Дрожь в сердце

Тот вечер должен был стать просто празднованием. Удачный показ, восторженные отзывы, предложения от ещё пары брендов — мы решили отметить в маленьком баре на Монмартре, который обожали местные и куда почти не заглядывали туристы. Феликс и Чонин ушли чуть раньше — у них был ранний вылет в Милан на следующее мероприятие. Мы остались вдвоём, допивая вино и глядя на огни Парижа из окна уютного заведения. — Ты сегодня особенно красивый, — сказал Минхо, глядя на меня с той самой нежностью, от которой у меня до сих пор подкашивались колени. — Ты каждый день так говоришь. — Потому что это правда каждый день. Я закатил глаза, но улыбнулся. Взял бокал, сделал глоток… И вдруг почувствовал. Толчок. Резкий, болезненный, где-то в груди. Я посмотрел на Минхо — он допивал своё вино, ставя бокал на стол. — Что-то не так, — выдохнул я, не понимая, откуда взялась эта уверенность. — В смысле? — он посмотрел на меня, и в этот момент его глаза изменились. Зрачки расширились, взгляд стал расфокусированным. — Минхо? Он попытался ответить, но язык не слушался. Рука, потянувшаяся ко мне, безвольно упала на стол. — Минхо! — я вскочил, подхватывая его, чувствуя, как он тяжелеет, сползает со стула. — Помогите! — крикнул я в сторону барной стойки. — Вызовите скорую! Но бармен даже не пошевелился. Он стоял, опершись на стойку, и смотрел на нас с совершенно спокойным, равнодушным лицом. А потом из тени за соседним столиком поднялся мужчина. — Не надо скорой, — сказал он с лёгкой улыбкой. — С ним всё будет хорошо. Если ты сделаешь, что я скажу. Я замер. Прижал Минхо к себе, чувствуя, как его сердце бьётся всё медленнее, как дыхание становится поверхностным. — Что ты ему дал? — мой голос прозвучал низко, почти рычаще. — Клофелин, — пожал плечами мужчина. — Безобидная штука. Просто поспит пару часов. А мы за это время… Он не договорил. Потому что в следующую секунду я уже был рядом с ним, схватив за грудки и прижав к стене. — Ты пожалеешь, — выдохнул я ему в лицо. — Ты даже не представляешь, как пожалеешь. Мужчина улыбнулся. Спокойно. Уверенно. — Убери руки, мальчик, — сказал он. — Или твой дружок не получит антидот. Я замер. Посмотрел на Минхо — он лежал на полу, без сознания, такой беззащитный, такой… — Что тебе нужно? — спросил я, отпуская ворот его пиджака. — Контракт с Dior, — ответил он просто. — Ты его разрываешь, переходишь к нам. А этот, — он кивнул на Минхо, — просто неудачное стечение обстоятельств. — Кто «вы»? — Конкуренты. Неважно. Важно то, что у тебя есть десять минут на размышление. Я смотрел на него. На его самодовольное лицо. На бармена, который, судя по всему, был в доле. На Минхо, который не двигался. И вдруг внутри меня что-то щёлкнуло. То же самое чувство, что и тогда, когда я впервые исцелил его. Только теперь оно было сильнее. Ярче. Почти физически ощутимое. — Десять минут не понадобятся, — сказал я. — Согласен? — Нет. Я закрыл глаза. Сосредоточился на Минхо — на его сердце, которое билось слишком медленно, на его лёгких, которые едва двигались, на его крови, в которой плавала эта дрянь. И потянул. Тепло хлынуло из меня — мощным потоком, как вода из прорванной плотины. Я чувствовал, как оно уходит в него, вымывая яд, очищая каждую клетку, возвращая жизнь. — Что ты… — начал мужчина, но я не слышал. Я видел только Минхо. Чувствовал только его. Отдавал ему всё — силы, энергию, себя. — Дыши, — шептал я. — Дыши, любимый. Я здесь. Я тебя не отдам. Минхо вздрогнул. Глубоко вдохнул. Открыл глаза. — Джинни? — его голос был хриплым, но живым. Настоящим. Моим. Я выдохнул и почувствовал, как силы оставляют меня. Мир покачнулся, поплыл. — Джинни! — Минхо рванул ко мне, подхватывая, не давая упасть. — Что ты сделал? — Вылечил, — улыбнулся я. — Как