Дрожь в сердце

...И вот мы сидим в этой студии ровно через год после того самого интервью, где Хёнджин впервые появился в этом образе, — ведущая улыбается, поправляя микрофон на лацкане. — Помните, это был фурор? Соцсети взорвались. Я киваю, чувствуя, как Минхо сжимает мою руку под столом. Мы сидим на двоих — так захотел продюсер, сказал, что это "символично". Год назад я бы запаниковал от такой близости перед камерами. Сегодня — просто наслаждаюсь. — Помню, — отвечаю я. — Я тогда очень волновался. — А сейчас? — А сейчас — нет, — я поворачиваю голову и смотрю на Минхо. Он улыбается краем губ — той самой улыбкой, которая за год стала для меня роднее всего на свете. — Сейчас я чувствую себя дома. Где бы мы ни были. Ведущая — женщина лет сорока, с умными глазами и ненавязчивым макияжем — кивает, что-то помечая в блокноте. — За этот год произошло столько всего, — говорит она. — Dior, Париж, ваше совместное интервью для Vogue, слухи, опровержения, новые слухи... Как вы справляетесь с этим давлением? — Честно? — я усмехаюсь. — Нам всё равно. — Всё равно? — Абсолютно, — подтверждает Минхо, вступая в разговор. Его голос низкий, спокойный — таким он бывает только когда действительно уверен в том, что говорит. — Мы перестали бояться чужого мнения где-то полгода назад. Поняли, что это не наше дело — что думают другие. — А чьё? — Наше, — отвечаю я. — Только наше. Мы строим эту жизнь для себя, не для лайков и не для заголовков. Ведущая смотрит на нас с интересом — не профессиональным, а каким-то человеческим. — Вы изменились, — говорит она. — Оба. Я помню наше прошлое интервью — вы были такие... напряжённые. Словно боялись лишний раз вздохнуть не в такт. — Я боялся, — признаюсь я. — Всего. Своих чувств, его взглядов, реакции публики. Я жил в клетке, которую сам же и построил. — А кто помог выйти? Я снова смотрю на Минхо. Он чуть заметно кивает — разрешает, подбадривает. — Он, — говорю я просто. — Не словами, не уговорами. Просто... был рядом. Смотрел на меня так, будто я уже был свободным. И однажды я поверил. В студии повисает тишина — та редкая, когда все, включая операторов, забывают о работе и просто слушают. — Красиво, — выдыхает ведущая. — Очень красиво. А ты, Минхо? Что изменилось в тебе? Он задумывается на секунду — я чувствую это по тому, как чуть заметно напрягаются его пальцы на моей руке. — Я стал мягче, — говорит он наконец. — Раньше я думал, что нежность — это слабость. Что если покажешь, что любишь — проиграешь. А он... — Минхо кивает в мою сторону, — ...он показал, что это не так. Что можно быть сильным и нежным одновременно. Что любовь не ослабляет — она даёт крылья. — Камиллы, — улыбается ведущая. — Что? — Простите, — она смущается. — Это я про себя. У меня дочка, она пишет стихи. Недавно написала: "Любовь — это когда у тебя вырастают крылья, но ты всё равно хочешь идти пешком, чтобы дольше быть рядом". Я вспомнила, когда вы говорили. Мы переглядываемся. Минхо чуть заметно краснеет. Я чувствую, как у самого щиплет в глазах. — Передайте вашей дочке, — говорю я, — что она очень талантлива. И права. — Передам, — кивает ведущая, справляясь с эмоциями. — Обязательно. Дальше разговор идёт легче. Мы говорим о творчестве, о новых проектах, о том, как изменилась наша музыка после всего, что случилось. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь почти постоянно — не для камеры, а просто потому, что внутри светло. — Последний вопрос, — говорит ведущая, поглядывая на часы. — Если бы вы могли дать совет себе год назад — что бы сказали? Я задумываюсь. Серьёзно. Потому что год назад я был совсем другим — запутанным, испуганным, запертым в своей эстетической клетке. — Я бы сказал: "Расслабься", — отвечаю я наконец. — "Всё уже хорошо. Ты просто ещё не знаешь этого. Но скоро узнаешь". Минхо сжимает мою руку чуть крепче. — А я бы сказал: "Не бойся показать, что любишь", — говорит он. — "Она не сделает тебя слабым. Она сделает тебя живым". Ведущая смотрит на нас долгую секунду. Потом выключает диктофон — жест, который означает, что официальная часть закончена. — Ребята, — говорит она тихо, — вы даже не представляете, как много делаете для людей. Просто тем, что есть. — Мы знаем, — отвечаю я. — Нам пишут. Тысячи писем. И каждое — как напоминание, почему мы не имеем права сдаваться. — Не сдавайтесь, — просит она. — Не сдадимся, — обещает Минхо. Мы выходим из студии под вечерний Сеул. Город горит огнями, пахнет бензином и весной. Я останавливаюсь, глядя на закат. — Устал? — спрашивает Минхо. — Нет, — качаю головой. — Задумался. — О чём? — О том, как всё изменилось, — я поворачиваюсь к нему. — Год назад я боялся даже смотреть на тебя лишнюю секунду. А теперь... — А теперь? — А теперь я не представляю жизни без тебя, — говорю я просто. — И это не страшно. Это... правильно. Он подходит ближе. Берёт моё лицо в ладони. Смотрит долго-долго, как тогда, в Париже, когда рисовал мой портрет. — Правильно, — соглашается он. — Потому что мы — это лучшее, что случилось с нами обоими. Я улыбаюсь и тянусь к нему. Поцелуй выходит неглубоким, тёплым — как раз таким, каким должен быть поцелуй после долгого дня, после интервью, после года вместе. — Домой? — спрашивает он. — Домой, — киваю я. Мы идём к машине, держась за руки. Впереди ещё ужин, ещё разговоры, ещё ночь. Впереди — целая жизнь. И я знаю — каждый её день будет таким. Светлым. Тёплым. Нашим.