Дрожь в сердце

Номер 407 тонул в золотистом свете раннего вечера. За панорамным окном догорал закат, окрашивая море в оттенки расплавленного золота и запёкшейся крови, и эти краски странно гармонировали с тем, что происходило внутри. Я сидел в кресле у окна, поджав под себя ноги, и просто смотрел. На них. На это. Вчерашняя ночь оставила след на всех — это читалось в каждом движении, каждом взгляде. Чонин двигался иначе — плавнее, текучее, будто каждая мышца помнила те прикосновения. Минхо смотрел иначе — его вечная настороженность куда-то исчезла, оставив место чему-то тёплому, почти беззащитному. А Феликс... Феликс менялся прямо сейчас, на моих глазах. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и перебирал струны акустической гитары, которую где-то раздобыл. Пальцы двигались лениво, извлекая простую, красивую мелодию. Чонин лежал рядом, положив голову ему на колени, и слушал с закрытыми глазами. Минхо возился на кухне, обещав сделать ужин. А я просто смотрел. И думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад я боялся даже смотреть на Минхо лишнюю секунду. А сегодня... — О чём думаешь? Голос Феликса вырвал меня из размышлений. Я поднял глаза — он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде было что-то новое. То, чего я не видел раньше. — О вчерашнем, — честно ответил я. — И что? — И что это было... — я замялся, подбирая слово, — ...тектонически. Феликс усмехнулся, откладывая гитару в сторону. Чонин недовольно завозился, но тут же затих, когда пальцы Феликса легли ему на волосы, поглаживая. — Хорошее слово, — сказал Феликс. — Тектонически. Сдвигающее плиты. — Да, — кивнул я. — Внутри. Пауза повисла в воздухе — тягучая, тёплая, наполненная чем-то, что невозможно было назвать, но можно было чувствовать кожей. — Джинни, — позвал Феликс. — М? — Иди сюда. Я не двинулся с места. Просто смотрел на него — на этого мальчика, который ещё вчера казался таким солнечным, таким открытым, таким... младшим. А сегодня в его глазах горело что-то такое, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. — Феликс... — Иди, — повторил он, и в голосе появилась та самая нотка, которой я не слышал раньше. Не просьба. Почти требование. Чонин приоткрыл один глаз, посмотрел на нас, и на его губах заиграла понимающая улыбка. Он сел, освобождая место, и отодвинулся, давая пространство. — Не бойся, хён, — сказал он тихо. — Он не кусается. Сильно. Я встал. Шагнул к ним. Сел на пол рядом с Феликсом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Феликс повернулся ко мне. Посмотрел долго, пристально, изучающе. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, потом снова встретились с моими. — Вчера... — начал он и замолчал. — Что — вчера? — Вчера было безумно, — он говорил тихо, почти шёпотом. — Но я не запомнил вкуса. — Какого вкуса? — Твоего, — он чуть наклонился ближе. — Настоящего. Не в толпе, не в спешке, не когда мы все вместе. Только ты и я. Этого не было. Я сглотнул. В горле пересохло. — Феликс... — Можно? — спросил он. Не "можно тебя поцеловать". Не "ты не против". Просто "можно?" — и в этом вопросе было столько уязвимости, столько надежды, столько этого нового, неизведанного, что у меня перехватило дыхание. Я кивнул. Он наклонился медленно. Так медленно, что я успел рассмотреть каждую деталь — как дрожат его ресницы, как приоткрыты губы, как пульсирует жилка на шее. Медленно — и от этой медлительности кровь закипала быстрее, чем от любой спешки. Первое