее, к некоторому разочарованию Руди, заинтересовала биология. В биологии он ничего не смыслил, так что ему самому приходилось пролистывать параграф перед тем, как спрашивать ее.       Ей нравилась ботаника, а все, что связано с человеком – анатомия, физиология и даже психология – приводили ее в смятение и уныние. Руди не понимал подобного отношения, пока она сама не поделилась:       – Тут так все написано… Что все в теле работает по механизмам. Сердце гоняет кровь, а мозг – нервные импульсы. Есть рефлексы, клетки постоянно делятся. Даже у нашего способа мыслить есть механизм. Вещи, заложенные в детстве, определяют всю нашу жизнь, и от них невозможно избавиться… Звучит как-то бездушно, мертво. Для чего все это? Что такое человек? Мы просто живем, стареем и умираем. Какой в нас смысл?       Руди промолчал и отвернулся, а вопросы повисли в воздухе. Надо было отвлечь Фаду от этого самокопания. Иначе ей грозит такая же судьба, какая была у него – отчаяние бессмысленного существования.       Через несколько дней он нашел ей работу на одном из исторических памятников – это был заброшенный старый коттедж, владельцы которого погибли от Вспышки. В саду разбили оранжерею, где выращивали всякие аляповатые растения джунглей, воссоздав там те же условия, то есть, в основном, жару и повышенную влагу. Туда водили школьные экскурсии. За шесть часов ухода за растениями Фада получала очень скромную сумму, но на эти деньги она, по крайней мере, могла покупать себе еду. Она гордо заявила Руди, чтобы он приносил ей деньги только за квартиру, поскольку остальное она может позволить себе сама. Руди не возражал – да и обижать не хотел.       Потом он внезапно исчез, и денег от него не стало вовсе. У нее отняли жилье, и она отправилась к нему домой. Внутрь ее впустил консьерж, потому что подумал, что она одна из любовниц. Квартира с большим панорамным окном пустовала. Фада просидела какое-то время на его диване, со страхом глядя на архитектурного монстра и размышляя, остаться ей здесь ночевать или нет, и все-таки решила поискать ночлег в другом месте. Она тайком заночевала в коттедже при оранжерее, хотя там ужасно сквозило холодом, а еще на нее с не тронутых никем фотографий глядели давно погибшие люди. На каждой фотографии фигурировали две пожилые женщины – фон менялся, зато они всегда были в обнимку и улыбались. Фада, завернувшись в старое одеяло, смотрела на них, перед тем как уснуть, и смотрела, когда открывала глаза по утру. Она представляла их жизнь – жизнь до Вспышки – и представляла себя то одной из них, то второй. Эти мысли скрашивали ее одиночество, настолько всепожирающее и глубокое, что оно вынуждало ее вспоминать о лагере, корить себя за то, что она бросила сына. Это был случайный ребенок, сделанный без особенного желания, такой же бессмысленный и навязанный, какой была она сама. Однако она все равно переживала.       Однажды днем она работала с растениями, обрезала высохшие листья на одном цветке и заметила, что в оранжерею зашла женщина в длинном бардовом пальто и в шляпе.       – Здравствуйте! Извините, мы сегодня закрыты, – крикнула ей Фада с другого конца теплицы. – До свидания!       Она всегда немного перебарщивала с вежливостью, потому что не знала, как лучше общаться с посторонними людьми. Начальница оранжереи часто критиковала ее за угрюмость и неприветливость.       Она отвернулась было, но какое-то подозрение заставило все ее внутренности сжаться. Она снова посмотрела на женщину – та стояла, не двинувшись. Чтобы узнать ее, Фаде пришлось потратить пару минут, потому что узнать было невозможно: седые косы, вокруг которых в этой стране образовался своего рода культ, были отрезаны, кончики волос едва дотягивались до подбородка. Седина вообще исчезла, Эл перекрасилась в брюнетку. От этого ее лицо потеряло болезненную серость и хищническую остроту, она как будто помолодела.       Пораженная, Фада так и замерла с занесенным секатором в руке. Для Эл это явно было потрясающим зрелищем, так что она улыбнулась и приблизилась. Властный стук ее каблуков по плитке вклинился в привычный шум оранжереи и уничтожил все здешнее спокойствие.       – Что ты здесь делаешь? – спросила Фада.       – Я теперь живу в городе, – ответила Эл, слегка вздохнув тому обстоятельству, что Фада снова позабыла все манеры.       – А как же лагерь?       – С лагерем покончено. Мой мыльный пузырь лопнул.       Эл воззрилась на цветок, над которым трудилась Фада. Цветок с оранжевыми лепестками почти погиб, весь иссох. Большая часть привезенных растений с джунглей была обречена на скорейшую смерть, однако, невзирая на это, их продолжали возить. Должно быть, именно мысль об этом заставила Эл покрепче сжать свою сумочку.       Сразу же бросалось в глаза, что на Эл больше не было ее перчаток. Ее кожа, блеклая, с синеющими венами, смотрелась очень неестественно, и Фада отвернулась, решив, что ей это мерещится.       – Не волнуйся, с самим лагерем ничего не случилось, – сказала Эл. – Сейчас он под руководством нашего дорогого щегла-нефтяника. Как же эта скотина счастлива!.. Пусть теперь сам разбирается с расширяющейся Дорогой (это, впрочем, долгая история). А мне уже нечего там делать. Ты знаешь, там ведь был самый настоящий бунт. Не как обычно, когда вы – то есть, прости – когда рабочие всякое слово, сказанное поперек, считают бунтом. А прямо настоящий. И всякое закрутилось, национальная гвардия эта еще… Пришлось оставить должность.       – Неужели ты забоялась бунта? – спросила Фада изумленно, но и с нотками прежней насмешливости, с которой она, бывало, обращалась к комендантше.       – Все немного сложнее. Я переехала в город, чтобы было удобнее навещать брата.       – Руди? Что, кстати, с ним произошло? – спохватилась Фада. – Почти месяц прошел, как он не появлялся.       – Его ранили. Вернее так – твои старые дружки прогрызли ему горло. Он потерял много крови, был очень близок к смерти… Но его удалось спасти. Врач-то наш не зря свой хлеб ел, помог, не растерялся… Сейчас Руди долечивается в местной больнице. Он почти не разговаривает, и у него теперь останется ужасный шрам. Можешь представить, в какой он депрессии! Когда я сказала, что расквиталась со всеми его обидчиками, он и виду не подал. Ему все безразлично. Говорит, что лучше бы я оставила его умирать, что он так и хотел… Дурак, одним словом! Совершенно сбрендил. Как ему там мозги промыли, даже думать не хочу. Это вся твоя бывшая ячейка… Все участвовали в каком-то идиотском заговоре. Твоего муженька, да-да! Ланса, представь себе. Они похитили Руди, чтобы якобы меня шантажировать… Странно, правда? Ну ничего, долго виной они не мучались, – кровожадно хмыкнула Эл.       – Так Ланс тоже?.. – Фада замолчала, не в силах это озвучить.       – И он тоже. Он вытянул из меня информацию, пообещав, что с моим братом все в порядке, а в итоге я обнаруживаю Рудика лежащим в луже собственной крови рядом с еще одним мертвым рабочим – в общем, кровавое месиво. Вообрази только мой шок. – По дрогнувшей улыбке Эл и ее севшему голосу можно было понять, что она делится далеко не самым приятным воспоминанием. – Но Ланс был обречен с самого начала. Понимаешь, он почему-то начал задаваться вопросами, которыми задаваться не стоит. Это что-то вроде невроза. Что-то вроде психической болезни. Нет, любопытно, конечно, что он начал так глубоко копать, значит, какой-то проблеск интеллекта в нем все же имелся. Но все-таки существуют вещи, над которыми лучше не рассуждать. Живешь себе и живи, колешь камни, так и коли себе дальше. А зачем, что, почему… Эти вопросы твое бытие явно не скрасят. Вот еще, к примеру, был там охранник… Помогал им в бунте, между прочим! Счастливчик Оливер, ты должна его помнить, он часто на Дороге вас сопровождал… Вот он тоже начал задаваться неуместными вопросами. О своем происхождении и все такое. Хотел, так сказать, узнать историческую правду. Какая разница, казалось бы? Его никто даже не подозревал в заговоре, так он же сам вышел вперед и спросил у меня… Я ему сказала правду. Я сказала правду Лансу, и мне ужасно понравилось это делать! Мне понравилось наблюдать, как меняются их лица. Мне понравилось больше ни о ком не заботиться и больше не беспокоиться об их чувствах. Пусть знают, раз хотят, почему нет? Я сказала Оливеру, что вовсе его предки не фермеры и не варвары. Он – сын рабочих. В детстве его забрали в резервацию, промыли ему мозги и запустили обратно в лагерь, то есть уже в качестве угнетателя, а не угнетаемого. Он покончил с собой. Его заперли в карцере, а он покончил с собой. Забавно, да? Ланс бы тоже покончил с собой. Я, можно сказать, облегчила его страдания.       – А что с моим сыном? – тихо спросила Фада. – Его ведь не убили вместе с остальными? Ты обещала мне за ним приглядывать…       – С ним все нормально, – отмахнулась Эл. – Я настояла, чтобы его увезли в резервацию. Мне, впрочем, пришлось приплатить, чтобы его потом не брали в армию, а перенаправили в город, в обычную школу или в университет… Ты что-нибудь хочешь мне сказать? – поинтересовалась она вдруг. – Поблагодарить как-нибудь… За все.       – За убийство моего мужа и моих друзей?       – Да нет же! – нетерпеливо воскликнула Эл. – За все остальное. Не касающееся убийств… Что за черно-белое мышление… – Она цокнула. – Кому ты вообще рассказываешь! Ты никогда не любила его! Он нужен был тебе, чтобы комитет от тебя отвязался. А все твои так называемые друзья только ограничивали тебя и тянули ко дну. Ну, счастлива ты здесь, скажи? Ведь это другая жизнь, вот та другая жизнь, которую ты и хотела! Это оно? Ведь все же было не зря?       Фада понуро пожала плечами. Возможно, еще сегодняшним утром она признала бы, что ей нравится эта новая жизнь, несмотря на холод, на одиночество и невозможность вернуться в лучшие времена, то есть до Вспышки, невозможность познакомиться с женщинами с фотографий и улыбаться вместе с ними. Однако новости из лагеря ее несколько подкосили.       – А мне бы хотелось, чтобы ты была счастлива, – сказала Эл. – Ну, как тебе такая правда? Вот стоишь ты вся перепачканная (не могла бы ты не вытирать лицо грязными перчатками?), в каких-то несочетающихся обносках (впрочем, знакомые какие-то обноски, если приглядеться), совсем как в лагере или даже еще хуже. И откуда ты вообще такая взялась?.. Но мне все равно хочется, чтобы ты была счастлива. Разве это не глупо? Ну давай, скажи, что это глупо.       – Может быть, и не глупо, – сказала Фада.       – Рудик считает, что это глупо! Что все вокруг бессмысленно и абсурдно, а я зацикливаюсь на всякой ерунде. Он, впрочем, говорил это про Британку… Вы с ней не знакомы… Она прибыла уже после твоего побега. Кстати говоря, она меня поцеловала… И была от меня без ума, – как бы невзначай проговорила Эл и покосилась на Фаду. – За мою доброту к ней.       – Ты сумасшедшая! – не выдержав, вскричала Фада. – Ты приходишь и говоришь мне все эти ужасы, а теперь ожидаешь, что я буду ревновать тебя непонятно к кому?!       – Ну отчего же «непонятно к кому»? Это была роскошная женщина! Будто сама Создательница. Ну а что, ревнуешь ты или нет? – спросила Эл, жадно уже вглядываясь в реакцию.       – Ты сумасшедшая, – сказала Фада спокойнее.       – Нет, это не я, это весь остальной мир такой безумный. А я просто… пытаюсь быть его частью. Ладно… тут у тебя ужасно душно, я не могу здесь больше находиться. К тому же, мне нужно навестить Рудика. Я забежала-то на пять минут всего, удостовериться, что у тебя все хорошо.       – Какие же вы оба сукины дети все-таки, – покачала головой Фада. – Вы стольким людям попортили жизнь, за вами целая гора трупов, но вам все равно удается выйти сухими из воды. Каждый раз.       – Да, – с удовольствием произнесла Эл. – Получать по заслугам – это точно не про нас. Мир ужасен и несправедлив… Но разве не чудесно, что два таких жутких монстра находятся на твоей стороне? Выходит, что и с тобой никогда ничего плохого не случится. Подумай об этом.       Чтобы лишний раз не распускать руки, она еще крепче вцепилась в сумочку и покинула оранжерею.       Она, конечно, еще вернется. Обескураженная этой мыслью, Фада отложила секатор и уставилась перед собой невидящим взглядом.