Вечер растекался по комнате тёплым полумраком. За окном шумел Сеул, а здесь, в нашей спальне, была только тишина — и мы. Я лежал на спине, глядя, как Минхо возится с чем-то на тумбочке. Спина напряжена, лопатки играют под кожей при каждом движении. Красивый. Невозможный. Мой. — Иди сюда, — позвал я, протягивая руку. Он обернулся. В руке — маленький флакон, который я узнал сразу. Масло с запахом ванили — той самой, из Парижа. — Хочу сегодня всё медленно, — сказал он, возвращаясь в кровать. — Очень медленно. — Я не против, — улыбнулся я, раздвигая ноги в приглашающем жесте. Он рассмеялся — тихо, довольно — и опустился рядом. Его пальцы скользнули по моему бедру, оставляя дорожку мурашек. Медленно. Томительно. Именно так, как он обещал. — Расслабься, — шепнул он, наклоняясь к моей шее. Я уже был расслаблен. Разморён. Готов. Но когда его губы коснулись пульсирующей жилки под ухом, всё тело выгнулось само собой. — Минхо... — Тсс, — он прикусил мочку — легонько, почти невесомо. — Я же сказал — медленно. Я застонал — не сдержался. Потому что эти его "медленно" всегда были самой изощрённой пыткой. Он целовал меня везде. Не пропуская ни сантиметра. Губами, языком, зубами — чередуя нежность с лёгкой болью, от которой кровь закипала быстрее. Ключицы, грудь, живот, бёдра. Он спускался всё ниже, и я чувствовал, как внутри нарастает это знакомое, сладкое напряжение. — Пожалуйста, — выдохнул я, когда его губы оказались слишком близко к самому важному и одновременно слишком далеко. — Что — пожалуйста? — он поднял голову, глядя на меня с прищуром. В уголках губ играла улыбка — довольная, кошачья. — Не дразни. — А если я люблю дразнить? Я дёрнулся, пытаясь притянуть его к себе, но он ловко ушёл, и вместо губ я встретил только воздух. — Минхо! — Лежи, — его голос стал ниже, требовательнее. — Я сказал — медленно. Значит, медленно. Я закусил губу, смиряясь. И мысленно готовясь к самому сладкому мучению в своей жизни. Он продолжил. Его пальцы — смазанные маслом, скользкие, горячие — прошлись по внутренней стороне бедра. Близко. Очень близко. Но не там, где надо. — Минхо, — выдохнул я, и это прозвучало почти жалобно. — Что? — Там. — Где? Я показал взглядом. Он усмехнулся и сделал вид, что не понимает. — Здесь? — его палец прошёлся чуть выше, но всё ещё не там. — Нет. — А здесь? — Нет, чёрт возьми! — Значит, здесь, — он наконец коснулся — именно там, где я ждал. Один палец, скользкий, осторожный, проникающий медленно-медленно. Я выгнулся, вцепившись в простыни. Это было слишком. И недостаточно. Одновременно. — Ещё, — выдохнул я. — Не командуй, — он добавил второй палец, и я задохнулся. Он двигал ими медленно, изучающе, находя те места, от которых у меня темнело в глазах. Я стонал — не сдерживаясь, не пытаясь. Зачем? Он любил мои звуки. Он говорил это сотни раз. — Красивый, — шептал он, глядя на меня. — Какой же ты красивый, когда теряешь контроль. — Минхо... — выдохнул я. — Я... мне... — Знаю, — он убрал пальцы, и я зарычал от разочарования — Ты!.. — Что? — он навис сверху, глядя в глаза. — Ты хотел медленно? Получай. Я смотрел на него — на этого мучителя, который знал моё тело лучше меня самого. На его расширенные зрачки, на влажные губы, на пульсирующую жилку на шее. Он хотел не меньше моего. Просто умел ждать. — Войди в меня, — попросил я. Не приказал — попросил. Потому что знал — это сработает. Он замер. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, первобытное. — Что ты сказал? — Войди, — повторил я. — Я хочу чувствовать тебя. Внутри. Сейчас. Он сглотнул. Секунду боролся с собой. И проиграл. Он вошёл резко, в один толчок — я вскрикнул, вцепившись в его плечи. Боль смешалась с наслаждением, и я не мог понять, где одно, где другое. — Тише, — выдохнул он, замерев. — Тише, Джинни. Дай привыкнуть. — Я не хочу привыкать, — выдохнул я. — Я хочу чувствовать. Он двинулся. Медленно, глубоко, сводя с ума. Я царапал его спину, кусал его плечо, стонал его имя вперемешку с ругательствами. — Быстрее, — просил я. — Пожалуйста, быстрее. — Не могу, — выдохнул он. — Если ускорюсь — кончу сразу. — И что? — я усмехнулся сквозь стоны. — Я хочу, чтобы ты кончил. В меня. Сейчас. Он зарычал и ускорился. Ритм сбился, стал неровным, отчаянным. Я чувствовал, как он приближается — по дрожи в мышцах, по сбитому дыханию, по тому, как его пальцы сжимают мои бёдра до синяков. — Джинни... — выдохнул он. — Джинни, я... — Да, — выдохнул я. — Давай. Он кончил — с моим именем на губах, с содроганием всего тела, с таким выражением лица, будто рухнул в пропасть. А я... я остался на краю. Задыхающийся, горящий, неудовлетворённый. — Прости, — выдохнул он, падая рядом. — Я не сдержался. — Ничего, — я повернул голову, глядя на него. — Ты думал, я