Дрожь в сердце

Вот, блять. Сижу, смотрю на эти проклятые шторы, которые я сам выбирал три недели, потому что оттенок ультрамарина был "недостаточно глубоким", и вижу... его чертову ухмылку. В отражении стекла. Это уже психоз. Весь день за мной ходит этот... призрак. Не призрак. Слишком живой. Слишком плотский. Чересчур. Я — человек, который может описать аромат дождя на старой брусчатке в пяти предложениях, не повторившись. А сейчас ловлю себя на том, что пятый час пытаюсь подобрать слово. Одно. Единственное. Для его... глаз. "Лихие" — дешево. "Озорные" — неверно. Это взгляд, который знает цену каждому твоему слабому месту, но не бьёт по ним, а просто... освещает. Как наглый луч солнца в музейном зале, где всё расставлено по линеечке. И ты понимаешь, что он сейчас испортит всю композицию, перевернёт с ног на голову, и от этого она станет только... живее. И губы. Господи, его губы. Я ненавижу слово "чувственные". Оно из дешёвых романов. Но они не "сочные" и не "соблазнительные". Они... красноречивые. Когда он закусывает нижнюю, концентрируясь. Когда растягиваются в этой ухмылке, кривой, немножко дерзкой. Когда что-то бормочет себе под нос, и я ловлю себя на том, что хочу... не целовать их, нет. Я хочу расшифровать. Какое движение соответствует какому звуку? Какая микросудорога — сомнению? Я превратился в жалкого аудитора его черт. Составляю каталог. Каталог! В голове, которая должна была быть заполнена Басё, концепциями альбомов и гармонией цветов в этом чёртовом интерьере. Не сплю. Это смешно. Я, ценитель семичасового сна на шелковых простынях с травяной саше у изголовья, валяюсь, как тряпка, и смотрю в потолок. А там — он. Тень от его челюсти, когда он откидывает голову, смеясь. Игра мускулов на предплечье, когда он поправляет микрофон. Запах — не парфюма, а его, смесь пота после репетиции, простого мыла и чего-то тёплого, почти хлебного. Это не влюблённость. Это... диверсия. Точечная, выверенная. Он не врывается в мой упорядоченный мир со свистом и гиканьем. Он тихо садится в самом центре, в кресло, которое я никому не разрешал занимать, забрасывает ноги на мой отполированный кофейный столик... и смотрит. И всё, что было стройным, внезапно кривится вокруг него. Меняется фокус. И я понимаю, что эта новая, нелепая, разбалансированная композиция... мне нравится больше. И от этой мысли становится до ужаса, до тошноты, до безумия — страшно. И безумно, омерзительно, потрясающе... интересно.Вот так всегда. Сигарета выпадает из пальцев, забытая, пока пепел не осыпается на безупречно белую рубашку. Проклятье. Я смотрю на серый пепел, въедающийся в ткань, и чувствую, как что-то внутри сдаётся. Словно эта серая клякса — внешнее подтверждение всего внутреннего бардака. Раньше беспорядок был врагом. Неровно стоящая кружка, криво висящая картина — всё это резало глаз, как фальшивая нота. Теперь же мой собственный разум — это одна сплошная дисгармония, и дирижирует ею он. Пытаюсь спастись бегством. Ванна. Глубокая стальная купель, вода температурой ровно 40.5 градусов, три капли масла бергамота для ясности ума. Закрываю глаза. И сразу же вижу его спину, промокшую от пота, футболку, прилипшую к лопаткам, после восьмичасовой репетиции. Капли, стекающие по линии позвоночника. Я помню, как тогда отвернулся, сделав глоток слишком тёплой воды, пытаясь сжечь это изображение в горле. Не вышло. Оно вросло глубже. Выхожу из ванны, тело расслабленное, а ум — натянутая струна. Обтираюсь полотенцем из египетского хлопка, и вдруг, абсолютно непроизвольно, прижимаю его к лицу. Не свой аромат бергамота я ищу в его складках. А тот, другой. Простой, почти грубый. Мыло в общей душевой и этот тёплый, живой шлейф, который остаётся на его коже, даже когда он чистый. «Ты спятил, — шепчу я своему отражению в зеркале, запотевшем от пара. — Абсолютно и окончательно». Но отражение молчит. А в голове прокручивается момент с сегодняшнего утра. Мы