Дрожь в сердце

Четвёртый день нашего парижского затворничества прервался звонком. — Хён, — голос Феликса в трубке звучал взволнованно и счастливо одновременно. — Ты в Париже? Нам Чанбин сказал. Мы тоже здесь! — Мы? — я сел на кровати, путаясь в простынях. Минхо рядом приоткрыл один глаз и вопросительно изогнул бровь. — Я и Чонин, — Феликс сделал паузу. — Нас Louis Vuitton пригласил. На показ. Представляешь? Я представил. И чуть не выронил телефон. — Louis Vuitton? Вы? На показ? — Ага, — в его голосе улыбка. — Мы теперь типа... ну, ты понимаешь. Амбассадоры. Тоже. — Тоже? — я переглянулся с Минхо, который уже сел и внимательно слушал. — Феликс, мы с Dior контракт подписали. Три дня назад. Тишина. Потом взрыв смеха — такого звонкого, что Минхо поморщился и отодвинулся. — Вы серьёзно? — Феликс захлёбывался смехом. — Dior? А мы — Louis Vuitton! Это же... это же война брендов! — Какая война? — Чонин, судя по голосу, выхватил трубку. — Хён, вы там как? Мы сегодня вечером идём на показ. У вас тоже? — У нас завтра, — ответил я, всё ещё не веря в происходящее. — Но мы можем встретиться сегодня. Если вы не заняты. — Заняты, но для вас найдём окно, — в голосе Чонина прорезалась знакомая дерзость. — Встречаемся в кафе через час. Я скину адрес. — Через час? — я посмотрел на Минхо. — Мы даже не одеты... — У вас час, — отрезал Чонин. — Опоздаете — умрёте. Он отключился. — Ну что, — Минхо потянулся, как сытый кот. — Пора выходить в люди. А то мы тут совсем одичали. — Это ты одичал, — я ткнул его в бок. — Я был примерным мальчиком. — Примерным мальчиком, который три дня не вылезал из постели, — он ухмыльнулся и чмокнул меня в плечо. — Одевайся, Джинни. Нас ждёт великая битва Dior и Louis Vuitton. Кафе оказалось крошечным, с видом на Сену и столиками, вынесенными прямо на тротуар. Мы пришли первыми — Минхо заказал кофе, я нервно теребил салфетку. — Ты чего? — спросил он. — Волнуюсь, — честно ответил я. — Мы их не видели с тех пор... ну, с того раза. — С подсобки? — С подсобки. — Джинни, — он накрыл мою руку своей. — Они свои. И они тоже в этой лодке. Всё будет хорошо. Я кивнул, но волнение не проходило. Слишком много всего случилось за эти месяцы. Слишком много мы узнали друг о друге. Слишком многое изменилось. — Хён! Я обернулся. Они стояли на углу — Феликс в бежевом плаще, развевающемся на ветру, и Чонин в чёрном, с неизменной ухмылкой на красивом лице. Солнечные. Невозможные. Наши. Я вскочил, и через секунду мы уже обнимались, прямо посреди тротуара, под удивлёнными взглядами прохожих. — Вы как? — Феликс отстранился, разглядывая меня. — Выглядите... ну, выглядящими. — Это Париж, — улыбнулся я. — Здесь все выглядят. — Ага, — Чонин уже плюхнулся на стул рядом с Минхо. — Особенно те, кто три дня из отеля не выходит. — Откуда ты... — начал я и осекся. — Мы всё знаем, хён, — Феликс закатил глаза. — Чонин вчера видел, как вы возвращались с фотосессии. И как Минхо хён на тебя смотрел. И как ты на него. Это было... очень заметно. — Мы не прячемся, — сказал Минхо спокойно. — Никогда и не прятались. — Знаем, — Чонин взял круассан из вазочки. — Потому и захотели встретиться. Поговорить. Мы говорили. Часами. Обо всём — о Париже, о контрактах, о том, как Чанбин отреагировал (оказывается, он знал с самого начала и просто ждал, когда мы перестанем делать вид), о том, что будет дальше. А потом Феликс посмотрел на часы и ахнул. — Нам пора. Показ через час, а мы ещё не готовы. — Вы и так готовы, — Минхо окинул их взглядом. — Вы всегда готовы. — Комплиментщик, — Чонин фыркнул, но я видел, как он довольно