отпущу тебя просто так? Он приподнялся на локте, посмотрел на меня. Удивлённо. Вопросительно. — Что ты... Я не дал ему договорить. Перевернул его на спину, навис сверху, глядя в глаза. — Теперь моя очередь, — сказал я. — Доводить. — Джинни... — Тсс, — я прижал палец к его губам. — Лежи. И не двигайся. Я сполз вниз, покрывая поцелуями его грудь, живот, бёдра. Он вздрагивал под моими губами, тяжело дышал, но не двигался — слушался. Когда я взял его в рот, он застонал — глухо, сдавленно, вцепившись в мои волосы. — Джинни... слишком чувствительно... я только что... Я знал. Потому и делал это. Я двигался медленно, дразняще, смакуя каждую секунду. Слушал, как его дыхание сбивается, как стоны становятся всё громче, как он начинает умолять. — Пожалуйста... Джинни... я не могу... ещё раз... — Можешь, — ответил я, не останавливаясь. — Ты всё можешь. Он кончил второй раз — быстрее, острее, с криком, который он пытался заглушить, закусив губу. Я вытер губы, довольно глядя на него. — Теперь мы квиты, — сказал я. — Ты... — он тяжело дышал, глядя в потолок. — Ты чудовище. — Твоё чудовище, — поправил я, ложась рядом. Он повернул голову. В его глазах стояла такая смесь усталости, любви и обожания, что у меня перехватило дыхание. — Иди сюда, — сказал он, притягивая меня к себе. Мы лежали, переплетённые, мокрые, разбитые. Я чувствовал, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. — Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда ты мучаешь меня. — Я не мучаю, — улыбнулся я. — Я люблю. — Это одно и то же. — Нет, — я поцеловал его в грудь. — Любовь — это когда хочется, чтобы тебе было хорошо. Даже если для этого нужно немного потерпеть. Он усмехнулся, гладя меня по голове. — Философ. — Твой философ. Мы замолчали, глядя в потолок. Где-то за окном сигналили машины, где-то лаяла собака, где-то начиналась ночная жизнь города. А здесь — здесь была тишина. И мы. — Знаешь, — сказал я. — Я никогда не думал, что можно быть таким счастливым. — Я тоже, — ответил он. — До тебя. — Врёшь. — Не вру, — он повернулся ко мне. — Ты — лучшее, что со мной случалось. И не надо со мной спорить. — Я и не спорю, — улыбнулся я. — Просто наслаждаюсь. — Чем? — Тем, что ты есть. Он посмотрел на меня долго-долго. А потом вдруг сказал: — Джинни, давай останемся здесь навсегда. — В постели? — В этой жизни. Вместе. Навсегда. — Уже, — я прижался к нему крепче. — Мы уже здесь. За окном зажглись огни. А мы лежали, обнявшись, и знали — это только начало. Начало бесконечности. Утро началось с запаха кофе и чего-то сладкого. Минхо открыл глаза и замер. Я стоял у плиты в его футболке — огромной, до середины бедра, — и что-то напевал себе под нос, помешивая в сковородке. За окном только начинало светать, а я уже был на ногах. Мало того — я был бодр. Весел. Сиял. — Ты чего? — спросил он хрипло, садясь на кровати. — Доброе утро, любимый, — я обернулся и послал ему воздушный поцелуй. — Завтрак будет через пять минут. Омлет с сыром, тосты с авокадо и те самые булочки, которые ты спрятал в морозилку. — Ты нашёл булочки в морозилке? — он потёр глаза, не веря. — Нашёл, — я пожал плечами. — Они же мои любимые. Я всё найду, если речь о них. — Джинни... — он посмотрел на часы. — Шесть утра. Мы легли в три. — И что? — я поставил перед ним тарелку с идеальным омлетом. — Ешь давай. Тебе силы понадобятся. — Зачем? Я наклонился и поцеловал его — долго, глубоко, с утренней свежестью и привкусом кофе на губах. — Потом поймёшь, — шепнул я, отстраняясь. Он смотрел на меня во все глаза. Жевал омлет, пил кофе и смотрел. Так, будто видел впервые. — Ты сегодня... другой, — сказал он наконец. — Какой? — Слишком... живой, что ли. Слишком энергичный. Обычно ты утром ворчишь, прячешься под одеяло и грозишься убить любого, кто заговорит с тобой до второго кофе. — Люди меняются, — я пожал плечами и сел рядом, пододвигая к себе тарелку. — Я, кажется, просто... счастлив. Очень. И энергии полно. — Вижу, — он усмехнулся. — И что будешь с этой энергией делать? Я посмотрел на него. Медленно облизал ложку. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой у него сносило крышу. — Догадайся. — Джинни, мы только встали. — И? — И я ещё кофе не допил. — Кофе подождёт, — я забрал у него чашку и поставил на столик. — А я — нет. Он засмеялся, но уже через секунду смех перешёл в стон, потому что я опустился на колени прямо перед ним, глядя снизу вверх. — Ты серьёзно? — выдохнул он. — Абсолютно. Я не дал ему договорить. Утро перестало быть томным — оно стало жарким, липким, бесконечным. — Ты меня убьёшь, — выдохнул он, когда мы наконец оторвались друг от друга. — Не убью, — я поцеловал его в нос. — Буду воскрешать и убивать снова. — Ненасытный. — Твой ненасытный. В телефоне звякнуло сообщение. Потом ещё одно. И ещё. — Кто там? — лениво спросил Минхо, не двигаясь с места. Я потянулся за телефоном. Чат с Феликсом и Чонином горел уведомлениями. — Это они, — сказал я, открывая. И замер. — Что там? — Минхо приподнялся, заглядывая в экран. На видео были Феликс и Чонин. Они стояли у огромного