проходили мимо друг друга в коридоре. Он — навстречу из спортзала, я — на кофе. Простое «привет», кивок. Он улыбнулся, просто так, мельком. И уголок его глаза, та самая маленькая лучистая морщинка, на секунду стал центром вселенной. Вся моя эстетика, вся философия красоты, которую я выстраивал годами, сжалась до этой одной точки. Я снова сажусь на край кровати, в темноте. Включаю телефон. Экран слепит. Пальцы сами находят папку. Не его селфи, нет. Случайные, пойманные кем-то кадры. Репетиция. Он, сконцентрированный, закусив губу, брови сведены. Вот он, от души смеётся, запрокинув голову, обнажив шею — уязвимую, сильную линию. Вот просто смотрит вдаль, уставший, без улыбки. И в этом взгляде — целая пропасть, в которую мне хочется бесконечно падать. Раньше я коллекционировал прекрасные вещи, чтобы созерцать их со стороны. Как куратор. С белыми перчатками. Он же… он объект, который требует не созерцания, а взаимодействия. Прикосновения. Он требует разбить стеклянный куб, в котором я сижу, и запустить внутрь ветер, дождь, хаос. Я медленно опускаюсь на спину, смотрю в потолок. Сердце стучит не по-спортивному, а как-то неровно, с перебоями. Страшно. Унизительно. Невыносимо. И самое порочное, самое невыносимое — я хочу продолжать это мучение. Хочу завтра снова искать его взгляд в толпе. Хочу снова ловить этот запах в воздухе после его прохода. Хочу снова пытаться — и снова терпеть поражение — в поисках слов, чтобы описать цвет его глаз при разном освещении. Он — живой хаос в моей стерильной вселенной. И я, блять, уже даже не хочу его наводить. Хочу в нем утонуть.Неделя такого тихого помешательства. Я почти привык к этой внутренней дрожи, как к фоновому шуму. Пока не случилось. Он написал. Не в общий чат. Не по делу. Просто так. Сообщение светилось на экране, как неразорвавшаяся бомба. Минхо: Хён. Ты в последнее время какой-то призрак. Всё в порядке? Сердце упало куда-то в желудок, отдаваясь глухим, тяжелым ударом. Пальцы зависли над клавиатурой. Что ответить? Элегантную отговорку? Сухое «всё норм»? Смайлик? Весь мой словарный запас испарился, оставив после себя лишь панику и белый шум. Минуты тянулись. Я понимал, что молчание уже стало ответом — странным, красноречивым. В итоге выдавил из себя нечто аморфное, лишенное всякого стиля: Я: Да. Просто мысли. Его ответ пришел почти мгновенно. Быстрый, как он сам. Минхо: Мысли? Выглядишь так, будто тебе мироздание надо заново пересобрать. Или картинка в раму не влезает. Он заметил. Конечно, заметил. Он, который видит всё, даже когда делает вид, что не смотрит. Он читал меня, как открытую книгу с криво переплетёнными страницами. Диалог повис. Я видел, как он печатает, эти три точки были пыткой. Потом: Минхо: Может, помогу? Я в пересборке вселенной и кривых картинах силён. От этой фразы перехватило дыхание. Это была не просто шутка. Это была... лазейка. Приглашение. Осторожное, но точное. Я закрыл глаза, чувствуя, как всё внутри сжимается и тут же распрямляется от дикого, запретного напряжения. И пошло. Не поток сознания, нет. Скорее, осторожное зондирование дна. Он — с лёгкими, почти невесомыми подколками, которые заставляли меня ухмыляться в темноте. Я — с обрывистыми, натянутыми как струна ответами, в которых между строк кричало всё, что я боялся сказать. Он рассказывал о новом танцевальном па, отправлял смешной снимок заскучавшего на съёмках Чанбина. Я пытался отвечать в том же духе, но мои шутки выходили какими-то деревянными, гипертрофированно выверенными. Я разбирал на слоги его сообщения, ища скрытые смыслы, намёки, которых, вероятно, и не было. А потом он прислал песню. Не трек из нашего плейлиста, не что-то модное. Какой-то малопонятный инди-трек с гитарным риффом, который полз под кожу, как тёплый дождь. Минхо: Услышал и подумал — это в твоём вкусе. Или я ошибаюсь? Он не ошибся. Абсолютно попал в ядро. Это была музыка для моих одиноких ночей и сложных мыслей. И тот факт, что