улыбнулся. Мы встали, обнялись на прощание. — Увидимся завтра? — спросил Феликс. — У вас показ, у нас выходной. Можем отпраздновать. — Договорились, — кивнул я. Они ушли — двое, рука в руке, не скрываясь, не прячась. Просто шли по парижской улице, такие красивые, такие настоящие, что у меня защемило сердце. — Смотри, — сказал Минхо тихо. Я посмотрел. И увидел. На углу, прямо напротив кафе, висел огромный баннер. Louis Vuitton. Новая коллекция. И на нём — Феликс и Чонин. Обнявшиеся, смотрящие друг на друга с той самой нежностью, которую мы знали так хорошо. — Они уже там, — выдохнул я. — На баннерах. В Париже. — А ты будешь на баннерах Dior, — Минхо обнял меня за плечи. — Мы все будем. Каждый на своём месте. — Вместе? — Вместе, — он поцеловал меня в висок. — Всегда вместе. Мы стояли посреди Парижа, смотрели на наших друзей, на этот город, на эту жизнь, которая вдруг стала такой большой, такой яркой, такой настоящей. — Знаешь, — сказал я. — Месяц назад я даже представить не мог, что всё это случится. — А я мог, — ответил Минхо. — Я всегда знал, что ты достоин всего этого. И большего. — Ты верил в меня сильнее, чем я сам. — Потому что я видел тебя, — он развернул меня к себе. — Настоящего. Не того, кем ты пытался быть. А того, кем ты был всегда. Красивым. Талантливым. Удивительным. — Минхо... — Я люблю тебя, Джинни, — сказал он. — И буду любить всегда. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были. Кем бы мы ни стали. Я смотрел в его глаза — тёмные, тёплые, бесконечно родные. И чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое делало меня сильнее. — Я тоже, — сказал я. — Всегда. Мы поцеловались прямо там, под баннером Louis Vuitton, под взглядами прохожих, под парижским небом. И это было правильно. Это было наше. Вечером мы вернулись в отель, уставшие, счастливые, полные впечатлений. Минхо сразу лёг на кровать, раскинув руки. — Я есть хочу, — заявил он. — Закажем еду. — Я хочу, чтобы ты меня кормил. — Ты как ребёнок, — засмеялся я. — Твой ребёнок, — он притянул меня к себе. — Самый любимый. — Самый избалованный. — И это тоже. Мы заказали ужин в номер, ели прямо в постели, обсуждая сегодняшний день. Феликса и Чонина на баннере. Завтрашний показ. Наше будущее. — Страшно? — спросил Минхо, когда тарелки опустели. — Немного, — честно ответил я. — Всё так быстро меняется. — Меняется только внешнее, — он погладил меня по щеке. — Внутри мы те же. Я тебя люблю. Ты меня любишь. Это основа. Всё остальное — детали. Я кивнул, прижимаясь к нему. — Ты прав. — Я всегда прав. — Самодовольный. — Твой самодовольный. Мы заснули в обнимку, под шум Парижа за окном. И мне снился сон — будто мы все вместе идём по подиуму, я в рюшах Dior, Феликс и Чонин в элегантном Louis Vuitton, а Минхо сидит в первом ряду и смотрит на нас с той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени. И это был лучший сон в моей жизни. Потому что он был почти явью.Следующий вечер должен был стать просто ужином. Воссоединение четырёх счастливых людей в уютном парижском ресторане, шампанское, разговоры о моде и планах. Но Париж, как известно, город не для простых ужинов. Мы встретились в маленьком местечке на берегу Сены, с видом на освещённый мост и отражения огней в воде. Феликс светился, как рождественская ёлка, Чонин выглядел невозмутимым, но я чувствовал — новая способность теперь работала безотказно — что внутри у него всё бурлит. — Вы сегодня какие-то... — начал я, но не закончил, потому что Минхо под столом сжал мою руку. Предупреждающе. Или наоборот — подначивая. — Какие? — Феликс