окна с видом на море — судя по всему, где-то на отдыхе. Чонин был в одной расстёгнутой рубашке, Феликс — в его футболке, почти такой же, как сейчас на мне. Они смотрели друг на друга так, будто вокруг никого не существовало. А потом поцеловались. Это не был обычный поцелуй. Это было что-то первобытное, интимное, не предназначенное для чужих глаз. Феликс прижал Чонина к стеклу, запустил руки в его волосы, и целовал так жадно, так глубоко, что у меня перехватило дыхание. — Охренеть, — выдохнул Минхо. Я молчал, потому что слова кончились. Видео длилось минуту. За эту минуту они успели превратиться из просто целующихся в нечто большее — в двух людей, которые растворяются друг в друге, теряют границы, исчезают. Феликс что-то шептал Чонину между поцелуями, от чего тот закусывал губу и закрывал глаза. А Чонин — Чонин отвечал, прижимаясь, вжимаясь, отдаваясь. Когда видео закончилось, в комнате повисла тишина. — Это... — начал Минхо. — Возбуждающе, — закончил я. — Очень. — Ты серьёзно? — А ты не возбудился? Он посмотрел на меня. Потом вниз, на себя. Усмехнулся. — Ладно, признаю. Возбудился. Я засмеялся и ткнул его в бок. — Они специально это прислали? — Судя по сообщению, — я открыл чат, — да. Там было: «Смотрите, как мы умеем. А вы так можете?» и куча смайликов с огнём. — Вызов принимается, — сказал Минхо, потянувшись ко мне. — Стой, — я отодвинулся. — Сначала ответим. Я взял телефон, навёл камеру на нас. Минхо сидел на кровати, голый, с растрёпанными волосами и этой своей улыбкой. Я прижался к нему, поцеловал в шею — так, чтобы было видно, как он зажмурился. Один кадр. Отправил. — Что написать? — спросил я. — Напиши: «Посмотрим, кто кого», — усмехнулся он. Я написал. Отправил. И отложил телефон. — А теперь, — сказал я, поворачиваясь к нему, — докажем, что мы тоже кое-что умеем. — Джинни, мы только что... — И что? — я прикусил его нижнюю губу. — Я же говорил — мне всегда мало. Он застонал — и сдался. Через час, когда мы наконец выбрались из постели, телефон снова зазвонил. Видеозвонок от Феликса. — Алло? — я взял трубку, стараясь дышать ровно. — Ну вы даёте, хён, — Феликс на экране был взлохмачен не меньше нашего. — Мы думали, вы спите ещё. — А вы? — Минхо заглянул в камеру. — А мы... — он смущённо улыбнулся. — Тоже не спали. Из-за его плеча показался Чонин — с мокрыми волосами, в халате, с довольной улыбкой. — Видели наш ответ? — спросил он. — Ответ? — я переглянулся с Минхо. — Вы что-то прислали? — Сейчас, — Феликс отключился, и через секунду в чат упало новое видео. Мы открыли. Там были они — уже в постели, уже без рубашек, уже... Чонин сидел сверху, глядя на Феликса так, что даже через экран было жарко. А Феликс — Феликс сжимал его бёдра и смотрел снизу вверх с такой любовью и страстью одновременно, что у меня внутри всё перевернулось. — Они... — начал Минхо. — Они издеваются, — закончил я. — И у них получается. Я выключил телефон и посмотрел на него. В его глазах горел тот же огонь, что у меня. — Что будем делать? — спросил он. — Доказывать, что мы лучше, — ответил я, падая обратно в постель. — Весь день. Всю ночь. Пока не кончатся силы. — А если они не кончатся? — Значит, будем искать новые. Он засмеялся и накрыл меня собой. — Я люблю тебя, Джинни. — Я знаю, — улыбнулся я. — И это самое лучшее, что есть. За окном вставало солнце. В телефоне мигали новые сообщения от наших безумных друзей. А мы лежали, обнявшись, и знали — этот день будет долгим. Жарким. Незабываемым. Таким же, как вся наша жизнь. *** — Слушайте, — голос Феликса в трубке звучал так, будто он только что пробежал марафон и теперь пытался отдышаться. — У меня идея. — Опасная? — спросил Минхо, лениво поглаживая меня по голой спине. — Безумная, — поправил Чонин, явно стоявший рядом. — Самая безумная из всех. Я приподнялся на локте, заинтересованный. Безумные идеи Феликса обычно заканчивались чем-то... запоминающимся. — Выкладывай, — сказал я. — Видеозвонок, — выдохнул Феликс. — Вчетвером. Но не просто болтать. — А? — А смотреть, — он сделал паузу. — Друг на друга. Как мы... ну... — Трахемся, — закончил Чонин с той самой дерзостью, от которой у меня всегда ёкало внутри. — Феликс стесняется сказать, но мы предлагаем устроить совместную ночь по видео. Я сел на кровати. Минхо рядом тоже напрягся — в хорошем смысле. — Вы серьёзно? — спросил он. — Абсолютно, — ответил Феликс, и теперь в его голосе не было и тени смущения. — Мы уже неделю друг друга дразним этими видео. Пора переходить к активным действиям. — Но мы в разных городах, — напомнил я. — Именно, — Чонин усмехнулся. — В этом и прикол. Мы будем видеть, слышать, но не можем коснуться. Это добавляет... — Перца, — закончил Феликс. Мы с Минхо переглянулись. В его глазах горел тот самый огонь, который я обожал. — Во сколько? — спросил он. — В одиннадцать, — быстро ответил Феликс. — Мы заказываем ужин в номер, настраиваем свет, и... — И начинается безумие, — закончил я. — Мы с вами. — Только уговор, — Чонин вдруг стал серьёзным. — Никаких записей. Никаких скринов. Это только между нами. — Конечно, — кивнул