касание было невесомым. Просто тёплая мягкость его губ на моих — почти целомудренно, почти робко. Пробник. Вопрос. Я ответил. Чуть приоткрыл рот, чуть наклонил голову, приглашая. Феликс выдохнул — и поцелуй стал глубже. Это не было похоже на вчерашнее безумие. Не было похоже на поцелуи с Минхо — страстные, требовательные, собственнические. Это было что-то другое. Исследование. Открытие. Медленное, тягучее знакомство — губы, язык, дыхание, ритм. Я чувствовал его вкус — море, шампанское, что-то сладкое, что он ел на завтрак. Чувствовал, как дрожит его рука, коснувшаяся моего затылка. Чувствовал, как он замирает, будто боясь спугнуть. — Джинни, — выдохнул он мне в губы. — Я здесь, — ответил я. — Я... — он замолчал, не находя слов. — Знаю, — я коснулся его щеки, провёл большим пальцем по скуле. — Я тоже. Где-то на периферии я слышал, как Чонин тихо выдохнул, как звякнула посуда на кухне — Минхо всё видел, но не вмешивался. И это было правильно. Это было наше время. Моё и Феликса. Он целовал меня снова и снова — каждый раз по-новому. То нежно, почти благоговейно. То вдруг жадно, голодно, будто пытаясь наверстать всё, что мы упустили. Я отвечал, чувствуя, как внутри разгорается что-то огромное, тёплое, заполняющее каждую клетку. — Я думал, — выдохнул он, отрываясь на секунду, — я думал, что знаю, каково это — целовать тебя. После вчерашнего. — А оказалось? — А оказалось, что не знал, — он улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, но теперь в ней было что-то ещё. Интимное. Только для меня. — Что это совсем другое, когда только ты и я. Когда никуда не надо спешить. Когда можно просто... быть. — Просто быть, — повторил я. — Это самое сложное. — Но мы учимся, — он поцеловал меня в уголок губ. — Все. — Учимся, — согласился я. С кухни донёсся запах жареного лука и специй. Минхо что-то напевал себе под нос — явно делая вид, что не замечает нас. Чонин лениво потянулся на полу, задевая мою ногу, и улыбнулся, глядя на нас. — Вы красивые, — сказал он просто. — Оба. — Ты тоже, — ответил Феликс, не отрываясь от меня. — Я знаю, — Чонин усмехнулся. — Но приятно слышать. Я засмеялся — легко, свободно, как не смеялся давно. Феликс подхватил, и мы смеялись вместе, чувствуя, как напряжение последних дней уходит, растворяется в этом вечернем свете. — Эй, безумцы, — крикнул Минхо с кухни. — Ужин через десять минут. Мойте руки и вообще. — И вообще — это что? — спросил Чонин, поднимаясь. — И вообще — готовьтесь к тому, что я тоже хочу внимания, — он высунулся из-за угла, и в его глазах горело то самое, знакомое. — Вы тут целуетесь, а я, между прочим, стараюсь, ужин готовлю. — Ревнуешь? — приподнял бровь я. — Обожаю, — поправил он. — И да, ревную. Но по-хорошему. Феликс поднялся, потянул меня за руку. — Идём, — сказал он. — А то наш повар обидится и не даст десерт. — А какой десерт? — спросил Чонин, мгновенно заинтересовавшись. — Мы, — ответил Феликс с улыбкой. — Всегда. Мы пошли в ванную — вчетвером, потому что в этом номере уже не существовало понятия "личное пространство". Мы мыли руки, толкаясь и смеясь, брызгаясь водой и целуясь вперемешку. — Вы невыносимы, — сказал Минхо, но в голосе была только любовь. — Твои невыносимые, — ответил я, вытирая руки. — Наши, — поправил Феликс. — Общие, — закончил Чонин. Ужин прошёл в той особенной атмосфере, когда слова не нужны, но хочется говорить без остановки. Мы болтали о ерунде, смеялись над глупостями, кормили друг друга с вилок и пили