наклонил голову, и его улыбка стала чуть шире, чуть опаснее. — Возбуждённые, — ляпнул я и тут же покраснел. Чонин фыркнул в бокал. Феликс закашлялся. А Минхо просто улыбнулся той самой улыбкой, которая означала «сейчас будет весело». — У нас был продуктивный день, — сказал Чонин, поднимая бокал. — Фотосессия для Louis Vuitton. Очень... интенсивная. — Интенсивная? — переспросил Минхо. — Очень, — подтвердил Феликс, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри ёкнуло. — Там были такие костюмы... такие ткани... и такие задания от фотографа... — Какие задания? — спросил я, хотя уже догадывался. — Ближе, — Чонин смотрел на Феликса, и его глаза темнели прямо на глазах. — Ещё ближе. Смотрите друг на друга так, будто вы одни в этой комнате. Коснитесь его, Феликс, не бойтесь. Чонин, положи руку ему на поясницу. Да, вот так. А теперь — поцелуй. Нежно. Глубже. Ещё. Я сглотнул. Под столом рука Минхо переместилась с моей ладони на колено. И чуть сжала. — И вы целовались? — спросил он спокойно, но я чувствовал, как его пульс участился. — Целовались, — кивнул Феликс. — Много. Долго. Под софитами, под камерами, под взглядами всей съёмочной группы. — И это было... — Чонин сделал паузу, облизнул губы, — ...невероятно возбуждающе. Тишина за столом стала густой, как сироп. — Представляю, — выдохнул я. — А ты? — Феликс вдруг перевёл взгляд на меня. — Ваша съёмка для Dior. Тоже была... интенсивной? Я вспомнил. Вспомнил, как Минхо сидел в углу и пожирал меня глазами. Как его мысли заполняли мою голову. Как мы едва дождались окончания, чтобы... — Было, — ответил я коротко. — Расскажи, — попросил Чонин, и в его голосе появились те нотки, которых я раньше не слышал. Требовательные. Жадные. Я посмотрел на Минхо. Тот чуть заметно кивнул. — Он сидел в углу, — начал я, понижая голос. — Весь в чёрном. И смотрел. Не отрываясь. Я чувствовал его взгляд кожей. Каждую секунду. — И? — Феликс подался вперёд. — И я знал, о чём он думает, — продолжил я. — Я слышал это. Каждую мысль. Как он хочет раздеть меня прямо там. Как он представляет, что будет делать со мной потом. Как у него сбивается дыхание от одного моего движения. — А ты? — голос Чонина сел до хрипоты. — А я улыбался в объектив и думал о том же. Феликс шумно выдохнул. Чонин допил шампанское одним глотком. — Знаете, — сказал он, ставя бокал, — мы тоже не дотерпели до отеля. — Чонин! — Феликс толкнул его в плечо, но беззлобно. — Что? — тот пожал плечами. — Это правда. Гримёрка в Louis Vuitton теперь будет пахнуть нами вечно. Я засмеялся, но смех вышел каким-то нервным. Потому что под столом рука Минхо уже не просто сжимала моё колено — она ползла выше, медленно, невыносимо. — А у нас была стена, — сказал я, сам не зная, зачем это говорю. — В павильоне. За софитом. Пятнадцать минут перерыва. — Пятнадцать минут? — Чонин присвистнул. — Маловато. — Достаточно, — Минхо наконец подал голос. — Если очень хотеть. Феликс посмотрел на него. Потом на меня. И в его глазах зажглось что-то опасное. — А хотите... — начал он, но Чонин его перебил: — Хотим. — Чего? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Устроить соревнование, — улыбнулся Феликс. — Кто громче. — Где? — Минхо уже вставал из-за стола, бросая на столик купюры. — У нас номер, — Чонин поднялся следом. — Двухкомнатный. Звукоизоляция так себе. — Идеально, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин закипает в крови. Мы шли через ночной Париж, и воздух между нами искрил. Четверо, связанных общим секретом, общим желанием, общим безумием. Минхо держал меня за руку, но его пальцы дрожали. Феликс и Чонин шли впереди, слишком близко друг к другу, слишком синхронно. — Ты как? — спросил Минхо тихо. — Заведён, — ответил я честно. — А ты? — Еле сдерживаюсь, — он усмехнулся. — Но посмотрим, кто кого переиграет. Номер оказался огромным. Гостиная, две спальни, балкон с видом на Эйфелеву башню. И тишина — такая, что слышно было наше дыхание. — Правила, — сказал Чонин, когда мы вошли. — Каждая пара в своей комнате. Двери открыты. Кто первый не выдержит и придёт к другим — тот проиграл. — А приз? — спросил Минхо. — Приз — право сделать с проигравшими всё, что захотим, — улыбнулся Феликс. — Всё, что захотим. У меня пересохло во рту. — Идёт, — кивнул Минхо. — Идёт, — подтвердил я. Мы разошлись по комнатам. Наша оказалась слева, с огромной кроватью и зеркальным потолком. Я посмотрел наверх и сглотнул. — Они специально, — выдохнул я. — Конечно, специально, — Минхо уже стягивал рубашку. — Они такие же, как мы. Безумные. Голодные. — Минхо... — Тсс, — он прижал палец к моим губам. — Сначала игра. Потом разговоры. Он целовал меня медленно, смакуя, давая привыкнуть к мысли, что нас слышат. Что за стеной — они. Что каждое движение, каждый звук — часть этой безумной игры. Я отвечал. Не сдерживаясь. Потому что знал — он хочет этого. Хочет, чтобы они слышали. Хочет, чтобы знали, как сильно я его. — Минхо, — выдохнул я, когда его губы нашли мою шею. — Минхо, я... — Громче, — прошептал он. — Пусть слышат. Из соседней комнаты донёсся первый звук — сдавленный стон Чонина. А следом — тихий, мурлыкающий смех Феликса. — Началось, — усмехнулся Минхо и толкнул меня на кровать. Дальше время потеряло смысл. Я тонул в его руках, в его губах, в его шёпоте. Он брал меня жадно, но нежно, с той особой жестокостью, от которой я сходил с ума. А из соседней комнаты доносилось — их дыхание, их стоны, их срывающиеся голоса. — Феликс... — голос Чонина, высокий, почти жалобный. — Пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — ответ Феликса, низкий, влажный. — Скажи, что ты хочешь. — Тебя. Хочу тебя. Сильнее. Глубже. Пожалуйста... Я застонал в голос, потому что это было слишком. Слишком откровенно. Слишком возбуждающе. — Слышишь? — выдохнул Минхо, входя в меня до предела. — Слышишь, как им хорошо? — Да... да, Минхо, да... — А нам? — он двигался во мне ритмично, глубоко, сводя с ума. — Нам хорошо? — Лучше... ты лучший... Минхо... Из соседней комнаты донёсся крик — Чонин, уже не сдерживаясь, уже на грани. И следом — рычащий стон Феликса. — Они кончили, — выдохнул я. — А мы — нет, — Минхо ускорился, вбивая меня в матрас. — Мы только начинаем. Я потерял счёт времени. Были только его руки, его губы, его тело. Были их голоса за стеной — то затихающие, то взрывающиеся новыми стонами. Было это безумное соревнование, в котором проигравших быть не могло, потому что выигрывали все. — Минхо... Минхо, я сейчас... — Вместе, — выдохнул он. — Давай вместе, Джинни. Чтобы они слышали. Чтобы знали. Что ты — мой. Только мой. Я закричал — не сдержался, не захотел сдерживаться. Его имя, смешанное с чем-то бессвязным, с его стоном, с эхом от стен. И в ту же секунду из-за стены донёсся новый крик — они снова были там, снова на пределе, снова вместе. Мы рухнули в постель, мокрые, обессиленные, счастливые. Я слышал, как бьётся его сердце — быстро, как у кролика. И своё — в унисон. — Ничья, — выдохнул я. — Ничья, — согласился он, целуя меня в плечо. Из гостиной донёсся смех — Феликс и Чонин, тоже выбравшиеся из своей комнаты. — Эй, вы там живы? — крикнул Чонин. — Живы, — отозвался Минхо. — А вы? — В