Минхо. — Мы свои. — И последнее, — Феликс замялся. — Мы... мы никогда так не делали. Если что-то пойдёт не так, если станет неловко... — Остановимся, — перебил я. — Сразу. Без вопросов. — Договорились. Мы отключились. В комнате повисла тишина — та самая, перед бурей. — Ну что, — Минхо повернулся ко мне. — Готов к безумию? — Готов, — ответил я. — А ты? — Я всегда готов, — он ухмыльнулся и поцеловал меня. — Особенно к такому. Оставшиеся часы пролетели в странном возбуждении. Мы приняли душ — вместе, но почти целомудренно, только предвкушая. Заказали еду, но почти не ели. Переставили мебель, чтобы кровать была в самом выгодном ракурсе. Минхо возился со светом, я выбирал бельё. — Какое? — спросил я, показывая два варианта — чёрный шёлк и белый хлопок. — Чёрное, — ответил он, не задумываясь. — Ты в чёрном — смерть моя. Я улыбнулся и натянул шёлковые боксеры. Они сидели идеально — низко на бёдрах, подчёркивая каждую линию. — А ты? — спросил я. — А я — никакого, — он пожал плечами. — Пусть видят, с чем имеют дело. Я засмеялся и чмокнул его. Ровно в одиннадцать телефон зазвонил. Видеозвонок. Четверо. Я принял вызов, и экран разделился на две части — мы и они. Феликс и Чонин сидели в своём номере, на фоне панорамного окна с видом на ночной город. Чонин был в расстёгнутой рубашке, Феликс — в чём-то полупрозрачном, что скорее подчёркивало, чем скрывало. — Ну привет, — сказал Чонин, облизывая губы. — Привет, — ответил Минхо, положив руку мне на бедро — собственнически, вызывающе. — Вы как? — спросил Феликс, и его глаза скользнули по мне — медленно, откровенно. — Заведены, — честно ответил я. — А вы? — Ещё как, — Чонин потянулся, и рубашка разошлась, открывая грудь. — Феликс весь день меня дразнил. — Я? — Феликс приподнял бровь. — Это ты ходил в этих узких джинсах и делал вид, что не замечаешь, как я смотрю. — А ты смотрел? — Не отрываясь. Они рассмеялись — легко, свободно, без стеснения. А потом Чонин вдруг подался вперёд и поцеловал Феликса. Прямо в камеру. Прямо для нас. Это было... завораживающе. — Охренеть, — выдохнул Минхо. — Ага, — согласился я, чувствуя, как внутри закипает. Феликс оторвался от Чонина и посмотрел в экран. Его глаза были тёмными, расширенными. — Ну что, — сказал он. — Кто первый? — Мы, — ответил Минхо и потянул меня к себе. Я не сопротивлялся. Наоборот — поддался, позволяя ему уложить себя на спину, позволяя камере видеть всё. Его губы на моей шее, его руки, стягивающие мои боксеры, мой стон, когда он прикусил кожу. — Красиво, — выдохнул Чонин откуда-то из динамика. — Очень красиво. — Смотрите, — выдохнул я, глядя прямо в камеру. — Смотрите и учитесь. Минхо усмехнулся и двинулся ниже. Я слышал, как они дышат — там, в своём номере, за тысячи километров. Слышал, как Феликс шепчет что-то Чонину, как тот отвечает — хрипло, срываясь. Это добавляло безумия. Это разгоняло кровь быстрее любого вина. — Теперь вы, — выдохнул Минхо, поднимая голову. — Покажите, на что способны. Феликс и Чонин не заставили просить дважды. Чонин оказался сверху — гибкий, текучий, опасный. Феликс под ним — податливый, но не слабый. Они двигались в каком-то своём ритме, и глядя на них, я чувствовал, как возбуждение зашкаливает. — Джинни, — Минхо коснулся меня, привлекая внимание. — Смотри на меня. Я посмотрел. И провалился. Мы двигались в унисон с ними — каждый в своём ритме, но вместе. Я слышал их стоны, смешанные с нашими, видел их тела, сплетённые так же, как наши, и это было... это было нечто запредельное. — Я сейчас, — выдохнул Чонин, глядя прямо в камеру. — Феликс, я... — Давай, — ответил Феликс, и его голос был низким, командным. — Кончи для меня. Чонин закричал — не сдержался, не захотел. И этот крик подхватил меня, потащил за собой. Минхо понял без слов — ускорился, углубляя каждое движение, доводя до предела. — Смотри на них, — шепнул он. — Смотри и кончай. Я посмотрел. Феликс кончал следом за Чонином, выгибаясь под ним, и это зрелище добило меня окончательно. — Минхо! — выдохнул я, разбиваясь о него, о них, об это безумие. Он кончил следом — с моим именем, с рыком, с содроганием. Мы лежали, тяжело дыша, глядя в потолок. Из динамика доносилось такое же сбитое дыхание. — Ну что, — сказал Чонин наконец. — Ничья? — Ничья, — выдохнул Минхо. — Но мы ещё не закончили, — добавил Феликс. — У нас вся ночь впереди. Я засмеялся — устало, но довольно. — Вы ненормальные, — сказал я. — Твои ненормальные, — поправил Чонин. — Все четверо, — закончил Минхо. Мы лежали, глядя друг на друга через экраны, и чувствовали что-то большое, тёплое, настоящее. То, что бывает только когда находишь своих. — Давайте ещё раз? — спросил Феликс. — Давайте, — ответил я, чувствуя, как силы возвращаются. — Но теперь мы первые. — Договорились. Ночь только начиналась. *** — Так, — голос Феликса в динамике стал ниже, тягучее, почти неузнаваемым. — Чонин, иди сюда. Мы с Минхо замерли, глядя в экран. Что-то менялось. В воздухе повисло предвкушение — такое густое, что хоть ножом режь. Чонин подошёл. Встал перед Феликсом, глядя сверху вниз. На его лице — привычная дерзость, но в глазах — любопытство. Он не знал, что будет дальше. И это заводило. — Сядь, — сказал Феликс. Чонин сел. На край кровати, расслабленно, но я видел — внутри он уже напряжён, уже ждёт. Феликс опустился перед ним на колени. — Ты чего? — выдохнул Чонин, и в его голосе впервые за вечер проскользнула неуверенность. — Тсс, — Феликс поднял голову, глядя снизу вверх. — Доверься мне. И достал из-под подушки маленькую коробочку. Мы с Минхо переглянулись. Я почувствовал, как сердце забилось чаще. Феликс открыл коробку. Там лежал крошечный вибратор — изящная вещица, похожая на гладкий шар с пультом. А рядом — флакончик с маслом. — Что это? — спросил Чонин, но голос сел. — Игрушка, — ответил Феликс просто. — Для тебя. — Феликс... — Ты мне доверяешь? Пауза. Долгая. Напряжённая. Чонин смотрел на него — в эти глаза, в это лицо, в эту улыбку, от которой у любого подогнулись бы колени. — Доверяю, — выдохнул он. Феликс улыбнулся — той самой улыбкой, которую мы знали как "солнечную", но сейчас в ней было что-то ещё. Тёмное. Взрослое. Опасное. Он открыл флакончик, и даже через экран я почувствовал запах — сладкий, сочный, пьянящий. Персик. — Люблю этот аромат на тебе, — сказал Феликс, нанося масло на пальцы. — Буду чувствовать его весь вечер. Чонин сглотнул. Я видел, как дёрнулся его кадык. Феликс наклонился. Поцеловал внутреннюю сторону его бедра — медленно, смакуя. Потом — вторую. Поднимался всё выше, оставляя влажные дорожки, и Чонин уже дышал часто, сбивчиво. — Феликс... — Молчи, — голос мягкий, но приказной. — Просто чувствуй. Он включил вибратор. Тот зажужжал тихо, почти неслышно — опасный, обещающий. — Ложись, — сказал Феликс. Чонин лёг. Раскинулся на кровати, глядя в потолок, и я видел, как напряжены мышцы его живота, как дрожат пальцы, сжимающие простыни. Феликс медленно, мучительно медленно провёл вибратором по его груди. Чонин выгнулся, закусил губу. — Не смей, — выдохнул Феликс. — Не смей прятать звуки. Чонин разжал зубы. Из горла вырвался стон — низкий, протяжный, такой откровенный, что у меня по спине побежали мурашки. — Хорошо, — Феликс улыбнулся. — Ещё. Вибратор скользнул ниже. По животу, по бокам, по внутренней стороне бёдер. Чонин извивался, пытаясь поймать его, найти то самое место, но Феликс был неуловим — дразнил, мучил, доводил до исступления. — Пожалуйста, — выдохнул Чонин. — Что — пожалуйста? — Там... — Где? — Феликс! — Я жду. Чонин застонал — от всепоглощающего желания, от этой сладкой пытки. И вдруг Феликс сжалился. Вибратор коснулся цели — и Чонин закричал. Не сдерживаясь. Не стесняясь. Так, как кричат только когда реально хорошо. — Вот так, — шептал Феликс, не останавливаясь. — Вот так, малыш. Привыкай. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Чонин — разбитый, раскрытый, полностью во власти Феликса. Феликс — сосредоточенный, нежный и жёсткий одновременно. Они были прекрасны в этом безумии. — Феликс... Феликс, я... — Чонин задыхался, вцепившись в подушки. — Не смей кончать, — голос Феликса стал стальным. — Ещё рано. Чонин застонал — жалобно, по-детски почти. Но послушался. Замер на грани, дрожа, сходя с ума. — Умница, — Феликс наклонился, поцеловал его в губы — нежно, почти целомудренно, контрастируя с тем, что творил внизу. — Мой хороший. Он выключил вибратор. Чонин выдохнул — с облегчением и разочарованием одновременно. — Повернись, — сказал Феликс. Чонин послушно перевернулся на живот. Феликс снова нанёс масло — теперь на его спину, на поясницу, ниже. Медленно, массируя, проникая пальцами туда, где Чонин становился особенно чувствительным. — Ты такой красивый, — шептал Феликс. — Такой податливый. Только для меня. — Феликс... — Да? — Я люблю тебя. Феликс замер. Всего на секунду. А потом его лицо — я видел это даже через экран — стало таким, что у меня перехватило дыхание. Нежным. Беззащитным. Счастливым. — И я тебя, — ответил он. — Безумно. И включил вибратор снова. Чонин закричал — громко, срываясь, уже не контролируя себя. Феликс двигал игрушкой внутри него, одновременно целуя плечи, спину, шепча что-то ласковое и грязное одновременно. — Кончай, — выдохнул он. — Кончай для меня. Чонин кончил — с криком, с содроганием, с таким выражением лица, будто рухнул в пропасть. Феликс поймал его, обнял, прижал к себе, не выпуская. — Блядь, — выдохнул Чонин, когда смог говорить. — Господи, Феликс. — Что? — в голосе Феликса улыбка. — Если бы я знал, что ты так можешь... — Чонин повернул голову, посмотрел на него. — Не знаю. Раньше бы признался. Феликс засмеялся — тихо, довольно. — Признался? В чём? — В том, что ты — всё, — Чонин говорил просто, без игры, без защиты. — Что я твой. С первой секунды. Что эти полгода до того, как мы сошлись, я просто сходил с ума, глядя на тебя. Феликс смотрел на него. Долго. А потом вдруг по его щеке скатилась слеза. — Идиот, — выдохнул он. — Какой же ты идиот. — Почему? — Потому что я тоже, — Феликс улыбнулся сквозь слёзы. — Тоже с первой секунды. Тоже сходил с ума. Тоже твой. Они целовались — долго, нежно, забыв про камеры, про нас, про весь мир. А