умею. Мужчина у стены побелел. Попятился к выходу, но Минхо уже был рядом — злой, сосредоточенный, опасный. — Стой, — сказал он тихо. — Стой на месте. И тот замер. Потому что в голосе Минхо было то, чему невозможно не подчиниться. — Кто? — спросил он. — Быстро. — LVMH, — выдохнул мужчина. — Конкуренты. Они хотели… хотели переманить вашего… его… угрозами… — Понятно, — кивнул Минхо. — А теперь слушай меня. Ты уйдёшь отсюда. Ты забудешь, что сегодня видел. Ты скажешь своим, что ничего не вышло. И если я ещё раз узнаю, что кто-то подходит к нему с такими предложениями… Он не договорил. Угроза повисла в воздухе, осязаемая, тяжёлая. Мужчина кивнул и исчез. Бармен тоже куда-то испарился, оставив нас одних в пустом зале. — Джинни, — Минхо опустился рядом со мной на пол. — Джинни, ты как? — Устал, — честно ответил я. — Очень. — Зачем ты это сделал? Ты мог… — Что? — перебил я. — Дать тебе умереть? Смотреть, как ты лежишь? Ждать, пока эти твари получат своё? — Но ты… — Я тебя люблю, — сказал я просто. — Я не могу иначе. Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом прижал к себе так крепко, что затрещали кости. — Идиот, — выдохнул он мне в волосы. — Какой же ты идиот. — Знаю, — улыбнулся я. — Твой идиот. Мы сидели на полу пустого бара, обнявшись, и я чувствовал, как силы потихоньку возвращаются. Медленно, капля за каплей. — Надо ехать в отель, — сказал Минхо. — Тебе нужен отдых. — И сладкое, — добавил я. — Много сладкого. — Будет тебе сладкое, — он помог мне подняться. — Весь Париж будет твоим сладким. — Только ты, — прошептал я, прижимаясь к нему. — Ты — самое сладкое, что у меня есть. Он улыбнулся. Поцеловал мою метку — пион на шее. — Идём домой, Джинни. — Идём. Мы вышли в ночной Париж, и город встретил нас огнями и тишиной. Минхо держал меня за руку, и я чувствовал, как его пульс постепенно приходит в норму. — Знаешь, — сказал он вдруг. — Я ведь тоже теперь кое-что умею. — Что? — Чувствовать тебя, — он посмотрел на меня. — Когда ты отдавал мне силы, я чувствовал. Как ты уходишь. Как таешь. Это было страшнее, чем та дрянь в крови. — Прости, — выдохнул я. — Не извиняйся, — он остановился, развернул меня к себе. — Ты спас мне жизнь. Но больше так не делай. — А если будет нужно? — Не будет. Я больше не дам себя опоить. — А если по-другому? — Джинни. — Минхо. — Я серьёзно, — он взял моё лицо в ладони. — Ты для меня важнее всего. Если с тобой что-то случится, я… — Не случится, — перебил я. — Потому что мы вместе. И эта штука, — я коснулся пиона на шее, — не даст нам потерять друг друга. Он смотрел на меня. Долго. Пристально. А потом поцеловал — нежно, благодарно, бесконечно. — Я люблю тебя, Джинни. — Я знаю. — И всегда буду любить. — Я тоже. Мы пошли дальше, рука в руке, по ночному Парижу, по этой жизни, по этой любви, которая оказалась сильнее любых ядов и любых врагов. Где-то вдалеке зажглась Эйфелева башня — тысячами огней, как напоминание, что даже в самой тёмной ночи есть место свету. Мы были этим светом. Друг для друга. Навсегда.В отеле Минхо втащил меня в номер, даже не дав закрыться двери. Прижал к стене, тяжело дыша, в глазах — тот самый огонь, от которого у меня подкашивались колени. — Ты охренел? — выдохнул он мне в губы. — Совсем охренел, Джинни? — В смысле? — я попытался изобразить невинность, но голос предательски дрожал. — В смысле — вылечить меня, чуть не сдохнуть самому и улыбаться при этом? — его руки сжали мои бёдра до боли. — Ты понимаешь, что я пережил, пока ты там… — А ты понимаешь, что я пережил, когда ты рухнул на пол и перестал дышать? — перебил я, и в моём голосе вдруг прорезалась злость. — Ты понимаешь, что я чувствовал, когда этот мудак сказал, что у него антидот, а я не знал, успею ли? — Но ты успел. — А если бы нет? — Но