вино, передавая один бокал по кругу. — Знаете, — сказал Минхо, когда с ужином было покончено. — Я думал, что после таких ночей будет неловко. Что мы будем отводить глаза, искать слова, делать вид, что ничего не было. — А оказалось? — спросил Чонин. — А оказалось, что это самое естественное, что было в моей жизни, — он посмотрел на меня, потом на Феликса, потом на Чонина. — Все вы. — Красиво сказано, — я потянулся и поцеловал его в уголок губ. — Поддерживаю, — Феликс поцеловал его с другой стороны. — И я, — Чонин чмокнул Минхо в нос. — Банда, — усмехнулся Минхо. — Моя банда. Мы сидели за столом, смотрели на догорающий закат и знали — это только начало. Той самой жизни, где можно всё. Где нет стыда, нет страха, нет границ. Только любовь. Огромная, на четверых, на всю оставшуюся жизнь. Феликс взял мою руку под столом. Сжал пальцы. — Джинни, — позвал он тихо. — М? — Спасибо, что позволил. — Что позволил? — Всё, — он улыбнулся. — Быть собой. С тобой. С вами. — Всегда, — ответил я. И это слово значило больше, чем любые клятвы. Потому что мы уже всё доказали. Друг другу. Себе. Этой бесконечности, которая только начиналась за окнами номера 407.Самолёт нырнул в облака, и на мгновение за иллюминатором осталась только белая вата. Я сидел у окна, прижавшись виском к прохладному стеклу, и чувствовал, как Минхо переплетает свои пальцы с моими на подлокотнике. — Волнуешься? — спросил он тихо, чтобы не разбудить Феликса и Чонина, которые уснули на соседних креслах, переплетясь в один клубок уставших тел. — Нет, — я повернул голову и посмотрел на него. — Предвкушаю. — Это опасно. — Ты уже говорил. — И повторю, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени. — Потому что с тобой опасно всегда. — Но тебе нравится. — Безумно. Я потянулся к нему через подлокотник и поцеловал — долго, глубоко, с привкусом кофе и предвкушения. Где-то на периферии заворочался Чонин, что-то пробормотал во сне, но мы не обратили внимания. — Швейцария, — выдохнул я ему в губы. — Неделя только мы. — И никаких правил, — добавил Минхо. — Кроме одного. — Какого? — Не жалеть потом, что чего-то не попробовали. Он усмехнулся и прикусил мою нижнюю губу. — Договорились. Шале встретило нас запахом сосен и снега. Огромный дом из тёмного дерева стоял на склоне горы, вдалеке от всего мира. Внутри — камины, мягкие ковры, панорамные окна с видом на Альпы и одна огромная кровать в главной спальне. — Тут одна кровать, — заметил Чонин, заглядывая в спальню. — А ты думал, мы будем спать раздельно? — фыркнул Феликс, закидывая рюкзак на пол. — Я думал, может, хотя бы две. — Оптимист, — Минхо хлопнул его по плечу. — Привыкай. Теперь мы — один организм. — С четырьмя конечностями? — уточнил я. — С четырьмя головами и одним сердцем, — поправил Феликс, и это прозвучало так серьёзно, что мы все замолчали. А потом Чонин рассмеялся, разряжая обстановку: — Господи, мы стали той самой пафосной четвёркой, которая говорит красивости. — Только для тебя, малыш, — Феликс чмокнул его в нос. — Только для тебя. Первый день ушёл на то, чтобы освоиться. Мы разожгли камин, сварили кофе, устроили битву подушками, которая закончилась тем, что мы вчетвером рухнули на огромный диван, тяжело дыша и смеясь. — А вечером? — спросил Чонин, когда мы отдышались. — Что будем делать вечером? — А что ты хочешь? — Минхо приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. Чонин задумался. В его глазах мелькнуло что-то опасное. — Хочу... — он облизнул губы. — Хочу, чтобы