мы с Минхо смотрели и чувствовали, как это тепло проникает в нас, заполняет каждую клетку. — Они прекрасны, — выдохнул Минхо. — Да, — согласился я. — Самые прекрасные. Чонин оторвался от Феликса и вдруг посмотрел прямо в камеру. Его глаза были мокрыми, но в них горел огонь — благодарности, счастья, любви. — Спасибо, что смотрели, — сказал он. — Спасибо, что вы есть. — Мы всегда есть, — ответил я. — Для вас. Феликс помахал рукой, и они отключились. Мы с Минхо лежали в тишине, глядя в потолок. В груди распирало от чувств — не от возбуждения, от чего-то большего. — Знаешь, — сказал я. — Кажется, мы собрали самую лучшую семью на свете. — Кажется, да, — Минхо повернулся ко мне. — И я ни на кого её не променяю. — Я тоже. Мы поцеловались — не жадно, не торопливо. Просто потому, что могли. Потому что были вместе. Потому что любили. За окном догорала ночь. А впереди была целая жизнь. И она обещала быть прекрасной.Я набрал сообщение, чувствуя, как внутри закипает адреналин. Пальцы дрожали — от возбуждения, от предвкушения, от этой сумасшедшей ночи, которая никак не хотела заканчиваться. «Слушайте. Всё вы сами виноваты. Мы вылетаем к вам. И там уже повторим вживую». Отправил. И отложил телефон, глядя на Минхо. — Ты охренел? — спросил он, но в глазах плясали черти. — Абсолютно, — ответил я. — Билеты на завтрашнее утро есть? — Есть всегда, — он потянулся к своему телефону. — Но ты уверен? — Никогда не был уверен больше, — я сел на кровати, чувствуя, как энергия бьёт ключом. — Они там, на море, одни. Мы прилетим, ворвёмся, и... — И? — И устроим такое, что они забудут, как дышать, — я усмехнулся. — Тем более после того, что мы сегодня видели. Минхо смотрел на меня. Долго. А потом вдруг рассмеялся — громко, заливисто, запрокинув голову. — Боже, Джинни, — выдохнул он. — Ты невероятен. — Знаю, — я пожал плечами. — Так что, берём билеты? — Берём, — кивнул он, уже тыкая в экран. — На шесть утра. Успеем поспать пару часов. — Не хочу спать, — я придвинулся ближе. — Хочу тебя. — Джинни, мы только что... — И что? — я прикусил его плечо. — У нас два часа до выезда в аэропорт. Надо использовать их с умом. Он застонал — то ли от отчаяния, то ли от удовольствия. — Ты меня убьёшь. — Не убью, — я уже стягивал с него одеяло. — Будешь жить вечно. Со мной. Телефон завибрировал. Сообщение от Феликса: «ВЫ СЕРЬЁЗНО???» и куча восклицательных знаков. Следом — от Чонина: «Ждём. Не задерживайтесь». — Они ждут, — улыбнулся я, показывая экран Минхо. — Пусть ждут, — он выхватил телефон и отбросил в сторону. — Сначала мы. Утро наступило слишком быстро. Мы вскочили по будильнику, наскоро собрали рюкзаки и вылетели в аэропорт, даже не позавтракав. В самолёте я уснул почти сразу, уткнувшись носом в плечо Минхо. Последнее, что помнил — его губы на моём виске и шёпот: «Спи, Джинни. Я разбужу». Разбудил он меня уже на подлёте — легонько тряся за плечо. — Просыпайся, соня. Через полчаса садимся. Я потянулся, разминая затёкшую шею. За иллюминатором синело море — то самое, на фоне которого Феликс и Чонин снимали свои безумные видео. — Волнуешься? — спросил Минхо. — Нет, — честно ответил я. — Предвкушаю. — Это опасно. — Знаю. И мне нравится. Он усмехнулся и поцеловал меня — быстро, но так, что мурашки побежали по коже. — Тогда вперёд. Выходя из аэропорта, я включил телефон. Десяток сообщений от обоих — перемешанных, сбивчивых, полных смайликов и неприличных намёков. Последнее было от Феликса: «Номер 407. Ждём. Не стучите, дверь открыта». — Они оставили дверь открытой, — сказал я Минхо, чувствуя, как внутри закипает. — Рисковые, — он улыбнулся. — Мне это нравится. Мы поймали такси и через полчаса уже стояли перед дверью номера 407. За ней было тихо — слишком тихо. — Заходим? — шепнул Минхо. — Заходим, — ответил я и толкнул дверь. Она поддалась легко. Мы вошли в полумрак — шторы задёрнуты, горит только торшер в углу. И запах... тот самый, персиковый, сводящий с ума. — Ну наконец-то, — раздалось из темноты. Чонин сидел в кресле у окна — голый, если не считать тонкой цепочки на шее. Расслабленный, опасный, красивый до невозможности. — Мы заждались, — добавил Феликс, появляясь из-за его спины. На нём была только расстёгнутая рубашка — и та едва держалась на плечах. — Простите, — Минхо шагнул вперёд, загораживая меня. — Задержались в самолёте. — Задержались они, — фыркнул Чонин. — Мы тут с утра с ума сходим. — А теперь не будете, — я вышел из-за спины Минхо и посмотрел на них в упор. — Потому что мы здесь. Феликс улыбнулся — той самой, солнечной улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени. — Тогда чего ждём? — спросил он. Я не ответил. Просто шагнул к нему. Дальше слова закончились. Началось то, ради чего мы летели через полстраны. То, что невозможно описать — только чувствовать. Вкус персика на его губах. Жёсткость рук Минхо на моих бёдрах. Стон Чонина, когда Феликс коснулся его. Запах пота, смешанный с ароматом моря. И это безумное, пьянящее чувство — что мы вместе. Вчетвером. Вживую. Как и обещали. *** Четыре тела в полумраке номера. Тени на