успел же. — Минхо, — я толкнул его в грудь, заставляя отстраниться. — Не надо мне этого. Не надо делать вид, что всё в порядке. Не в порядке. Я чуть не потерял тебя. Он смотрел на меня. Долго. Пристально. А потом вдруг улыбнулся — той самой, новой, мягкой улыбкой. — Злишься? — спросил он. — Бешусь, — поправил я. — Есть разница. — Какая? — Злость проходит. Бешенство — это надолго. Он шагнул ближе. Я отступил. Он снова шагнул — я упёрся спиной в стену. — И что ты будешь делать? — спросил он, нависая. — С тобой? — Со мной. Я смотрел в его глаза. Тёмные, глубокие, с этим вечным огнём, который разжигал меня изнутри. — Накажу, — сказал я. — За что? — За то, что напугал. За то, что выпил ту дрянь. За то, что заставил меня бояться. — И как? — Ложись. Он замер. В его глазах мелькнуло удивление — и мгновенно сменилось чем-то другим. Тёмным. Жадным. Готовым. — Что? — Ложись, — повторил я. — На кровать. Лицом вниз. Он смотрел на меня ещё секунду. А потом послушно лёг. Я стоял над ним, чувствуя, как адреналин смешивается с чем-то ещё. С властью. С желанием. С той особой силой, которая просыпалась во мне только с ним. — Руки за голову, — скомандовал я. Он подчинился. Я медленно стянул ремень со своих брюк. Кожаный, широкий, тяжёлый. Провёл им по своей ладони, глядя, как он лежит на кровати, такой сильный, такой уязвимый. — Ты знаешь, за что? — спросил я. — Знаю, — выдохнул он. — За что? — За то, что напугал тебя. — Ещё. — За то, что был слабым. — Ты не был слабым, — я шагнул ближе. — Тебя опоили. Это другое. Но ты позволил этому случиться. Ты не почувствовал опасность. — Я… — Молчать. Он замолчал. Я видел, как напряглись мышцы на его спине, как дрожат пальцы, сцепленные в замок на затылке. — Считай, — сказал я. — Что? — Удары. Вслух. Первый удар ремня — не сильный, скорее предупреждающий — пришёлся по ягодицам. Он вздрогнул, но не издал ни звука. — Раз, — выдохнул он. Второй — чуть сильнее. На коже проступила розовая полоса. — Два. Третий. Четвёртый. Пятый. Он считал ровно, без стона, хотя я видел, как дрожит его тело. — Десять, — выдохнул он, когда я остановился. Я отбросил ремень. Сел рядом, провёл рукой по горячей коже. — Больно? — спросил я. — Нормально, — ответил он, не поворачиваясь. — Посмотри на меня. Он перевернулся. В его глазах стояли слёзы — не от боли, от чего-то другого. — Ты не должен был через это проходить, — сказал он. — Ни через бар, ни через этого мудака, ни через страх. Я должен был защищать тебя, а не наоборот. — Ты защищаешь, — я лёг рядом, прижался к нему. — Каждый день. Каждую минуту. Просто сегодня была моя очередь. — Джинни… — Тсс, — я прижал палец к его губам. — Хватит. Мы живы. Мы вместе. Это главное. Он смотрел на меня. Долго. А потом его руки легли на мои бёдра, притягивая ближе. — Теперь моя очередь, — сказал он. — Что? — Наказывать, — он перевернул меня на спину, нависая сверху. — За то, что напугал меня. За то, что отдал слишком много. За то, что заставил бояться. — Минхо… — Молчать, — его голос стал низким, требовательным. — Теперь я командую. Я смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этот человек — мой. Только мой. И он умел быть разным — нежным, грубым, властным, покорным. Всё сразу. Всё для меня. — Руки, — сказал он. Я поднял руки над головой. Он стянул их чем-то мягким — кажется, моим же галстуком — привязывая к изголовью кровати. — Будешь ругаться? — спросил он. — Буду, — улыбнулся я. — Посмотрим. Он целовал меня медленно, мучительно, смакуя каждое движение. Его губы спускались всё ниже — по шее, по груди, по животу. А когда дошли до цели, я забыл, как дышать. — Минхо… — выдохнул я. — Что? — он поднял голову, глядя на меня снизу вверх. — Уже ругаешься? — Ты… — Я жду. — Чёрт, — я закусил