Дрожь в сердце

Шесть утра ворвалось в номер тонкими полосками света сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я приоткрыл один глаз — и тут же зажмурился. Тело гудело, как после марафона, каждая мышца напоминала о прошедшей ночи. Рядом сопел Минхо, разметавшись по подушке. С другой стороны кровати — пустота. Я приподнялся на локте. Из ванной доносился шум воды, а из кухонного уголка — запах кофе и чего-то жареного. И тихие голоса. — ...не могу поверить, что это было на самом деле. — Ага. Мне до сих пор кажется, что я сплю. — Если это сон — не буди меня никогда. Я улыбнулся и, стараясь не разбудить Минхо, выбрался из кровати. Накинул первую попавшуюся футболку — кажется, Феликса — и пошёл на кухню. Они стояли у плиты вдвоём. Феликс — в одних пижамных штанах, с голой спиной, на которой красовались свежие следы от чьих-то ногтей. Чонин — в его футболке, слишком большой, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, будто он только что увидел чудо. — Доброе, — сказал я, облокачиваясь на косяк. Они обернулись одновременно. И одновременно покраснели. — Джинни хён! — Феликс дёрнулся, чуть не уронив сковородку. — Ты чего не спишь? — А вы чего не спите? — я подошёл ближе, заглядывая в сковородку. — Омлет? — С беконом и сыром, — кивнул Чонин. — Феликс сказал, после такой ночи надо есть много белка. — Феликс прав, — я усмехнулся и вдруг, сам не зная зачем, поцеловал его в щёку. Просто так. Потому что мог. Феликс замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на меня такими глазами, что у меня внутри всё перевернулось. — Ты чего? — спросил я. — Ничего, — он мотнул головой. — Просто... не привык ещё. — К чему? — К тому, что это нормально, — ответил Чонин за него. — Что мы можем вот так... просто быть. Утром. Готовить завтрак. Разговаривать. Без неловкости. Я посмотрел на них. На Феликса — с его вечной солнечностью, которая сейчас была какой-то особенно тёплой. На Чонина — с его дерзостью, которая наутро после такой ночи куда-то исчезла, оставив только уязвимость. — А вам неловко? — спросил я. — Нет, — быстро сказал Феликс. — То есть... не в том смысле. Просто... — Мы в шоке, — закончил Чонин. — Честно. Мы лежали потом, уже когда вы уснули, и просто смотрели друг на друга. И не могли поверить, что это произошло. — Что именно? — Всё, — Феликс обвёл рукой пространство. — Мы. Вы. Эта ночь. То, как мы... как нам было хорошо. Я молчал, давая им выговориться. — Понимаешь, хён, — Чонин вдруг стал серьёзным, почти взрослым. — Мы никогда... ну, не в том смысле, что не пробовали. Пробовали. Но чтобы вот так... с чувством, что это правильно. Что это не просто секс, а что-то большее. — А что? — спросил я тихо. — Близость, — ответил Феликс. — Настоящая. Когда не стыдно, не страшно, не хочется спрятаться или притвориться кем-то другим. Я смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Знаете, — сказал я. — Я с Минхо прошёл через то же самое. Когда всё только начиналось — я боялся каждого своего чувства. Думал, это ненормально — хотеть его так сильно, чтобы забыть, как дышать. А потом понял... — Что? — они спросили почти одновременно. — Что нормально всё, — я улыбнулся. — Нормально хотеть, нормально бояться, нормально любить. Ненормально — отказывать себе в этом. — Красиво сказано, — раздалось сзади. Мы обернулись. В дверях стоял Минхо — заспанный, взлохмаченный, в моей футболке (когда только успел надеть), и смотрел на нас с той самой улыбкой. — Подслушивал? — приподнял бровь я. — Любовался, — поправил он, подходя и обнимая меня со спины. — Вы трое у плиты — это зрелище. — Мы готовим завтрак, — сообщил Чонин. — Между