он знал, что он угадал с такой снайперской точностью, обезоружил сильнее любого прямого вопроса. Всё. Я был готов к отступлению, к тому, чтобы потушить экран и зарыться в подушку. Но рука действовала сама. Бездумно, на автомате, я нажал на его имя в чате. Выбрал «добавить в избранное». А потом, задержав палец, сменил значок. На сердечко. Глупое, розовое, пульсирующее сердечко. Оно замигало рядом с его именем, и мир не рухнул. Он просто перевернулся с ног на голову, окончательно и бесповоротно. Теперь каждый его новый месседж приходил отмеченный этим символом — ярким, постыдным, непоправимым признанием, которое видел только я. И в этой тихой панике, глядя на это сердечко, я вдруг понял самую ужасную вещь. Я не хотел, чтобы это прекращалось. Даже если это больно. Даже если это безумие. Я (после долгой паузы): Не ошибся. Трек... идеален. Минхо (через секунду): Я знал. И эти два слова, в свете этого дурацкого сердечка, прозвучали как начало чего-то нового. Или конец всего старого. Следующая репетиция была адом из тихого напряжения. Я ловил каждый его взгляд, каждый поворот головы, и тут же отводил глаза, будто обжёгшись. Его сообщения в телефоне, отмеченные тем самым сердечком, горели в кармане, как угли. А он… он вёл себя как обычно. Нет, не так. Он был чуть ближе. Не физически, а как-то иначе. Его шутки теперь всегда достигали цели, его смех казался направленным прямо в меня, а в паузах между подкатами он просто стоял и смотрел. Молча. И это молчание было громче любого крика. После, когда все уже разбрелись, выдохшиеся и мокрые, он задержался, копаясь в своей спортивной сумке. Я застрял у кулера, делая вид, что откручиваю бутылку, что требует нечеловеческих усилий. Чувствовал его присутствие за спиной — плотное, тёплое, неигнорируемое. — Хён. Голос был тише обычного, без привычной озорной нотки. Я обернулся, стараясь, чтобы лицо было просто усталой маской. Он стоял, засунув руки в карманы спортивных штанов. В его взгляде не было насмешки. Была какая-то… сосредоточенная нежность, которая парализовала меня сильнее паники. Он протянул руку. В ладони лежала небольшая коробочка. Не изящная, не нарядная. Простая картонная, чуть помятая, будто её долго носили с собой. — Держи, — сказал он просто. Я взял. Пальцы слегка дрогнули, коснувшись его ладони. На коробке был логотип той маленькой, никому не известной кондитерской в переулке. Моей кондитерской. Той, куда я заходил раз в месяц, как на ритуал, за определённым сортом итальянских конфет с тёмным шоколадом и грубой морской солью. Никто из ребят этого не знал. Это было моё личное, почти постыдное маленькое удовольствие — слишком утончённое, чтобы афишировать. Я поднял на него глаза. Не мог вымолвить ни слова. Вопрос висел в воздухе: «Как?..» Он пожал одним плечом, и уголок его рта дрогнул в том самом, сокрушительном подобии улыбки. — Видел однажды у тебя в сумке фантик. Запомнил. «Запомнил». Одно слово. И в нём — больше внимания, чем во всех моих многословных анализах его внешности. Он не просто заметил. Он запомнил. Он вычислил, нашёл, купил. И носил с собой, выжидая момент. Я открыл коробку. Там лежали они. Идеальные, глянцевые квадратики. — Спасибо, — выдавил я, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Не за что, — он уже поворачивался к выходу, сделав то, что хотел. Не требуя объяснений, не выпрашивая реакцию. Просто... отдав. — Минхо, — сорвалось у меня, прежде чем он скрылся за дверью. Он остановился, обернувшись. Бровь вопросительно поползла вверх. Я сжал коробку в руке так, что картон хрустнул. — ...