мы попробовали всё. — Всё — это слишком абстрактно, — заметил я. — Всё, — повторил он. — Каждую комбинацию. Каждую позу. Каждую игру. Чтобы к концу недели не осталось ничего, что мы не сделали бы вместе. Феликс присвистнул. — Амбициозно. — Ты против? — Чонин посмотрел на него с вызовом. — Я — за, — ответил Феликс. — Но с условием. — Каким? — Никаких "потом стыдно". Что бы ни случилось — это останется здесь. Только между нами. И никаких сожалений. — Договорились, — кивнул Чонин. Мы с Минхо переглянулись. В его глазах горел тот самый огонь. — Ну что, — сказал он. — Начинаем? — Начинаем, — ответил я. Вечер спустился на шале синими сумерками. Мы зажгли все свечи, какие нашли, развели камин и постелили на пол перед ним огромные пледы. — Первый эксперимент, — объявил Чонин, разливая вино по бокалам. — Мы должны рассказать друг другу свои самые потайные фантазии. Те, о которых даже думать стыдно. — А потом? — спросил Феликс. — А потом — осуществить, — Чонин улыбнулся той улыбкой, от которой у меня по спине побежали мурашки. — Кто первый? — спросил Минхо. — Ты, — Чонин ткнул в него пальцем. — Как самый старший. Минхо задумался. Долго молчал, глядя в огонь. А потом начал говорить — тихо, почти хрипло: — Я хочу связать кого-то из вас. Не больно, не надолго. Просто чтобы вы были в моей власти. Чтобы я мог делать с вами всё, что захочу, а вы не могли бы даже пошевелиться. И чтобы вы смотрели на меня — вот так, как сейчас смотришь ты, Джинни — и хотели этого. У меня пересохло в горле. — И кого бы ты связал? — спросил я. — Тебя, — ответил он просто. — Первого. Потому что ты самый непокорный. Сломать твою непокорность — это... — Кайф, — закончил Феликс. — Понимаю. — Твоя очередь, — Минхо посмотрел на Чонина. Тот отпил вина, облизнул губы и сказал: — Я хочу, чтобы вы все трое были только для меня. Один вечер. Чтобы я был в центре, а вы — вокруг. Чтобы вы делали только то, что я скажу. Чтобы я мог выбрать, кто меня целует, кто касается, кто... ну, вы поняли. Чтобы я чувствовал себя королём. — А потом? — спросил Феликс. — А потом, — Чонин улыбнулся, — я разрешу вам делать всё, что захотите. Со мной. Между собой. Но сначала — я главный. — Идёт, — кивнул я. — Феликс? Феликс долго молчал, глядя в огонь. Когда заговорил, голос его был низким, почти незнакомым: — Я хочу смотреть. Просто смотреть. На вас троих. Как вы любите друг друга. Как вы двигаетесь, как дышите, как теряете контроль. Я хочу быть в стороне, просто наблюдать, запоминать каждую деталь. А потом, когда вы уже не сможете без меня, когда будете умолять — подойти и... — И? — выдохнул Чонин. — И сделать так, чтобы вы забыли, как дышать, — закончил Феликс. — Каждый. По очереди. Не торопясь. — Господи, — выдохнул Минхо. — А ты умеешь мечтать. — Теперь ты, Джинни, — Феликс посмотрел на меня. Я допил вино, поставил бокал на пол и посмотрел на них троих — таких разных, таких красивых, таких моих. — Я хочу, — начал я медленно, — чтобы мы забыли, где кончается один и начинается другой. Чтобы мы смешались так, что нельзя было понять, чьи руки, чьи губы, чьи стоны. Чтобы мы были одним существом с четырьмя телами. Чтобы ни у кого не было секретов, не было границ, не было запретов. — Это уже почти случилось, — тихо сказал Минхо. — Почти, — согласился я. — Я хочу до конца. — Значит, будет до конца, — ответил Феликс. Чонин встал, подошёл к выключателю и погасил свет. Остался только камин — танцующие тени на стенах, блики на коже, глаза, горящие