процессе, — хмыкнул Феликс. — Но хотим шампанского. — Несите сюда, — крикнул я. — Будем пить за ничью. Через пять минут мы сидели вчетвером на огромной кровати, голые, уставшие, перепачканные друг другом, и пили шампанское прямо из горла. — Это было безумие, — сказал Феликс, откидываясь на подушки. — Лучшее безумие в моей жизни, — поправил Чонин, кладя голову ему на плечо. — Согласен, — кивнул Минхо и посмотрел на меня. — Согласен? — Согласен, — улыбнулся я. — Но завтра — реванш. — Завтра — показ, — напомнил Феликс. — Нам всем надо быть в форме. — К чёрту форму, — зевнул Чонин. — Мы в Париже. Мы любим. Мы счастливы. Это главное. Мы допили шампанское и разбрелись по комнатам. Но перед тем как заснуть, я поймал взгляд Минхо — тёплый, бесконечно нежный, обещающий. — Я люблю тебя, Джинни, — сказал он. — Я знаю, — ответил я. — И это лучшее, что есть в моей жизни. Он поцеловал меня в лоб, и я провалился в сон — без сновидений, без тревог, без ничего, кроме ощущения его рядом. Париж шумел за окном. А мы были дома — друг в друге.Утро ворвалось в номер золотом и криками чаек. Я приоткрыл один глаз — Минхо спал рядом, разметавшись по подушке, с тенью улыбки на губах. Красивый. Невозможный. Мой. Из соседней комнаты доносился тихий шепот — Феликс и Чонин, судя по звукам, тоже просыпались. И судя по интонациям, не просто просыпались. — Чонин, — голос Феликса, низкий, с хрипотцой. — Ты опять... — Что опять? — ответ Чонина, сонный, но с явными нотками довольства. — Лежишь на мне. И дышишь в шею. — И? — И я теперь не смогу уснуть. — А кто сказал, что надо спать? Я фыркнул в подушку, стараясь не рассмеяться вслух. Минхо рядом пошевелился, приоткрыл один глаз. — Что там? — пробормотал он. — Наши соседи не теряют времени, — прошептал я. Он улыбнулся той самой ленивой, утренней улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — А мы? — А мы что? — Теряем? — его рука скользнула по моей голой спине, останавливаясь на пояснице. — Минхо, у нас показ через четыре часа. — Успеем. — Нам ещё собираться, ехать, гримироваться... — Успеем, — повторил он, притягивая меня к себе. — Всё успеем. Его губы нашли мои — медленно, сладко, с той особой утренней нежностью, от которой я таял, как мороженое на солнце. Я отвечал — сначала лениво, потом всё более отзывчиво, чувствуя, как сон окончательно уходит, сменяясь чем-то другим. Из соседней комнаты донеслись первые стоны — приглушённые, но вполне узнаваемые. — Они уже там, — выдохнул я. — А мы здесь, — Минхо перевернул меня на спину и навис сверху. — И мы никуда не спешим. — Минхо... — Тсс, — он прижал палец к моим губам. — Слушай. Я замер. Прислушался. Из-за стены доносилось — дыхание Феликса, сбившееся, частое, и Чонина — низкое, рычащее, требовательное. — Феликс... — голос Чонина, почти неузнаваемый. — Ещё... вот так... да... — Они... — начал я. — Они занимаются любовью, — закончил Минхо. — Как и мы. Только мы — тише. — Мы не тише, — возразил я. — Мы просто... — Просто? Я не договорил, потому что он вошёл в меня — медленно, глубоко, заставляя забыть все слова. Утро растворялось в движении. В его губах на моей шее. В его руках, сжимающих мои бёдра. В его шёпоте, бесконечном, как этот день. — Ты мой, Джинни... только мой... слышишь? — Слышу... — выдохнул я. — И они слышат. — Пусть слышат, — он ускорился, вбивая меня в матрас. — Пусть знают, как я тебя люблю. Из соседней комнаты донёсся крик — Чонин, уже на пределе. И следом — стон Феликса, низкий, удовлетворённый. — Они кончили, — выдохнул я. — А мы? — Мы... Я не договорил. Потому что мир взорвался — его