Зачем? Вопрос был глупым, ребяческим, уязвимым. Но это было всё, на что я был способен. Он смотрел на меня несколько долгих секунд. Его взгляд скользнул по моему лицу, по напряжённым пальцам, сжимающим его подарок, и снова вернулся к глазам. И в его лихих, проницательных глазах что-то смягчилось, стало беззащитным. — Потому что ты в последнее время ешь один, — тихо сказал он. — Показалось, тебе нужно что-то сладкое. И он ушёл. Оставив меня одного в пустом, залитом неоновым светом зале, с коробкой конфет, которая весила в руке как гиря, и с тишиной, которая гудела после его слов. «Потому что ты ешь один». Он видел не просто задумчивость. Он видел одиночество. И вместо того, чтобы лезть с расспросами или грубым участием, он просто... купил конфет. Моих конфет. Я медленно достал одну, положил на язык. Горький шоколад раскрылся первым, затем — взрыв соли, острое, почти болезненное наслаждение. Именно такое, какое я любил. Сложное. Неоднозначное. Совершенное. И тогда я понял самое страшное. Это не была случайная догадка. Это не было простой заботой друга. Это был тактичный, безмолвный ответ на все мои немые вопросы. Ответ, в котором не было ни слова, но было всё: «Я вижу тебя. Я помню о тебе. И мне не всё равно». Я прислонился лбом к холодному стеклу кулера. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. И впервые за все эти недели мучительной неопределенности, сквозь сладко-горький вкус на языке, пробилось нечто новое. Не паника. Не страх. Надежда. Острая, как кристалл соли, и такая же невыносимая. *** Сон пришёл как продолжение. Не разрыв, а плавное погружение, будто кто-то просто сменил декорации. Мы в Париже. Я этого не видел, но знаю. Воздух пахнет кофе, влажным асфальтом и... миндалём. Мы стоим у витрины крошечной кондитерской где-то в Латинском квартале. Всё вокруг слегка размыто, как старинная фотография, но он — кристально чёток. Его рука в моей — тёплая, живая, с небольшими шершавыми участками от турника. — Вон, эклеры, — говорит он, и его голос звучит приглушённо, будто из-под воды. Они идеальны. Гладкая глазурь, аккуратный заварной крем. Искусство. Я восхищаюсь линией, цветом. А он уже тянется, берёт один, небрежно, и отламывает пополам. Крем вываливается, пачкает ему пальцы. Он смеётся — тот самый, беззвучный, с запрокинутой головой. И протягивает мне половину. — На. Я беру. Мои пальцы, всегда такие осторожные, сталкиваются с его, липкими от крема. Это не отталкивает. Это… электризует. Я откусываю. Сладко, приторно. Глазурь крошится. И тут он проводит своим испачканным пальцем по моей губе, стирая крошку. Всё замирает. Его взгляд приковывается к моим губам. Лихие глаза становятся тёмными, почти чёрными, бездонными. «Твои губы…» — говорит он, и его голос теперь слышен идеально, низкий, бархатный, проникающий прямо в кости. — «…как пионы. Розовые. Влажные, Джинни». И мир взрывается в фейерверке из стыда и сладости. «Джинни». Не «Хён», не «Хёнджин». То самое, сокровенное, детское, которого почти никто не слышит. Я не помню, кто начал. Кажется, это случилось одновременно. Мы просто рухнули друг в друга, как два обрушившихся здания. Поцелуй не был нежным. Он был голодным, отчаянным, липким от крема и сахарной пудры. Я чувствовал вкус шоколада и миндаля на его губах, чувствовал, как он смеётся прямо в мой рот, дикий, безудержный. Я запустил пальцы в его волосы, сминая идеальную укладку, и он только глубже притянул меня к себе, рука на моей спине, влажная от дождя или от пота — я уже не различал. Мы целовались посреди парижской улицы, и прохожие были просто цветными пятнами, и эклер был размазан по моей щеке, по его подбородку, и это было отвратительно, липко, негигиенично — и это было самое прекрасное, самое освобождающее ощущение в моей жизни. Я сдался. Полностью. Предал все свои идеалы чистоты и порядка ради этого сладкого, грязного хаоса в его объятиях. Я проснулся от собственного стука сердца. В ушах. В висках. В кончиках пальцев. Комната была погружена в предрассветную синеву, тишина стояла гулкая, абсолютная. Я лежал неподвижно, прижав ладони к горящим векам, словно мог стереть остатки сна. Но это было бесполезно. Вкус миндаля и его губ всё ещё висел в сухом воздухе моей спальни. Ощущение его рук на спине прожигало ткань пижамы. «…как