губу. — Чёрт, Минхо, пожалуйста… — Пожалуйста — что? — Не останавливайся. Он усмехнулся — той самой, дерзкой усмешкой — и продолжил. Я терял связь с реальностью. Был только его язык, его губы, его руки на моих бёдрах. Были мои стоны, которые я даже не пытался сдерживать. Было это безумное, пьянящее чувство — быть в его власти, но при этом знать, что в любой момент могу остановить. Но я не хотел останавливать. Я хотел лететь. — Минхо… — выдохнул я, чувствуя, как приближается край. — Минхо, я сейчас… Он остановился. Резко. Неожиданно. — Нет, — сказал он просто. — Что? — я открыл глаза, не веря. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — он поднялся, лёг рядом, глядя на меня с улыбкой. — Не сегодня. Сегодня ты будешь мучиться. — Ты… ты сволочь. — Твоя сволочь, — он поцеловал меня в нос. — И ты меня любишь. — Ненавижу, — выдохнул я сквозь смех. — Неправда. — Правда. — Докажи. Я дёрнулся в путах, притягивая его к себе, целуя — жадно, глубоко, со всей злостью и любовью, что кипели внутри. — Я тебя убью, — прошептал я в его губы. — Попробуй, — ответил он. Мы целовались, сплетаясь, путаясь в простынях, и я чувствовал, как желание снова нарастает — медленно, неумолимо. — Развяжи меня, — попросил я. — Нет. — Минхо. — Нет, Джинни. — Тогда хотя бы… — Что? — Дотронься до меня, — выдохнул я. — Пожалуйста. Он посмотрел на меня. Долго. И в его глазах что-то дрогнуло. — Хорошо, — сказал он тихо. — Но только потому, что ты попросил. Его рука скользнула между нашими телами. И мир взорвался. Я кричал — не сдерживаясь, не стесняясь. Его имя, ругательства, мольбы — всё смешалось в один бессвязный поток. Он смотрел на меня, не отрываясь, ловя каждую эмоцию, каждую дрожь. — Красивый, — шептал он. — Какой же ты красивый, когда теряешь контроль. — Минхо… я… — Давай, Джинни. Давай. Я здесь. Я держу. И я разбился — о него, о нас, об эту бесконечную любовь. Когда я пришёл в себя, он уже развязал меня и гладил по голове. — Живой? — спросил он. — Кажется, да, — выдохнул я. — Прости. — За что? — За то, что мучил. — Ты меня не мучил, — я повернулся к нему. — Ты меня любил. Это разные вещи. Он улыбнулся. Поцеловал мою метку. — Я правда тебя люблю, Джинни. Так сильно, что иногда самому страшно. — Я знаю, — я прижался к нему. — Я чувствую. И тоже люблю. Так что мы в расчёте. — В расчёте? — Ты меня любишь, я тебя люблю. Ничья. Он рассмеялся — тихо, счастливо. — Идиот. — Твой идиот. Мы лежали в обнимку, глядя, как за окном разгорается рассвет. Париж просыпался, начинал новый день. А мы — мы просто были. Вместе. Навсегда. — Знаешь, — сказал я вдруг. — Я ведь правда злился. — На меня? — На ситуацию. На того мудака. На то, что кто-то посмел тронуть тебя. — И? — И я рад, что мы это сделали, — я провёл рукой по его груди. — Выплеснули. Прожили. Отпустили. — Ты про секс? — Про всё. Про ремень. Про слёзы. Про то, что мы не побоялись быть разными. Он молчал. Просто гладил меня по спине. — Ты удивительный, Джинни, — сказал он наконец. — Ты знаешь это? — Знаю, — улыбнулся я. — Но приятно слышать. — Засранец. — Твой засранец. Мы заснули под утро, сплетённые, уставшие, счастливые. И впервые за долгое время мне ничего не снилось. Только его дыхание рядом. Только его сердце под моей щекой. Только эта бесконечная, всепоглощающая любовь.