именем на моих губах, моим криком в его плечо, этим бесконечным падением друг в друга. Мы лежали, переплетённые, мокрые, счастливые. Из-за стены доносился тихий смех — Феликс и Чонин, тоже пришедшие в себя. — С добрым утром, — крикнул Чонин. — И вам не хворать, — отозвался Минхо. — Соревнование продолжается? — спросил Феликс. — А то, — усмехнулся я. — Тогда мы начинаем второй раунд. — А мы — завтрак, — Минхо посмотрел на меня. — Нам же ещё на показ. — Предатели, — донеслось из-за стены. Мы засмеялись — в четыре голоса, заливисто, счастливо. Завтрак принесли в номер — круассаны, кофе, свежие фрукты. Мы сидели вчетвером на огромной кровати, голые, уставшие, но бесконечно довольные. — Знаете, — сказал Феликс, жуя круассан. — Месяц назад я даже представить не мог, что мы будем вот так... вместе. — В смысле? — спросил Чонин. — В смысле — не прятаться. Не бояться. Просто... быть. — Мы всегда были, — Минхо отпил кофе. — Просто не знали, что можно. — А теперь знаем, — я взял его за руку. — И это самое лучшее. Чонин посмотрел на нас. Потом на Феликса. И вдруг улыбнулся — той самой, редкой, открытой улыбкой, которую мы видели нечасто. — Я люблю тебя, — сказал он Феликсу просто, без пафоса, без игры. Феликс замер. Круассан застыл в воздухе. — Что? — Люблю, — повторил Чонин. — Давно. Сильно. И хочу, чтобы все знали. Феликс моргнул. Раз. Другой. А потом его глаза наполнились слезами. — Идиот, — выдохнул он. — Какой же ты идиот. — Почему это? — Чонин нахмурился. — Потому что я тоже, — Феликс всхлипнул и рассмеялся одновременно. — Тоже люблю. Тоже давно. Тоже сильно. Они обнялись прямо посреди кровати, среди остатков завтрака, под нашими с Минхо улыбками. — Ну наконец-то, — выдохнул я. — Я уже думал, вы никогда это не скажете вслух. — А ты знал? — спросил Чонин, отрываясь от Феликса. — Я всё знаю, — усмехнулся я. — У меня теперь сверхспособности, забыли? — Ах да, — Феликс вытер слёзы. — Ты у нас теперь целитель и телепат. — И просто красивый, — добавил Минхо. — Скромный, — парировал я. — Ты? Скромный? — Чонин закатил глаза. — Хён, ты себя в зеркало видел? — Видел, — я улыбнулся. — И мне нравится. Мы допивали кофе, когда в дверь постучали. — Месье, — голос портье. — Ваш трансфер через час. Прошу не опаздывать. — Чёрт, — Феликс подскочил. — Мы даже не собирались. — Собирайтесь, — Минхо поднялся. — А мы пока в душ. — Вместе? — Чонин приподнял бровь. — А ты против? — Я — нет, — он улыбнулся. — Но вы же опоздаете. — Успеем, — я взял Минхо за руку. — Мы всегда успеваем. Душ был быстрым, но интенсивным. Потому что Минхо, как всегда, не мог просто мыться — ему обязательно нужно было меня целовать, гладить, прижимать к мокрой плитке. — Минхо, — выдыхал я под струями воды. — Мы опоздаем. — Успеем, — бормотал он, покрывая поцелуями мои плечи. — Не в первый раз. — А если нас будут ждать? — Подождут. — А если это важно? — Важнее тебя ничего нет. Я застонал — от бессилия, от удовольствия, от этой его бесконечной нежности. — Ты невыносим. — Твой невыносимый. Через сорок минут мы вылетели из отеля — накрашенные, причёсанные, в идеальных костюмах от Dior и Louis Vuitton. Феликс и Чонин сияли в чёрно-белом, мы с Минхо — в серебристо-голубом. — Выглядим, — констатировал Чонин, оглядывая нас в лимузине. — Сногсшибательно, — поправил Феликс. — Скромно, — добавил я. — Ты? Скромно? — в унисон отозвались трое. Мы засмеялись, и этот смех провожал нас до самого подиума. Париж ждал. Мир ждал. А мы были готовы — красивые, влюблённые, бесконечно счастливые.