в полумраке. — Тогда начнём, — сказал он. Ночь растеклась по комнате тягучим мёдом. Мы двигались в ритме, который задавали сами себе — то медленно, почти невесомо, то вдруг срываясь в безумный галоп, от которого воздух заканчивался в лёгких. Я чувствовал их всех — каждой клеткой. Минхо сзади, его губы на моей шее, его руки, сжимающие мои бёдра. Феликс спереди, его поцелуи, его пальцы, скользящие по моей груди. Чонин где-то рядом, его дыхание, его смех, его стоны. — Джинни, — выдохнул Феликс мне в губы. — Ты чувствуешь? — Что? — Как мы становимся одним целым. Я хотел ответить, но вместо этого застонал, потому что Минхо вошёл в меня — глубоко, медленно, сводя с ума. А Феликс в тот же момент наклонился и поцеловал — жадно, голодно, как в первый раз. Чонин смотрел на нас из тени, и я видел, как его рука двигается внизу живота. Видел, как он закусывает губу, чтобы не закричать. — Чонин, — позвал я. — Иди сюда. Он подполз ближе, и я потянулся к нему, целуя, чувствуя его вкус, смешанный со вкусом Феликса. Минхо двигался во мне всё быстрее, и этот ритм отдавался во всём теле. — Сейчас, — выдохнул я. — Минхо, я... — Да, — он прикусил моё плечо. — Давай. Я кончил с криком, который утонул в поцелуе Феликса. Минхо кончил следом, с моим именем на губах. А Чонин — Чонин просто смотрел, и в его глазах горело такое чистое, такое искреннее счастье, что у меня перехватило дыхание. — Теперь ты, — сказал Феликс, притягивая его к себе. — Теперь мы для тебя. — Король? — улыбнулся Чонин сквозь дрожь. — Король, — подтвердил Минхо. — Правь нами. Они любили Чонина долго, нежно, почти благоговейно. Я смотрел со стороны, как договаривались, но это не было "наблюдением" в том смысле, который вкладывал Феликс. Это было чем-то большим — я чувствовал каждое касание к Чонину, каждый его стон отдавался во мне. А потом Чонин, обессиленный, счастливый, разбитый, посмотрел на меня и сказал: — Теперь смотри, Джинни. Теперь я хочу видеть. И я смотрел. Как Минхо и Чонин любят Феликса. Как Феликс теряет контроль, как его солнечность превращается в что-то тёмное, первобытное, прекрасное. Как они трое сплетаются в один узел, одно дыхание, одно сердцебиение. — Красиво, — выдохнул я, когда всё закончилось. — Иди к нам, — позвал Минхо. Я лёг в центр этого человеческого узла, чувствуя, как четыре сердца бьются в одном ритме. — Мы сделали это, — прошептал Чонин. — Мы стали одним. — Теперь всегда так? — спросил Феликс. — Теперь всегда, — ответил я. За окнами шале падал снег, крупными хлопьями укрывая горы. В камине догорали дрова. А мы лежали, сплетённые, уставшие, счастливые, и знали — это только начало нашей недели. Впереди было ещё шесть дней. И мы собирались использовать каждую секунду. --- Утро ворвалось в спальню вместе с солнцем, отражающимся от снега за окном. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, ощущая тяжесть чужих тел, прижимающихся ко мне со всех сторон. Минхо дышал мне в затылок, его рука собственнически обнимала мою талию. Феликс уткнулся носом мне в грудь, и его ресницы вздрагивали во сне. Чонин раскинулся поперёк наших ног, и, судя по его счастливому лицу, ему было абсолютно всё равно на неудобную позу. Я улыбнулся. В груди распирало от счастья — такого огромного, что оно, казалось, не помещалось. — Доброе, — прошептал Минхо мне в ухо, и я почувствовал, как он улыбается. — Доброе. — Как спалось? — Как младенцу, — я повернул голову, чтобы видеть его. — После того, что было ночью, иначе