Утро после бессонной ночи встретило нас золотом и запахом кофе. Я выполз из спальни, закутанный в халат, с глазами-щелочками и полным отсутствием желания двигаться. Минхо уже сидел за столом в гостиной, с чашкой в руках, и смотрел на меня с той самой улыбкой — сытой, довольной, собственнической. — Доброе утро, — промурлыкал он. — Утро — зло, — простонал я, падая на диван. — Почему ты уже бодр? — Потому что я — Минхо, — пожал он плечами. — А ты — Джинни, который вчера очень старался. — Заткнись, — я запустил в него подушкой. Он поймал, усмехнулся и кивнул в сторону двери. — Там наши соседи уже час шуршат. Кажется, они тоже не теряли времени. Я прислушался. Из соседнего номера доносились приглушённые голоса, смех, звон посуды. — Живые, — констатировал я. — Ещё какие, — Минхо допил кофе и поднялся. — Идём в ресторан. Я голодный. — Ты всегда голодный. — Особенно после того, как… — Молчать! — я замахнулся второй подушкой, но он уже был у двери. Ресторан отеля оказался почти пустым — раннее утро, туристы ещё спят, деловые люди уже разбежались. Мы взяли столик у окна, заказали кофе и круассаны и просто сидели, глядя на проснувшийся Париж. — Знаешь, — сказал я, жуя круассан. — Я тут подумал… — Опасно, — перебил Минхо. — …что мы ни разу не завтракали вот так. Просто. Без планов, без спешки, без съёмок. — Было пару раз, — возразил он. — В Сеуле. Помнишь, после той ночи, когда мы впервые… — Помню, — улыбнулся я. — Ты тогда булочки с кремом принёс. — Ага. И ты сказал, что я псих. — Ты и есть псих. — Твой псих. — Это уже становится традицией, — засмеялся я. — Что именно? — Начинать утро с «твой псих». Он наклонился через стол и чмокнул меня в нос. Прямо посреди ресторана. Прямо при официантах. Плевать. — Хён! — раздалось от входа. Мы обернулись. В дверях ресторана стояли Феликс и Чонин. Первый — сияющий, как начищенный самовар. Второй — сонный, но довольный, как кот, объевшийся сметаны. — О, живые, — Минхо махнул рукой. — Идите к нам. Они подсели, заказали кофе и уставились друг на друга с таким выражением, что я не выдержал и рассмеялся. — Что? — спросил Феликс. — Вы как два голубка, — объяснил я. — Только голубки обычно не смотрят друг на друга так, будто собираются снова… — Джинни! — Чонин покраснел. — Хватит! — Что? Я ничего не сказал, — я поднял руки в примирительном жесте. — Ты всё сказал глазами, — буркнул он. — У тебя теперь вообще всё на лице написано. После того как вы… ну… — После того как мы? — Минхо приподнял бровь. — После того как вы стали «вами», — закончил Феликс, приходя на помощь. — Вы оба светитесь. Это невозможно не заметить. — А вы? — парировал я. — Вы тоже светитесь. Причём так, что солнце можно выключить. Феликс засмеялся — звонко, заливисто, привлекая внимание всего ресторана. Чонин закатил глаза, но улыбался. — Ладно, — сказал он. — Признаём. Мы счастливы. Очень. Довольны? — Ещё нет, — Минхо отпил кофе. — Рассказывайте. Как прошёл вечер? Феликс и Чонин переглянулись. И одновременно покраснели. — Ну… — начал Феликс. — Мы были в номере, — продолжил Чонин. — И не выходили, — закончил Феликс. — Это мы поняли, — я закатил глаза. — Подробности. — Подробности? — Чонин приподнял бровь. — Хён, ты хочешь, чтобы мы описали тебе наш секс? За завтраком? — А что? — я пожал плечами. — Мы вчера тоже не молчали. Думаете, вы не слышали? Феликс поперхнулся кофе. Чонин стукнул его по спине, но сам покраснел до корней волос. — Слышали, — признался он. — Всё слышали. — И? — Минхо подался вперёд. — Оценки? — Десять из десяти, — выдохнул Феликс. — Особенно момент с ремнём. Теперь настала наша очередь краснеть. Я уставился в круассан, Минхо закашлялся. — Так, — сказал он, откашлявшись. — Значит, подслушивали? — Стены тонкие, — пожал плечами Чонин. — Не мы виноваты. — А вы? — я перевёл стрелки. — Чем порадовали стены? Феликс и Чонин снова переглянулись. И вдруг Чонин медленно, театрально отодвинул воротник своей рубашки. На его шее красовался засос. Огромный, яркий, невозможно-фиолетовый. — Ого, — выдохнул я. — Это ещё не всё, — Чонин усмехнулся и закатал рукав. Там, на внутренней стороне запястья, виднелись следы пальцев — явно чьих-то, явно крепко сжимавших. — Феликс! — я уставился на младшего. — Ты? — Я, — скромно