Показ Dior пролетел как один миг. Свет софитов, щёлканье камер, восхищённые взгляды — я плыл по подиуму, чувствуя, как шёлк костюма обнимает тело, как лента в волосах чуть треплет от движения, как его взгляд прожигает меня из первого ряда. Минхо сидел там, среди важных людей, среди критиков и звёзд, и смотрел только на меня. Я чувствовал это каждой клеткой — его гордость, его восхищение, его любовь. После показа нас окружили. Фотографы, журналисты, поклонники. Я улыбался, отвечал на вопросы, позволял себя щёлкать со всех сторон. А внутри росло странное, незнакомое чувство. Тревога. Она пришла неожиданно, как удар под дых. Среди всего этого блеска, среди его взглядов, среди успеха, который я даже не мечтал поймать. Просто вдруг стало трудно дышать. — Джинни? — Минхо появился рядом, положил руку на поясницу. — Ты чего? Бледный. — Всё хорошо, — автоматически ответил я. — Просто устал. Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. И в его глазах мелькнуло что-то, чего я не мог прочитать. — Поехали в отель, — сказал он тихо. — Отоспимся. Я кивнул, но внутри всё сжалось. Отель. Мы. Опять вдвоём. Опять эта близость, от которой у меня сердце заходилось, но которая сейчас почему-то пугала. В лимузине я молчал, глядя в окно на огни Парижа. Минхо сидел рядом, не прикасаясь, но я чувствовал его беспокойство — новая способность работала безотказно. — Что случилось? — спросил он, когда мы вошли в номер. — Ничего. — Джинни. — Правда, ничего. Он развернул меня к себе. Заглянул в глаза. — Я чувствую тебя, помнишь? — сказал он тихо. — Ты научил. Я знаю, когда ты врёшь. Я закрыл глаза. Прислонился лбом к его груди. — Я боюсь, — прошептал я. — Глупо. Некстати. Но боюсь. — Чего? — Этого, — я обвёл рукой номер, его, себя. — Всего. Нас. Того, как сильно я тебя люблю. Он молчал. Просто гладил меня по спине, давая выговориться. — Раньше я был один, — продолжил я. — У меня была моя эстетика, мои правила, мой порядок. А теперь... теперь ты. И этот успех. И эта любовь, от которой я иногда не могу дышать. И я боюсь, что если это потеряю... если ты уйдёшь... я не справлюсь. — Я не уйду, — сказал он. — Ты не можешь знать. — Могу. — Минхо, — я поднял голову, посмотрел в его глаза. — Ты же сам боялся. Помнишь? Ты говорил, что страшно испортить. Что я важная часть. Ты понимаешь этот страх. — Понимаю, — кивнул он. — Поэтому и не уйду. Потому что знаю, каково это — бояться потерять. Он взял моё лицо в ладони. — Слушай меня, Джинни. Я не уйду. Я не брошу. Я буду с тобой, пока ты меня не прогонишь. А если прогонишь — буду ждать у двери, пока не впустишь обратно. — Это нездорово, — выдохнул я сквозь смех. — Это любовь, — ответил он. — Она вообще редко бывает здоровой. Я смотрел на него. На этого человека, который из дерзкого хулигана превратился в самое надёжное существо на свете. Для меня. — Поставь метку, — сказал я вдруг. — Что? — Метку. Чтобы я знал. Чтобы чувствовал. Чтобы, когда страх приходит, я мог дотронуться до неё и вспомнить — ты есть. Ты мой. Он замер. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, древнее, почти первобытное. — Ты понимаешь, что просишь? — спросил он хрипло. — Да. — Это не смывается. Это навсегда. — Я знаю. — Это значит, что каждый, кто увидит, будет знать — ты занят. Ты чей-то. Ты мой. — Я и так твой, — я улыбнулся. — Пусть видят. Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом потянулся к тумбочке, достал что-то из ящика. — Ложись, — сказал он. Я лёг на кровать, глядя, как он раскладывает инструменты. Маленькие иглы, краска, перчатки. Всё стерильное, аккуратное — я даже не знал, что он возит это с собой. — Ты всегда готов? — спросил я. — С тех пор как полюбил тебя, — ответил он, надевая перчатки. — Всегда готов ко всему. — Даже к этому? — Особенно к этому. Он сел сверху, нависая надо мной. В его глазах горел тот самый огонь — не хищный, не голодный. Тёплый. Надёжный. Вечный. — Где? — спросил он. Я коснулся шеи, там, где пульс бился особенно сильно. — Здесь. Чтобы каждый раз, когда буду дышать, чувствовать тебя. Он кивнул. Наклонился. Поцеловал это место — нежно, почти благоговейно. — Будет больно, — предупредил он. — Я знаю. — Терпи. — Постараюсь. Первое касание иглы обожгло. Я вздрогнул, но не отстранился. Смотрел в потолок, чувствуя, как его руки — твёрдые, уверенные — выводят узор на моей коже. — Что это? — спросил я. — Пион, — ответил он, не отрываясь от работы. — Твои губы. Мои любимые. У меня перехватило дыхание. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он работал молча, сосредоточенно. Я чувствовал каждое касание иглы, каждую каплю краски, каждое его дыхание на своей шее. Боль была — острая, жгучая, но где-то на периферии. Главным было другое — ощущение, что он оставляет частицу себя во мне. Навсегда. — Готово, — сказал он наконец. Я потянулся к зеркалу. На шее, чуть ниже уха, расцвёл пион — нежный, изящный, идеальный. Лепестки переплетались, создавая ощущение движения, жизни. — Красиво, — выдохнул я. — Ты красивый, — поправил он, прижимая к ранке стерильную салфетку. — Это просто напоминание. — О чём? — О том, что ты не один. Что за этой дверью, — он коснулся пиона, — всегда буду я. Я смотрел на него. На его глаза, в которых стояли слёзы — настоящие, не скрываемые. — Ты плачешь, — сказал я. — Нет, — он улыбнулся, и слеза скатилась по щеке. — Это просто... я так долго этого ждал. — Чего? — Тебя, — он прижался лбом к моему лбу. — Того, чтобы кто-то захотел остаться со мной навсегда. Чтобы не боялся. Чтобы доверял так, что позволял поставить метку. — Ты тоже боялся, — напомнил я. — Боялся, — согласился он. — И до сих пор боюсь. Но теперь, когда ты здесь, когда ты смотришь на меня так... страх уходит. — И у меня, — прошептал я. — Тоже уходит. Мы лежали в обнимку, чувствуя, как бьются наши сердца — в унисон, как всегда. Я касался пальцами свежей татуировки, и каждый раз, когда страх пытался подползти ближе, тепло разливалось по телу. — Знаешь, — сказал я. — Кажется, я перестал бояться. — Правда? — Правда. Потому что теперь я знаю — ты всегда будешь рядом. Даже когда тебя нет физически. Ты здесь, — я коснулся пиона. — Всегда. — И ты у меня, — он перевернул меня на спину и навис сверху. — Но это не значит, что я отпущу тебя из кровати. — Минхо! — Что? — он ухмыльнулся. — У нас ещё два дня в Париже. Надо использовать их по максимуму. — Ты неисправим. — Твой неисправимый. Он целовал мою метку — нежно, осторожно, будто боялся сделать больно. А потом целовал губы, и шею, и ключицы, спускаясь всё ниже. — Я люблю тебя, Джинни, — шептал он между поцелуями. — Безумно. Навсегда. До самого дна. — Я знаю, — отвечал я. — Я чувствую. И тоже люблю. Ночь растворилась в касаниях. В его губах, которые не пропускали ни сантиметра моей кожи. В его руках, которые сжимали, гладили, успокаивали. В его шёпоте, бесконечном, как любовь. А утром, когда я проснулся, он уже не спал — сидел рядом и смотрел на меня. — Долго ты ещё будешь любоваться? — спросил я хрипло. — Всю жизнь, — ответил он просто. — Этого хватит? — Хватит, — улыбнулся я. — Более чем. За окном шумел Париж. А мы лежали, обнявшись, и никуда не спешили. Спешить было некуда. Мы уже оказались там, где хотели — вместе. Навсегда.