не уснёшь. Он усмехнулся и поцеловал меня в висок. — А я не спал почти. Смотрел на вас. — И что видел? — Чудо, — ответил он просто. — Четыре части одного целого. Я хотел ответить, но в этот момент Феликс завозился, приоткрывая глаза. — Ммм... — промычал он сонно. — Вы уже не спите? — Уже да, — я погладил его по голове. — А ты досыпай. — Не могу, — он потянулся, разминая затёкшую шею. — Вы слишком громко дышите. — Мы дышим? — приподнял бровь Минхо. — Слишком сексуально, — уточнил Феликс и зевнул. — Это мешает. Чонин завозился в ногах, приподнял голову, оглядел нас мутным взглядом и рухнул обратно. — Ещё пять минут, — простонал он. — У тебя было пять часов, — напомнил Феликс. — Мало. Я засмеялся — тихо, чтобы не разбудить его окончательно, но Чонин всё равно дёрнулся. — Смейтесь, смейтесь, — пробормотал он в подушку. — Я вам это припомню. — Чем пригрозишь? — спросил Минхо. — Тем, что сегодня вечером буду главным, — Чонин приподнялся на локтях и посмотрел на нас с хитрой улыбкой. — И заставлю вас делать всё, что захочу. — Например? — заинтересовался Феликс. — Например... — Чонин задумался, облизывая губы. — Например, заставлю вас смотреть друг на друга. Долго. Не двигаясь. Не касаясь. Просто смотреть, пока не сойдёте с ума от желания. — Жестоко, — заметил я. — Я умею, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то дьявольское. — А потом? — спросил Минхо. — А потом разрешу всё, — Чонин потянулся, как довольный кот. — Но сначала — пытка ожиданием. Феликс присвистнул. — А кто-то вырос. — Вырастили, — Чонин посмотрел на него с неожиданной нежностью. — Все вы. Мы выбрались из постели только к полудню. Завтракали чем-то, что Минхо нашёл в холодильнике, пили кофе и смотрели на заснеженные горы за окном. — Сегодня — баня, — объявил Феликс, изучая буклет с услугами шале. — Тут есть настоящая финская сауна. С видом на горы. И бассейн с холодной водой. — Контрасты, — улыбнулся я. — Люблю. — Вот и отлично, — Феликс отложил буклет. — Весь день — баня, отдых, ничегонеделание. А вечером... — Вечером Чонин — король, — закончил Минхо. — Именно, — Чонин довольно улыбнулся. Баня оказалась отдельным домиком на краю обрыва. Огромное помещение из светлого дерева, с панорамным окном во всю стену, через которое открывался вид на заснеженные вершины. В центре — печь-каменка, вокруг — широкие деревянные полки, а снаружи — бассейн с ледяной водой и джакузи под открытым небом. — Охренеть, — выдохнул Чонин, заходя внутрь. — Это рай. — Рай — это мы, — напомнил Феликс, стаскивая с него футболку. — А это просто декорация. Мы раздевались медленно, без спешки, словно ритуал. Я смотрел, как они обнажаются — Минхо с его идеальными мышцами, Феликс с его нежной, почти девичьей кожей, Чонин — гибкий, текучий, как ртуть. — Любуешься? — спросил Минхо, перехватив мой взгляд. — Всегда, — ответил я честно. Он подошёл и поцеловал меня — глубоко, с привкусом предвкушения. — Сегодня будет горячо, — шепнул он. — В прямом смысле? — улыбнулся я. — Во всех. В бане мы сидели вчетвером на верхней полке, обливаясь потом, дыша обжигающим воздухом и просто молчали. Хорошо было так — чувствовать жар снаружи и жар внутри, который не имел отношения к температуре. — Знаете, — сказал Феликс, когда тишина стала слишком тягучей. — Я никогда не думал, что буду вот так... с тремя. — И как ощущения? — спросил Чонин. — Как будто нашёл то, чего не хватало, — честно ответил Феликс. — Всегда. Я посмотрел на него — на этого мальчика, который