пионы. Розовые. Влажные, Джинни». Шёпот прозвучал в памяти настолько явственно, что я вздрогнул и сел на кровати. Губы горели. Я медленно, будто совершая кощунство, провёл по ним подушечкой большого пальца. Они и правда были влажными. И разогретыми. И пустыми. Я посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Экран был тёмным. Но я знал, что под ним — чат. Чат, отмеченный сердечком. И впервые паника отступила. Её место заняло что-то другое. Огромное, тихое, неумолимое. Желание. Не анализировать. Не бояться. А просто… повторить. Не во сне. Наяву. Даже если для этого пришлось бы измазаться в креме с головы до ног. Даже если для этого пришлось бы стать другим человеком. Тем, кого он назвал «Джинни». Тем, чьи губы похожи на пионы. Я взял телефон. Свет экрана ослепил в темноте. Большой палец замер над клавиатурой. Сердце колотилось, но уже не от страха. А от решимости. И я написал. Всего два слова. Без эстетики, без намёков, без защиты. Голый, дрожащий нерв: Я: Мне снился Париж. Отправил. И отпустил телефон, будто это была раскалённая железка. Он мягко шлёпнулся на одеяло. Рассвет за окном начинал размывать чёрный цвет в синий. Я ждал. Не закрывая глаз. Сладкий привкус миндаля всё ещё был на языке.Тишина после отправки сообщения была оглушительной. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Я представлял, как вибрация разбудила его, как он, сонный, щурится на экран. Или, что хуже, он просто проигнорирует, смахнёт это как бред. Но телефон не молчал. Он завибрировал почти мгновенно, коротко и отрывисто — уведомление о прочтении. Мои легкие сжались. Потом — эти три точки. Они пульсировали, исчезали, появлялись снова. Он печатал. Стирал. Снова печатал. Я не дышал. И наконец, ответ. Не текст. Фотография. Смутная, тёмная, сделанная, очевидно, с кровати. На ней — часть его лица, освещённая синим светом экрана: уголок улыбки, сведённая бровь, и рука, засунутая в растрёпанные волосы. И подпись: Минхо: А мне снился ты. Перемазанный кремом. И не в Париже. Все мысли, все сложные конструкции, которые я выстраивал в голове, рухнули в одно мгновение. Он не спросил «что это значит». Не отшутился. Он пошёл ва-банк, обнажив свою карту, оказавшись на той же безумной волне. И его сон был ещё откровеннее, ещё плотнее. Без романтичных декораций. Просто… мы. Я уставился на фото. На этот знакомый, любимый, сводящий с ума уголок его рта. Рука, вцепившаяся в волосы — жест, который я видел тысячу раз, когда он был сосредоточен или зол. Но сейчас в нём была какая-то… интимная усталость. Признание. Я не стал ничего анализировать. Не стал строить красивые фразы. Инстинкты взяли верх. Я поднёс телефон ближе, будто мог коснуться экрана, и сделал снимок себя. Не лица целиком — только нижнюю часть: собственные губы, слегка приоткрытые, ещё влажные от сна. И отправил. Я: Они и правда как пионы? Безумие. Чистейшей воды безумие. Я никогда, никогда не вёл себя так. Это было вопиюще, откровенно, пошло почти. Но после того сна, после его слов, все барьеры казались картонными. Его ответ пришёл не текстом. Пришёл звонком. Вибрация телефона в руке заставила меня вздрогнуть, как от удара током. Сердце вскочило в горло. Я посмотрел на экран. Там мигало его имя. И это дурацкое, предательское сердечко. Я принял вызов. Поднёс аппарат к уху. Не сказал «алло». Просто слушал его дыхание в трубке — неглубокое, немного учащённое. — Джинни, — произнёс он. Всего одно слово. Голос был низким, хриплым от сна и чего-то ещё, от чего по моей спине пробежали мурашки. Я сглотнул. Горло пересохло. — Минхо. — Ты не спишь. — Ты тоже. — Из-за тебя, — сказал он просто, без обвинения. Констатация факта. Тишина снова повисла между нами, но теперь она была другой. Густой, тягучей, наполненной невысказанным. Я слышал, как скрипнула его кровать. — И что теперь? — спросил я шёпотом, глядя в потолок, где уже проступали первые слабые квадраты утреннего света. — Теперь, — он сделал