прочим, на всех. — Я вижу, — Минхо поцеловал меня в висок. — И это прекрасно. Мы накрыли на маленьком столике у окна. Омлет, тосты, фрукты, кофе — простой завтрак, но почему-то казавшийся самым роскошным в мире. — За что пьём? — спросил Феликс, поднимая чашку. — За ночь, — предложил Чонин. — За утро, — добавил я. — За нас, — закончил Минхо. — За то, что мы есть друг у друга. Мы чокнулись чашками. За окном шумело море, в номере пахло кофе и счастьем, и всё было правильно. — Знаете, — сказал Чонин, жуя тост. — Я никогда не думал, что буду сидеть вот так. Утром. С вами. И чувствовать себя... дома. — А я думал, — ответил Феликс. — Представлял. Почти каждый день, после того, как мы все... ну, когда поняли. — И как, совпало? — спросил Минхо. — Лучше, — честно сказал Феликс. — Намного лучше. — Потому что реальность всегда лучше фантазий, — я посмотрел на Минхо. — Особенно когда в ней есть он. — Ох уж эти ваши нежности, — закатил глаза Чонин, но улыбался. — Завидуешь? — приподнял бровь Феликс. — Есть чему, — Чонин вдруг посмотрел на него так, что у меня мурашки побежали. — Ты тоже умеешь быть нежным. Я знаю. Феликс покраснел до корней волос. — Ладно, — сказал Минхо, вставая. — Я, кажется, понял намёк. Джинни, идём в душ. — Зачем? — я удивлённо посмотрел на него. — Затем, что эти двое хотят побыть вдвоём, — он кивнул на Феликса и Чонина. — А мы им мешаем. — А, — я поднялся, чмокнув по очереди обоих в макушки. — Не скучайте. — И вы там не скучайте, — усмехнулся Чонин. Мы ушли в ванную, оставив их вдвоём. Закрыли дверь, включили воду, и Минхо тут же прижал меня к стене. — Ты как? — спросил он, глядя в глаза. — Счастлив, — ответил я честно. — Очень. — Я тоже, — он поцеловал меня. — И знаешь, что самое безумное? — Что? — Мне кажется, это только начало. — Начало чего? — Нас, — он улыбнулся. — Всех четверых. Нашей странной, безумной, прекрасной семьи. Я смотрел на него, на этого человека, который год назад затыкал мне рот салфеткой, а теперь говорил такие слова, и чувствовал, как сердце разрывается от любви. — Я люблю тебя, — сказал я. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже. За дверью шумела вода. Где-то там, на кухне, Феликс и Чонин завтракали и, наверное, целовались. А мы стояли в душе, обнявшись, и не хотели никуда уходить. Потому что это и был дом.Вода стекала по телу тёплыми струями, смывая усталость, но не это чувство. Оно сидело где-то под рёбрами — тёплое, пульсирующее, живое. Я смотрел на Минхо. На то, как вода стекает по его плечам, по спине, по этой идеальной линии позвоночника. На то, как он закрыл глаза, подставляя лицо струям. Красивый. Мой. И внутри заворочалось это — знакомое, ненасытное, вечное. «Я хочу ещё». Мысль пришла неожиданно, но не испугала. Я уже привык к этому голоду. Он был частью меня — такой же, как любовь к музыке, к танцу, к нему. Но сейчас — сейчас он был особенно острым. После этой ночи, после утра, после всего, что мы пережили вместе — я хотел больше. Не просто секса. Не просто близости. А чего-то другого. Я хотел их всех. Этих троих, которые стали моими за последние месяцы. Минхо — с его дерзостью, которая таяла, когда он смотрел на меня. Феликса — с его солнечностью, которая грела даже в самые тёмные дни. Чонина — с его колючками, за которыми пряталась такая нежность, что у меня сердце заходилось. Я хотел видеть, как они смеются. Как спорят о ерунде. Как засыпают в обнимку, уставшие после репетиций. Как просыпаются — взлохмаченные, сонные, такие настоящие. Я хотел чувствовать их. Каждую секунду. Касаться, когда захочется. Целовать, когда захочется. Любить — всегда. — О чём