ещё недавно казался таким солнечным и простым, а теперь открывался с новых сторон. Каждая грань его была прекрасна. — Иди сюда, — позвал я. Он перебрался ближе, и я поцеловал его — солёного от пота, горячего, почти обжигающего. Минхо и Чонин смотрели, и в их взглядах не было ревности — только тепло и желание. — Хочу охладиться, — выдохнул Феликс, отрываясь от меня. — В бассейн? — спросил Чонин. — В джакузи, — поправил он. — Со льдом. Мы выбежали на снег — голые, горячие, дышащие паром. Контраст был такой, что перехватило дыхание. А потом нырнули в тёплую, пузырящуюся воду джакузи, и это было... божественно. — Господи, — простонал Чонин, откидывая голову на бортик. — Это лучшее, что было. — В смысле — лучшее? — приподнял бровь Минхо. — А ночь? — Ночь — это отдельная категория, — Чонин улыбнулся с закрытыми глазами. — Ночь — это святое. Мы смеялись, плескались, целовались в тёплой воде под снегопадом. Это было сюрреалистично — горячие тела, холодный снег на волосах, пар, поднимающийся над водой, и мы — четверо, которые наконец-то нашли друг друга. — А теперь, — сказал Чонин, открывая глаза, — я хочу начать. — Что начать? — спросил Феликс. — Вечер, — он посмотрел на нас по очереди. — Мой вечер. Мы замерли. — Здесь? — уточнил Минхо. — Здесь, — Чонин кивнул. — Сейчас. — Ты же говорил — вечером, — напомнил я. — Я передумал, — он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня внутри всё сжалось. — Я — король. Я могу передумать. — И что нам делать? — спросил Феликс. — Вылезайте, — скомандовал Чонин. — И идите в дом. Там, у камина, я приготовил кое-что. Мы вылезли из джакузи, наскоро обтёрлись и пошли в дом, чувствуя, как предвкушение закипает в крови. В гостиной горел камин. На полу перед ним лежали те же пледы, что и вчера. А на низком столике стояли свечи, масла, и... — Это что? — спросил Минхо, подходя ближе. — Игрушки, — ответил Чонин просто. — Для взрослых. На столике лежали наручники — мягкие, с мехом внутри. Шёлковые ленты разных цветов. Маленький хлыстик, больше похожий на игрушку, чем на орудие пытки. И несколько вибраторов — разной формы, разного размера. — Ты серьёзно? — выдохнул Феликс. — Абсолютно, — Чонин подошёл к столику и взял в руки шёлковые ленты. — Сегодня мы пробуем то, что я захочу. Он повернулся к нам. В его глазах горел огонь — не тот, детский, который мы знали раньше. Взрослый. Опасный. Властный. — Феликс, — позвал он. — Иди сюда. Феликс шагнул к нему, не раздумывая. — Сядь, — Чонин указал на стул у камина. — Руки на подлокотники. Феликс сел. Чонин взял шёлковые ленты и аккуратно, почти нежно, привязал его запястья к подлокотникам. Не туго — скорее символически. Но от этого символа воздух в комнате стал гуще. — Минхо, — позвал Чонин. — Теперь ты. Минхо подошёл. Чонин привязал и его — к другому стулу, лицом к Феликсу. — Смотрите друг на друга, — приказал он. — Не отводите глаз. Не говорите. Просто смотрите. Я стоял в стороне, наблюдая, и чувствовал, как возбуждение нарастает с каждой секундой. Чонин подошёл ко мне. — Ты, — сказал он. — Будешь помогать. — Чем? — Сначала — просто смотреть, — он взял моё лицо в ладони. — Потом поймёшь. Он подвёл меня к дивану, усадил так, чтобы я видел и Минхо с Феликсом, и его самого. А потом Чонин начал. Он подошёл к Феликсу. Медленно, очень медленно провёл пальцем по его щеке, по губам, по шее, спускаясь ниже. Феликс дышал часто, сбивчиво, но не отводил взгляда от Минхо, как было приказано. — Хороший мальчик, — прошептал