потупился он. — А что? Он любит, когда… — Феликс! — теперь покраснел Чонин. — Не при них! — А что? — тот пожал плечами. — Они свои. Им можно. — Можно, — подтвердил Минхо, с интересом разглядывая следы. — Но мы тоже кое-что можем показать. Я дёрнулся, но было поздно — он уже отодвинул ворот моего халата, открывая шею. Там, чуть ниже пиона, красовались свежие следы — его зубов, его губ, его собственнической нежности. — Вау, — выдохнул Феликс. — Красиво. — А пион? — Чонин прищурился. — Это новое? — Вчера сделали, — кивнул я, чувствуя, как краснею. — Символично, — улыбнулся Феликс. — Очень в твоём стиле. — А у вас? — спросил Минхо. — Есть что-то постоянное? Чонин и Феликс переглянулись. И вдруг оба закатали рукава до локтя. На левых запястьях, почти в одном и том же месте, красовались тонкие линии — переплетённые, образующие что-то вроде бесконечности. — Вместе сделали, — сказал Феликс тихо. — В прошлом месяце. В Сеуле. — Красиво, — искренне сказал я. — Символично, — добавил Минхо. Мы сидели вчетвером, пили кофе, болтали о ерунде и чувствовали себя… семьёй. Не той, что по крови. Той, что по выбору. Той, что остаётся навсегда. — Знаете, — сказал вдруг Чонин, глядя в окно. — Я никогда не думал, что буду вот так… сидеть в Париже, с вами, и чувствовать себя… дома. — Дом — это не место, — ответил Феликс, кладя руку ему на колено. — Дом — это люди. — И мы теперь — дом друг для друга, — закончил я. Минхо посмотрел на меня. В его глазах было то самое — тёплое, бесконечное, вечное. — За это и выпьем, — сказал он, поднимая чашку с кофе. — За дом. За нас. За то, что мы есть друг у друга. Мы чокнулись — четыре чашки, четыре улыбки, четыре сердца, бьющихся в унисон. — Кстати, — Феликс вдруг оживился. — А давайте сегодня устроим совместный ужин? В том ресторане на крыше, помните, мы хотели? — С вином? — приподнял бровь Чонин. — С вином, — кивнул Феликс. — И с танцами. — Я за, — поднял руку я. — И я, — присоединился Минхо. — Тогда решено, — Феликс просиял. — Вечером. А сейчас… — А сейчас нам надо собираться, — закончил Чонин. — У нас встреча через два часа. — А у нас — свободный день, — я потянулся. — Будем валяться. — И это правильно, — Минхо обнял меня за плечи. — Вы работайте, мы отдыхать. — Завистники, — фыркнул Чонин, но беззлобно. Мы распрощались в холле. Феликс и Чонин убежали навстречу своей модной судьбе, а мы с Минхо вернулись в номер. — Что будем делать? — спросил я, падая на кровать. — Валяться, — ответил он, ложась рядом. — Как ты и хотел. — Просто валяться? — Просто валяться, — он поцеловал меня в висок. — У нас ещё будет время для «не просто». — Обещаешь? — Обещаю. Я закрыл глаза, чувствуя его дыхание на своей щеке, его руку на своей талии, его сердце под своей щекой. За окном шумел Париж. А внутри была тишина. Та самая, которая бывает только когда ты дома. И я знал — это только начало. Впереди ещё много завтраков, много ужинов, много безумных ночей и тихих утр. Впереди — целая жизнь. С ними. С ним. С этой бесконечной любовью.— Знаешь, чего я хочу? — спросил я, глядя в потолок и перебирая пальцами его волосы. — Ммм? — Минхо лениво повернул голову, утыкаясь носом мне в плечо. — Тех самых булочек. С кремом. Он замер. Приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо. В глазах — смесь недоверия и надежды. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — я улыбнулся. — Хочу. Прямо сейчас. Дико хочу. Всю жизнь хочу, кажется. — Джинни, — он сел на кровати, запуская руки в волосы. — Мы в Париже. Здесь тысячи кондитерских. Мишлен, понимаешь? Звёзды, изыски, всё что угодно. А ты хочешь мои булочки? — Твои, — подтвердил я, глядя на него снизу вверх. — Самые лучшие. Самые правильные. С тем самым кремом, который ты делал в шесть утра, пока я спал. С ванилью, которую ты искал в трёх магазинах. С тестом, которое ты вымешивал так, будто от этого зависела жизнь. Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. — Ты серьёзно? — повторил он, но теперь голос звучал иначе — мягче, уязвимее. — Я никогда не был серьёзнее, — я сел, взял его лицо в ладони. — Понимаешь, дело не в булочках. Дело в том, кто их делает. В том, что ты вставал раньше меня, чтобы я проснулся и почувствовал этот запах. В том, что ты запомнил, как я люблю ваниль. В том, что ты… Я не договорил. Он поцеловал меня — жадно, благодарно, со всей той любовью, что копилась внутри. — Идиот, — выдохнул он мне в губы. — Ты просто идиот. — Знаю, — улыбнулся я. — Твой идиот. Так будут булочки? — В Париже? — он усмехнулся. — Где я возьму муку, ваниль, нормальный крем? — Не знаю, — я пожал плечами. — Ты же Минхо. Ты всё можешь. Он смотрел на меня ещё секунду. А потом вскочил с кровати. — Одевайся, — скомандовал он. — Куда? — В супермаркет. Будем искать ингредиенты. — Сейчас? — Сейчас. Пока я не передумал и не решил, что проще сводить тебя в ресторан. Я засмеялся и вскочил следом. Через полчаса мы уже бродили по огромному парижскому супермаркету. Минхо тащил тележку, я шёл рядом, вцепившись в его руку и чувствуя себя ребёнком в Disneyland. — Мука, — бормотал он, заглядывая в списке в телефоне. — Ваниль. Настоящая, не эссенция. Масло. Яйца. Сахарная пудра… — Ты серьёзно всё это найдёшь? — спросил я, наблюдая, как он сосредоточенно изучает полки. — Найду, — бросил он, не отрываясь от поисков. — Для тебя — всё найду. — Минхо… — Ага, вот она, — он схватил с полки упаковку с ванильными стручками. — Смотри, какие. Настоящие, мадагаскарские. Запах чувствуешь? Я наклонился. Тонкий, сладкий, пьянящий аромат ударил в нос. — Идеально, — выдохнул я. — Это только начало, — он бросил упаковку в тележку и двинулся дальше. — Масло должно быть фермерским. Вот это, смотри, 82% жирности. То что надо. Я смотрел на него и не верил. На этого человека, который ещё полгода назад запихивал мне салфетку в рот, чтобы заткнуть. Который теперь стоял посреди парижского супермаркета и выбирал масло для моих любимых булочек. — Ты чего? — спросил он, заметив мой взгляд. — Ничего, — улыбнулся я. — Просто любуюсь. — Идиот, — фыркнул он, но щёки предательски порозовели. Мы набрали полную тележку. Мука, яйца, масло, ваниль, сахарная пудра, какие-то специальные формочки, которые он искал двадцать минут, и ещё кучу всего, названия чего я даже не знал. — Ты уверен, что в отеле есть духовка? — спросил я, когда мы выгружали покупки на ленту. — Узнаем, — пожал он плечами. — Если нет — договорюсь. — С кем? — С администрацией. С поварами. С кем угодно. Я засмеялся и поцеловал его в щёку. Прямо в очереди. Прямо при всех. Плевать. В отеле нас ждал сюрприз. В номере, который мы снимали, действительно была маленькая кухня — скорее, кухонный уголок с плитой и микроволновкой. Но духовки не было. — Я сейчас, — сказал Минхо и исчез. Вернулся через полчаса — довольный, с ключами в руках. — Идём, — сказал он. — Куда? — В ресторан отеля. Главный повар согласился дать нам попользоваться кухней после обеда. — Ты серьёзно? — Я же говорил — для тебя всё. Мы спустились в ресторанную кухню — огромное, стерильно-белое пространство, где пахло специями и свежим хлебом. Повар — усатый француз в высоком колпаке — встретил нас с улыбкой. — Ваш друг объяснил ситуацию, — сказал он с сильным акцентом. — Любовь — это святое. Пользуйтесь. — Спасибо, — выдохнул я. — Не за что, — он подмигнул и исчез за дверью, оставив нас одних. — Ну что, — Минхо закатал рукава и посмотрел на меня. — Помогать будешь? — Я? — я округлил глаза. — Я тесто в жизни не месил. — Научишься, — он подтолкнул меня к