задумался? — голос Минхо вырвал из мыслей. Я поднял глаза. Он смотрел на меня — прищуренно, изучающе, с той самой улыбкой, которая означала «я знаю тебя лучше, чем ты сам». — О нас, — честно ответил я. — И что? — И что мне мало, — я шагнул к нему, сокращая расстояние. — Всегда мало. Понимаешь? Он кивнул. Медленно. Серьёзно. — Понимаю. Потому что я тоже. — И что будем делать? — А что мы можем сделать? — он усмехнулся. — Кроме как продолжать. — Продолжать — это хорошо, — я прижался к нему, чувствуя, как его руки смыкаются на моей талии. — Это очень хорошо. — Тогда чего мы ждём? — Не знаю, — я улыбнулся. — Наверное, пока они закончат завтракать. — А если они не закончат? — Тогда придётся начинать без них. Минхо засмеялся — тихо, довольно — и поцеловал меня. Вода лилась сверху, смешиваясь с поцелуем, и это было так правильно, так естественно, так... — Эй, вы там скоро? — раздалось из-за двери. Голос Чонина, сонный, но довольный. — А что? — крикнул Минхо, не отрываясь от меня. — Феликс хочет в душ. И вообще, мы по вам соскучились. Я усмехнулся прямо в его губы. — Идите к нам, — крикнул я. — Места хватит. Пауза. Потом шёпот за дверью, возня, и наконец дверь приоткрылась. — Вы серьёзно? — Феликс заглянул в щёлку, и его глаза — эти огромные, солнечные глаза — расширились, когда он увидел нас. — Абсолютно, — ответил я, протягивая руку. — Идите сюда. Они вошли. Чонин — с делано равнодушным видом, но я видел, как он смотрит. Феликс — уже красный, но улыбающийся. — Там вода... — начал он. — Тёплая, — перебил Минхо. — И нас много. Я смотрел, как они встают под струи, как вода стекает по их телам, и чувствовал, как желание снова закипает. «Я хочу ещё», — подумал я снова. Но теперь это «ещё» было про всех. Про этот момент. Про эту близость. Про то, что мы наконец-то перестали бояться и позволили себе быть. — Джинни, — позвал Феликс, протягивая руку. — Иди к нам. Я шагнул. В круг из трёх тел, трёх сердец, трёх жизней, которые стали моими. — Люблю вас, — сказал я просто. — Всех. — Мы знаем, — ответил Чонин, и в его голосе не было привычной дерзости. Только тепло. — И мы тебя, — добавил Феликс. Минхо промолчал. Просто поцеловал меня в плечо — там, где вода оставляла дорожки. Мы стояли в душе вчетвером, и это было самое правильное, что случалось со мной в жизни. Лучше Парижа. Лучше подиумов. Лучше всего. Потому что это было настоящее. И мне всегда будет мало. Всегда.— Слушайте, — голос Феликса перекрыл шум воды. — Давайте перейдём в джакузи. Оно там, на террасе. Широкое, как бассейн. — Там же холодно, — Чонин поёжился, хотя в душе было жарко. — Там подогрев, — Феликс улыбнулся своей солнечной улыбкой. — И пена. И мы. — Я за, — Минхо уже выключал воду. — После такой ночи погреться — святое дело. — А если нас увидят? — спросил я, хотя внутри уже закипал азарт. — Терраса закрыта, — Феликс покачал головой. — Я проверял. Никто не увидит, кроме птиц. — Птицы пусть смотрят, — Чонин усмехнулся. — Им полезно. Мы вылезли из душа, наскоро обтерлись полотенцами и, прихватив бутылку шампанского из мини-бара, вышли на террасу. Утро встретило нас прохладой и солнцем. Море шумело где-то внизу, чайки кричали, а огромная джакузи, встроенная в деревянный настил, парила тёплым туманом. — Охренеть, — выдохнул Минхо, залезая внутрь. — Тут реально как в бассейне. — Я же говорил, — Феликс довольно улыбнулся и нырнул следом. Чонин залез осторожно, пробуя воду ногой, и тут же был втянут внутрь Феликсом. Я залез последним, с наслаждением погружаясь в горячую, пузырящуюся воду. — Боже, — простонал я, откидывая голову на бортик. — Это рай. — Рай — это мы, — поправил Минхо, придвигаясь