стенах. Дыхание, сбитое, частое, перемешанное так, что не разобрать, где чьё. Я смотрел на Феликса. На его губы, припухшие после поцелуев с Чонином. На его глаза — тёмные, расширенные, в которых отражался свет торшера. На то, как он дышит — часто, поверхностно, будто воздуха не хватает. — Иди сюда, — сказал я. Не спросил. Не предложил. Просто сказал. Он шагнул ко мне. Без колебаний. Без вопросов. Я взял его лицо в ладони — нежно, почти бережно. Провёл большими пальцами по скулам, по линии челюсти, остановился на губах. — Можно? — спросил я, глядя в глаза. Он кивнул. Чуть заметно. Доверчиво. Я поцеловал его. Это не был нежный, робкий поцелуй. Это было что-то другое — глубокое, голодное, почти отчаянное. Я чувствовал его вкус — персик, соль, море, что-то ещё, неуловимое, только его. Его руки легли мне на талию, притягивая ближе. Его язык встретил мой — и мир сжался до этой точки соприкосновения. Где-то на периферии я слышал, как Минхо тихо выдохнул. Как Чонин замер, наблюдая. Но ревности не было. Ни капли. Только это дикое, животное желание, от которого сводило живот, перехватывало дыхание, плавило кости. — Джинни, — выдохнул Феликс мне в губы. — Что? — ответил я, не отрываясь. — Ещё. Я усмехнулся и поцеловал его снова. Глубже. Жаднее. Теперь мои руки скользнули ниже — по спине, по пояснице, сжимая, притягивая, требуя. — Вы как хотите, — раздался голос Чонина, хриплый, сбитый, — но я сейчас взорвусь просто глядя на это. — Терпи, — ответил Минхо, и я почувствовал, как он подходит ближе. Его руки легли мне на плечи, прижимаясь сзади. — Мы все терпим. Феликс оторвался от меня ровно настолько, чтобы посмотреть на Чонина. В его взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Иди к нам, — сказал он просто. Чонин не заставил просить дважды. Через секунду он был рядом — с другой стороны, прижимаясь к Феликсу, целуя его плечо, его шею, его губы, до которых только что касался я. — Боже, — выдохнул он. — Вы двое... это слишком... — Мало? — спросил я, чувствуя, как Минхо кусает мою шею сзади. — Мало, — выдохнул Феликс. — Всегда мало. Я засмеялся — и этот смех утонул в поцелуе, в прикосновениях, в этом безумном, всепоглощающем желании. Минхо развернул меня к себе. Посмотрел в глаза. В его взгляде не было ревности — только тот же голод, что и у меня. — Ты как? — спросил он. — Лучше всех, — ответил я. — А ты? — Заведён, — он усмехнулся. — До предела. — Тогда что мы ждём? Он поцеловал меня — жадно, требовательно, а я отвечал, чувствуя, как сзади Феликс и Чонин делают то же самое. Мы были четверо, но в этот момент — одно целое. Сплетённое, дышащее, живое. — На кровать, — скомандовал Чонин, и никто не стал спорить. Мы переместились в одно большое, горячее, запутанное движение. Я потерял счёт времени, потерял счёт касаниям, потерял себя — и нашёл заново в них. — Джинни, — выдохнул Феликс, когда мы оказались рядом. — Ты даже не представляешь, как долго я... — Знаю, — перебил я. — Я тоже. Я поцеловал его снова, чувствуя, как Минхо прижимается сзади, как Чонин гладит мою ногу, как мы все тонем в этом безумии. — Хочу тебя, — выдохнул Феликс мне в губы. — Так возьми, — ответил я. Он взял. Я стонал — не сдерживаясь, не пытаясь. Его руки на моих бёдрах, его губы на моей шее, его дыхание, смешанное с моим. Минхо был рядом — гладил, целовал, шептал что-то ласковое и грязное одновременно. Чонин двигался где-то на периферии, но я чувствовал его — каждой клеткой. — Феликс, — выдохнул я. — Феликс, я... — Знаю, — он ускорился. — Я тоже. Вместе? — Вместе. Я кончил с его именем на губах, с ощущением его пульсации внутри, с чувством полного, абсолютного падения. Он кончил следом — с моим именем, с рыком, с содроганием. Мы лежали, тяжело дыша, переплетённые. Минхо тут же притянул меня к себе, Чонин прижался к Феликсу. — Ну что, — выдохнул Минхо. — Все живы? — Вроде, — ответил Чонин. — Это было... — Феликс замялся, подбирая слово. — Безумно, — закончил я. — Безумно и прекрасно. — Согласен, — кивнул Минхо. Мы лежали молча, слушая, как бьются наши сердца — вчетвером, в одном ритме. — Знаете, — сказал Чонин вдруг. — Я думал, буду ревновать. Когда Джинни хён поцеловал Феликса. — И? — спросил я. — А нет, — он улыбнулся в темноте. — Только завелся. Ещё сильнее. — Я тоже, — признался Минхо. — Думал, во мне слишком много собственничества. А оказалось... — Что? — Что когда любишь по-настоящему, хочется, чтобы любимому было хорошо. Даже если это хорошо — не только с тобой. Я повернул голову, посмотрел на него. В полумраке его глаза блестели — влажные, тёплые, бесконечно родные. — Я люблю тебя, — сказал я. — Ты знаешь? — Знаю, — он поцеловал меня в лоб. — И это главное. Феликс и Чонин рядом завозились, устраиваясь поудобнее. — Спокойной ночи, безумцы, — сказал Чонин. — Спокойной, — ответили мы хором. Я закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается усталость — приятная, тягучая, правильная. Рядом дышал Минхо. Чуть дальше — Феликс и Чонин. Мы были вместе. Четверо сумасшедших, которые нашли друг друга. И это было лучшее, что могло случиться.