столу. — Давай, надень фартук. — Минхо… — Джинни. Ты хотел булочек. Будут тебе булочки. Но делать будем вместе. Я смотрел на него. На муку, просыпанную на столе. На яйца в миске. На ванильные стручки, которые он уже начал разрезать. — Хорошо, — сказал я. — Учи. Он учил. Терпеливо, как ребёнка. Как ставить тесто. Как взбивать крем. Как чувствовать консистенцию кончиками пальцев. — Не жми, — говорил он, накрывая мои руки своими. — Тесто любит нежность. Чувствуешь, какое оно тёплое? Живое? — Чувствую, — выдохнул я. На самом деле я чувствовал только его — его руки на моих, его дыхание на своей щеке, его тепло за спиной. — Вот так, — шептал он. — Теперь ещё немного муки. Да, хорошо. Видишь? Получается. — Получается, — согласился я, глядя на комок теста, который мы месили вместе. Крем он делал сам. Я только смотрел, как его руки — сильные, уверенные — взбивают желтки с сахаром, добавляют молоко, ваниль. Как он пробует на вкус, прикрывая глаза. — Готово, — сказал он наконец. — Идеально. — Дай попробовать. Он окунул палец в крем и поднёс к моим губам. Я облизал — медленно, глядя ему в глаза. — Вкусно, — выдохнул я. — Очень. — Знаю, — его голос сел. — Не дразни меня, Джинни. — А то что? — А то булочки подгорят. Я засмеялся и отступил, давая ему работать. Булочки пеклись в огромной печи, наполняя кухню божественным ароматом. Мы сидели на табуретках, прижавшись друг к другу, и ждали. — Знаешь, — сказал я. — Это самый странный завтрак в моей жизни. — Почему? — Потому что мы в Париже. Потому что полночь. Потому что мы на кухне ресторана. И потому что я никогда не делал тесто. — И как ощущения? — Как будто… правильно, — я задумался. — Как будто так и должно быть. Минхо повернул голову, посмотрел на меня. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Даже несмотря на то, что я псих с салфеткой? — Особенно из-за этого, — улыбнулся я. — Потому что ты — это не только булочки и нежность. Ты — это и салфетка, и ремень, и дерзость, и… всё сразу. И я люблю тебя всего. Он молчал. Долго. А потом таймер на печи зазвенел. — Готово, — сказал он и встал. Булочки были идеальными. Румяными, пышными, с хрустящей корочкой. Он разрезал одну, выдавил внутрь крем и протянул мне. — Попробуй. Я откусил. Тёплое тесто, нежный крем, ваниль, тающая на языке. И — его взгляд, ждущий, волнующийся. — Идеально, — выдохнул я. — Как в первый раз. Он улыбнулся — той самой, мягкой, счастливой улыбкой. — Тогда ешь, — сказал он. — Я ещё много сделал. Мы сидели на кухне ресторана, ели булочки, запивая их молоком, которое он где-то нашёл, и смеялись. Смеялись над этой безумной ситуацией, над собой, над этой жизнью, которая вдруг стала такой… нашей. — Спасибо, — сказал я, когда булочек почти не осталось. — За что? — За всё. За то, что ты есть. За то, что готов для меня. За то, что не побоялся быть смешным в глазах французского повара. — Он не смеялся, — возразил Минхо. — Он сказал, что это романтично. — Романтично — печь булочки в полночь на чужой кухне? — Ага. — Он прав, — я потянулся и поцеловал его. — Это самое романтичное, что со мной случалось. — Даже лучше Парижа? — Париж — это просто город. А ты — это ты. Он смотрел на меня. Долго. А потом вдруг сказал: — Я сделаю их ещё. Когда вернёмся в Сеул. Каждое воскресенье. — Что? — Булочки. С кремом. Каждое воскресенье. Чтобы ты просыпался и знал — я рядом. Я люблю тебя. Я готов для тебя. У меня защипало в глазах. — Минхо… — Тсс, — он прижал палец к моим губам. — Не надо слов. Просто знай. Я кивнул. И мы доедали булочки в тишине — самой тёплой, самой правильной тишине на свете. А потом пошли в номер, держась за руки, и заснули в обнимку, пахнущие ванилью и счастьем. Париж шумел за окном, но мы его не слышали. Мы были друг в друге. И это было главное.