ближе. — А это просто декорация. — Философ, — фыркнул Чонин, но улыбнулся. Мы сидели вчетвером в огромной джакузи, пили шампанское прямо из горла, и молчали. Хорошо было так — просто быть, просто чувствовать тепло воды и друг друга. — Знаете, — сказал Феликс вдруг. — Я всю жизнь мечтал о таком. — О джакузи? — приподнял бровь Чонин. — О семье, — Феликс посмотрел на него. — О людях, с которыми можно быть собой. Не играть. Не прятаться. Просто... быть. — Теперь есть, — ответил я просто. — Теперь есть, — эхом отозвался он. Минхо потянулся и поцеловал меня — лениво, по-утреннему. А я, не отрываясь от него, потянулся рукой к Феликсу, притягивая ближе. Чонин сам придвинулся, оказавшись между нами. — Тут слишком много пузырей, — пожаловался он. — Ничего не видно. — А надо видеть? — усмехнулся Минхо. — Хочу видеть, — упрямо сказал Чонин. — Вас. Всех. — Смотри, — я отстранился от Минхо ровно настолько, чтобы Чонин мог видеть. Он смотрел. Долго, пристально, изучающе. А потом вдруг потянулся и поцеловал меня — неожиданно, но так правильно, что я выдохнул ему в губы: — Наконец-то. — Что — наконец-то? — спросил он, отстраняясь. — Ты перестал стесняться. — Я не стеснялся, — он дёрнул плечом. — Просто... — Просто — что? — Просто привыкал, — ответил Феликс за него. — Мы оба. К тому, что это можно. Что это не стыдно. Что вы — наши. — Ваши, — подтвердил Минхо. — Всегда. Я смотрел на них троих и чувствовал, как сердце заходится от счастья. Настолько огромного, что оно не помещалось в груди. — Давайте договоримся, — сказал я. — Никаких больше "привыкать". Никаких "стесняться". Если хотите — берите. Если любите — говорите. Если чувствуете — показывайте. — Звучит как тост, — улыбнулся Феликс. — Пусть будет тост, — я поднял бутылку. — За нас. За то, чтобы всегда быть собой. — За нас, — отозвались трое. Шампанское пузырилось на языке, смешиваясь с утренней свежестью и этим бесконечным счастьем. — А теперь, — Минхо поставил бутылку и посмотрел на меня с прищуром, — я хочу тебя. — Здесь? — я приподнял бровь. — Здесь. Сейчас. — А они? — я кивнул на Феликса и Чонина. — А они пусть смотрят, — он усмехнулся. — Или присоединяются. Как захотят. Феликс и Чонин переглянулись. И одновременно подались ближе. — Присоединяемся, — сказал Чонин. — Ещё как, — добавил Феликс. Джакузи плескалась, пузырилась, стонала под нашими телами. Мы двигались в воде — то вместе, то по отдельности, то переплетаясь так, что не разобрать, где чьи руки, чьи губы, чьи стоны. — Боже, — выдохнул Чонин, когда Феликс прижал его к бортику. — Это... это слишком... — Мало? — спросил я, наблюдая за ними, чувствуя, как Минхо входит в меня сзади. — Мало, — выдохнул Феликс. — Всегда мало. — Ничего, — Минхо двигался во мне ритмично, глубоко, сводя с ума. — У нас весь день. — И ночь, — добавил я. — И жизнь, — закончил Чонин. Джакузи плескалась, чайки кричали, солнце поднималось над морем. А мы любили друг друга — вчетвером, в воде, в этом безумном, прекрасном утре. И знали — это только начало.Солнце уже поднялось высоко, когда мы наконец выбрались из джакузи. Тело гудело, кожа была сморщенной от долгого пребывания в воде, но внутри разливалось такое тепло, будто мы выпили солнце. — Я сейчас усну прямо здесь, — простонал Чонин, падая на шезлонг. — Не смей, — Феликс плюхнулся рядом, притягивая его к себе. — Мы ещё не позавтракали. — Мы уже два раза завтракали, — лениво возразил Минхо, устраиваясь на соседнем лежаке и прижимая меня к себе. — Технически, первый раз был не завтрак, а так, — я зевнул. — Перекус. — Философ, — фыркнул Чонин. Мы лежали вчетвером, глядя на море, и молчали. Тишина была тёплой, тягучей, как мёд. Иногда кто-то вздыхал, кто-то лениво проводил рукой по чужой спине, но слов не требовалось. — Знаете, — сказал вдруг Феликс. — Я тут подумал... — Опасно, — перебил Чонин, но беззлобно. — ...