паузу, и я представил, как он проводит рукой по лицу, — ты либо выбросишь эти конфеты. Либо… доешь их. Со мной. Завтра. После репетиции. Это был не вопрос. Это был выбор. Чёткий, как лезвие. Бежать или остаться. Вернуться в стерильный порядок или погрузиться в сладкий, непредсказуемый беспорядок, который был им. Я закрыл глаза. Перед глазами снова вспыхнули образы: размазанный крем, его смех, губы, названные пионами, и его рука, твёрдая и тёплая на моей спине. — Я… не люблю есть сладкое в одиночку, — выдавил я, и голос мой предательски дрогнул. С той стороны провода донёсся тихий, сдавленный звук. То ли вздох, то ли смешок. Облегчение. — Знаю, — сказал он. — Потому и спросил. Мы снова замолчали. Рассвет набирал силу, окрашивая комнату в пепельно-серые тона. — Спи, Хён, — наконец произнёс он, и в его голосе появилась та самая, невыносимая нежность. — Утро будет… насыщенным. Он положил трубку. Я долго сидел, прижав холодный корпус телефона к горящему уху. На экране горела отметка о завершении звонка. И это сердечко. Я медленно опустился на подушку. Тело было истощено, разбито, но ум — на удивление, ясно чист. Решение было принято. Не головой. Всем, чем можно. Я потянулся к тумбочке, где лежала та самая коробка. Открыл её. Достал одну конфету. Сложный вкус шоколада и соли разлился по языку. На этот раз — не как побег. А как обещание. Завтра. После репетиции. Я повернулся на бок, прижав подушку к груди, и впервые за много недель уснул почти сразу. Без видений. Просто в тёмной, тёплой тишине, где эхо его голоса — «Джинни» — смешалось со сладким послевкусием на губах. Следующий день был самым длинным и одновременно самым мимолетным в моей жизни. Репетиция превратилась в изощренную пытку и в единственное спасение. Музыка, движение — они давали законный повод не смотреть на него, пока мы работали. Но каждый раз, когда наши взгляды все же пересекались, воздух сгущался, становясь сладким и тягучим, как тот крем из сна. Он не делал ничего особенного. Не подмигивал, не намекал. Просто… был. Но его присутствие теперь ощущалось каждой клеткой. Когда он проходил мимо, оставляя за собой шлейф тепла и легкого запаха пота, моя спина горела. Когда он поправлял микрофон, облизывая губы от напряжения, я забывал следующий куплет. Он был моим личным гравитационным полем, сбивающим все с орбит. После, когда все, кряхтя и потирая затекшие мышцы, повалили в душ, он задержался, собирая свой разбросанный по залу скарб. Я сделал вид, что углубленно изучаю шнурки своих кроссовок. Чувствовал, как он приближается, не глядя. — Готов? — его голос прозвучал прямо над ухом, тихо, только для меня. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Поднял голову. Он стоял, закинув сумку на плечо. В его взгляде не было ни насмешки, ни торжества. Была та же сосредоточенная серьезность, что и вчера по телефону. И еще — тень усталости под глазами. Бессонная ночь была нашим общим секретом. Мы вышли через черный ход, в тихий, пустынный переулок. Сумерки сгущались, окрашивая кирпичные стены в глубокий индиго. Шли молча, плечом к плечу, не касаясь друг друга. Напряжение висело между нами почти осязаемой пеленой. Я сжимал в кармане куртки ту самую коробку конфет. Картон был теплым и слегка помятым. Он привел меня не в кафе, не в бар. Он привел меня к реке. На пустынную, полузаброшенную набережную, где ржавые поручни и граффити создавали свой, меланхоличный урбанистический пейзаж. Здесь пахло водой, тиной и далекими выхлопами. Он сел на бетонный парапет, свесив ноги в темноту, и потянулся ко мне за коробкой. — Давай сюда это сокровище. Я подал. Наши пальцы снова встретились. На этот раз я не отдернул руку. Он открыл крышку, достал две конфеты, одну протянул мне. Мы ели молча, глядя на отражение огней города в черной воде. Соль отдавала металлом, шоколад горчил на языке. Это была не сладкая романтика. Это было что-то глубже, горьковато-правдивое. — Страшно? — спросил