что нам нужно повторить. — Когда? — спросил я, приподнимаясь на локте. — Не знаю, — Феликс пожал плечами. — Скоро. Но по-другому. — В каком смысле? — В смысле, — он задумался, подбирая слова, — мы теперь знаем, что это работает. Что мы можем быть вместе. Все четверо. Что это не ломает нас, а наоборот... — Собирает, — закончил Минхо. — Да, — кивнул Феликс. — Собирает. И я хочу понять, как далеко это может зайти. — В смысле — далеко? — Чонин сел, заинтересованный. — В смысле — что ещё мы можем, — Феликс посмотрел на нас по очереди. — Какие ещё границы можно стереть. Какие ещё страхи — победить. Я смотрел на него и видел в его глазах что-то новое. Не ту привычную солнечность, а что-то более глубокое, почти опасное. Он менялся прямо на глазах — из нашего милого младшего превращался в кого-то другого. В того, кто знает, чего хочет. И готов это взять. — Феликс, — позвал Чонин тихо. — Ты чего? — Ничего, — он улыбнулся — той самой, новой улыбкой. — Просто думаю о будущем. — И что ты там видишь? — Вас, — ответил он просто. — Всех. И много всего, чего мы ещё не пробовали. Мурашки побежали по коже. Я посмотрел на Минхо — в его глазах горел тот же огонь, что у меня. — Значит, будем пробовать, — сказал я. — Значит, будем, — кивнул Феликс. Чонин вдруг рассмеялся — звонко, заливисто. — Что? — спросил Минхо. — Ничего, — он покачал головой, всё ещё смеясь. — Просто представил, как мы через год оглянемся на этот разговор и подумаем: "И это мы считали смелым?" — А ты думаешь, будет смелее? — приподнял бровь Феликс. — Я знаю, — Чонин посмотрел на него в упор. — Потому что с вами невозможно иначе. Мы замолчали. Каждый думал о своём, но вместе. Где-то вдалеке кричали чайки, море дышало прибоем, и этот момент казался вечностью. — Кстати, — Минхо вдруг сел, доставая телефон из кармана халата. — Я тут кое-что получил сегодня утром. — Что? — спросил я. — Приглашение, — он повернул экран к нам. — На закрытый курорт. В Швейцарии. Горы, уединение, полная изоляция от мира. — И что там делать? — спросил Чонин, но в глазах уже загорелся интерес. — Всё, — ответил Минхо. — И ничего. Неделя. Только мы. Никаких съёмок, никаких контрактов, никаких фанатов. Только... это. — Это? — переспросил Феликс. — Мы, — поправился Минхо. — Все четверо. И время, чтобы понять, что дальше. Я смотрел на экран. На фотографии заснеженных вершин, уютных шале, огромных кроватей и уединённых террас с видом на Альпы. — Когда? — спросил я. — Через месяц, — ответил Минхо. — Если хотим. — Хотим, — сказал Чонин. — Очень, — добавил Феликс. — Тогда решено, — я улыбнулся. — Через месяц — Швейцария. Мы снова замолчали, но теперь тишина была другой. Наполненной предвкушением. Тем, что будет. — Знаете, — сказал я, глядя на горизонт. — Мне кажется, самое интересное — только начинается. — Всегда только начинается, — ответил Минхо, сжимая мою руку. — Пока мы вместе. Феликс и Чонин придвинулись ближе, и мы лежали вчетвером, глядя на море, на небо, на эту бесконечность, которая теперь была нашей. — Спорим, в Швейцарии будет ещё безумнее? — спросил Чонин. — Не спорим, — ответил Феликс. — А ждём. — И готовимся, — добавил Минхо. — К чему? — Ко всему, — я улыбнулся. — Мы теперь готовы ко всему. Солнце поднималось всё выше. Море шумело. А впереди была целая жизнь — с ними, с ним, с этой безумной, прекрасной любовью, которой не существовало границ. Швейцария ждала. А мы — мы были готовы.