он наконец, не глядя на меня, разминая в пальцах пустой фантик. Я обдумывал ответ. Весь день готовил красивые, сложные фразы. Но правда была проще. — До чертиков. Он усмехнулся коротко, беззвучно. — Мне тоже. Я посмотрел на него, удивленный. Он, всегда такой уверенный, несокрушимый Минхо… — Врешь, — вырвалось у меня. — Нет, — он повернул голову, и в его глазах, отражающих отсветы фонарей, читалась та же уязвимость, что грызла меня. — Страшно испортить. Испортить то, что есть. Ты… ты важная часть всего этого, Хён. Всего, что мы строили. Не хочу быть тем, кто все сломает. Его слова ударили глубже, чем любая страсть. Он боялся не осуждения, не сложностей. Он боялся потерять меня. Часть команды. Друга. Того, кто варил ему кофе, когда он не высыпался, того, кто молча слушал его полуночные сомнения. Я осторожно, как на минном поле, положил свою руку поверх его, лежащей на холодном бетоне. Он вздрогнул, но не убрал. — Ничего не сломается, — сказал я, и голос звучал чужим, но твердым. — Если только… мы не будем ломать специально. Он перевернул ладонь и сплел наши пальцы. Его рука была шершавой, сильной, и ее хватка говорила больше тысячи слов. — А во сне… — он начал, и голос его снова стал низким, интимным. — Ты не оттолкнул. Ты… ответил. Грязный, смешной, в креме. — Потому что это был ты, — признался я шепотом, глядя на наши сплетенные руки. — Если бы это был кто-то другой… я бы, наверное, сбежал. Или начал вытираться салфеткой. Он рассмеялся — настоящим, громким смехом, который разорвал ночную тишину и разогнал последние тени страха. Он притянул меня за руку ближе, и я пошатнулся, едва не свалившись с парапета ему на колени. Мы замерли так, нос к носу. Его дыхание смешалось с моим, пахло шоколадом и чем-то невыразимо своим. — Твои губы, — пробормотал он, и его взгляд прилип к ним. — Они и правда… идеальны. Как пионы после дождя. Я не стал спрашивать, как выглядят пионы после дождя. Я просто закрыл глаза и наклонился. Первый поцелуй наяву не был похож на сон. Не было липкой сладости, безумной страсти. Он был… тихим. Исследующим. Нежным. Легкое прикосновение, вопрос, проверка реальности. Его губы были немного шершавыми, теплыми. Он отстранился на сантиметр, будто давая мне шанс отступить. Я не отступил. Я потянулся сам, нашел его губы снова, и на этот раз поцелуй стал глубже, увереннее. Рука сама полезла в его волосы, спутанные вечерним ветерком. Он обнял меня за талию, прижал к себе, и мир сузился до точки соприкосновения: губы, руки, стук двух сердец в унисон где-то посередине. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лоб уперся в лоб. Мы сидели, сцепившись, как два усталых боксера после боя, на холодном бетоне, под равнодушным взглядом ночного города. — Что теперь? — прошептал я его же вчерашними словами. Он улыбнулся, и в этой улыбке было все: и усталость, и облегчение, и безумная, лихая радость. — Теперь, — он поцеловал меня быстро, смачно, в уголок губ. — Теперь я провожу тебя домой. А завтра… завтра мы разберемся с мирозданием.Провожал он меня молча, но это молчание было теперь другим — густым, насыщенным, как темный шоколад. Его рука не отпускала мою, пальцы то переплетались, то просто лежали поверх, горячие и живые. Каждый шаг отдавался эхом в висках. У моей двери он остановился, прижал меня спиной к холодному металлу, не целуя, просто глядя в глаза так, что у меня перехватило дыхание. — Спи, Джинни, — сказал он хрипло, и это имя на его губах уже не было смущающим, а стало тайным, своим. — Если сможешь. Он ушел. А я остался один в тишине своей квартиры, где каждый предмет вдруг показался чужим и слишком правильным. Я принял душ, но вода не смыла ощущение его рук, его дыхания на шее. Я лег в кровать, но простыни пахли только стиральным порошком, а не им. И тогда, в темноте, с закрытыми глазами, началось. Сначала это были лишь отголоски: память о его губах, о том, как дрожала его нижняя губа, когда мы разъединились. Потом — тепло его ладони на моей талии под курткой. Невинные, почти нежные образы. Но сознание, освобожденное от дневных запретов, пошло дальше. Гораздо дальше. Меня вдруг раздирали фантазии. Не романтичные. Пошлые. Грубые. Лишенные всякой эстетики, которую я так лелеял. Я представлял, как он прижимает меня к стене в гримерке после концерта, весь мокрый от пота, пахнущий адреналином и металлом. Его руки, сильные от танцев, впиваются в мои бедра, оставляя синяки. Не поцелуи — укусы. Не слова — хриплый, прерывистый стон прямо в ухо. Я слышал скрип его зубов, сжатых в оскале, чувствовал, как его пот капает на меня, соленый и едкий. Мое воображение, обычно работавшее с оттенками и полутонами, теперь выкидывало на экран сознания кричащие, гиперреалистичные картинки. Я видел, как он срывает с меня эту дурацкую, идеально скроенную рубашку, не столько раздевая, сколько разрушая. Как его колено грубо раздвигает мои ноги. Как он смеется — не нежно, а дико, победно, захлебываясь, — видя, что я полностью в его власти, что весь мой контроль, вся моя утонченность разлетелись в прах. Это было унизительно. Это было животно. Это сводило с ума. Я ворочался, прижимая кулаки ко лбу, пытаясь вытереть эти образы. Но они возвращались с удвоенной силой. Теперь уже не в гримерке. В его комнате. Среди разбросанной одежды и пустых банок от энергетиков. На полу. Без нежностей. Только жажда, только грубое, честное трение кожи о кожу, хриплые команды, которые он выдыхал мне в рот, и мои собственные вопли, приглушенные его ладонью. «Прекрати, — шептал я себе в подушку, горящую от дыхания. — Это же он. Ты же его…» Но мысль обрывалась. Потому что в этих фантазиях он был и «им» — тем самым Минхо с лихими глазами, — и кем-то совершенно новым. Хищником. Завоевателем. Тем, кто видел мою изысканную оболочку и хотел ее расколоть, чтобы добраться до дрожащего, пошлого, беззащитного нутра. Я сел на кровати, весь в поту, дрожа. Стыд пылал на щеках. Это было хуже, чем просто влюбленность. Это было разложение. Падение в какую-то грязную, первобытную бездну, которую я в себе и не подозревал. Я потянулся за телефоном. Экран ослепил. Чат с сердечком. Последнее сообщение было моим: «Мне снился Париж». Мой палец завис над клавиатурой. Дикое, иррациональное побуждение охватило меня. Не писать о чувствах. Не строить красивые фразы. Вывалить на него эту грязь. Испытать его. Увидеть, испугается ли он. Отшатнется ли. Или… Я начал печатать. Слова вылетали сами, кривые, голые, беззащитные: Я: Ты представляешь, каково это? Когда твой разум, который должен думать о музыке и линиях, начинает рисовать тебя… таким. Не утонченным. Не красивым. Грубым. Прямым до пошлости. До грязи. Я сейчас в постели, и у меня в голове… Я остановился. Палец дрожал. Удалить. Надо удалить. Это безумие. Но прежде чем я успел стереть текст, пришел ответ. Не текст. Голосовое. Короткое, на три секунды. Я нажал play, поднес телефон к уху, затаив дыхание. Тишина. Поток воздуха. И его голос, низкий, сонный, хриплый, прошептанный так близко, будто он лежал рядом: «…Я знаю. У меня — то же самое. Только про тебя. И это… сводит с ума. Спокойной ночи, Джинни.» Сообщение кончилось. Я переслушал. Еще раз. И еще. Его признание не осудило мою пошлость. Он разделил ее. Он оказался там же, в этой же липкой, темной, невыносимо притягательной яме. Стыд не исчез. Но к нему примешалось что-то другое. Огромное, пугающее облегчение. Мы были на одной волне. Даже в этом. Особенно в этом. Я медленно опустился на подушку, прижимая телефон к груди, туда, где бешено колотилось сердце. Фантазии не ушли. Но теперь они были уже не моим личным адом. Они стали общим, запретным языком. И от этого они горели еще ярче, еще невыносимее. Завтра. Завтра нужно будет смотреть ему в глаза. Зная, что он знает. Что мы оба знаем. И от этой мысли по спине пробежала не дрожь страха, а долгий, сладкий, постыдный трепет.