Чонин и взял с тумбочки маленький вибратор. Он включил его на минимальную мощность и провёл по груди Феликса. Тот вздрогнул, дёрнулся в путах, но не закричал — только закусил губу. — Тихо, — Чонин приложил палец к его губам. — Терпи. Вибратор скользнул ниже. По животу, по внутренней стороне бедра, по... Феликс застонал — не сдержался. И этот стон, казалось, зажёг воздух. — Минхо, — позвал Чонин. — Ты видишь? — Да, — голос Минхо сел до хрипоты. — Видишь, как ему хорошо? — Да. — Хочешь так же? — Да. — Получишь, — Чонин улыбнулся. — Но позже. Он перешёл к Минхо. Повторил тот же ритуал — касания, вибратор, мучительно медленные движения, от которых Минхо выгибался в кресле, сжимая подлокотники. Я смотрел и чувствовал, как внутри закипает лава. Я хотел их. Обоих. Троих. Прямо сейчас. — Джинни, — позвал Чонин. — Иди сюда. Я подошёл. Он взял мою руку и положил на грудь Феликса. — Чувствуешь? — спросил он. — Как бьётся сердце? — Да. — А теперь — на Минхо. Я переложил руку. Сердце Минхо колотилось так же часто. — Они хотят, — прошептал Чонин мне в ухо. — Хотят нас. Обоих. И друг друга. — Я знаю, — выдохнул я. — Тогда давай дадим им это, — он посмотрел мне в глаза. — Вместе. Мы целовали их — по очереди, одновременно, переходя от одного к другому. Я чувствовал вкус Феликса на губах Чонина, чувствовал, как Минхо дрожит под нашими руками, чувствовал это безумное, всепоглощающее единство. — Развяжи их, — приказал Чонин. — Теперь они могут двигаться. Я освободил запястья от лент. Минхо и Феликс тут же потянулись друг к другу, целуясь жадно, отчаянно, как будто год не виделись. — Смотри, — прошептал Чонин, прижимаясь ко мне сзади. — Смотри, как они прекрасны. Я смотрел. Минхо и Феликс, сплетённые в жарком поцелуе, руки, скользящие по телам, стоны, срывающиеся с губ. А Чонин сзади — его руки на моих бёдрах, его губы на моей шее, его дыхание, сбивающее мой ритм. — Теперь мы, — выдохнул он. — Теперь только мы. Он развернул меня к себе и поцеловал — глубоко, требовательно, властно. Я отвечал, чувствуя, как мир сужается до этой точки — его губ, его рук, его тела, прижатого ко мне. Где-то рядом Минхо и Феликс уже двигались в своём ритме, но я не видел их — только Чонина, только его глаза, в которых горело пламя. — Я хочу тебя, — выдохнул он. — Сейчас. Здесь. На глазах у всех. — Тогда бери, — ответил я. Он взял. Ночь взорвалась красками. Мы любили друг друга вчетвером, вплетая в танец новые игрушки, новые позы, новые ощущения. Шёлк на коже, вибрация, доводящая до исступления, взгляды, полные голода, стоны, переходящие в крики. — Ещё, — умолял Феликс. — Пожалуйста, ещё. — Больше, — требовал Минхо. — Не останавливайтесь, — шептал Чонин. А я просто плыл в этом потоке, чувствуя, как границы стираются, как мы становимся одним целым, одним существом с четырьмя сердцами. Когда всё закончилось, мы лежали на полу у камина, сплетённые так, что невозможно было понять, где чьи руки, чьи ноги, чьи губы. Дрова догорали, свечи оплыли, за окнами падал снег. — Это было... — начал Феликс. — Невероятно, — закончил Минхо. — Безумно, — добавил Чонин. — Наше, — сказал я. — Только наше. Чонин повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы — счастья, усталости, благодарности. — Спасибо, — прошептал он. — Что позволили мне быть королём. — Ты всегда король, — ответил я. — Мы все короли. Вместе. Он улыбнулся и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным — он уснул. Мы лежали вчетвером, слушая, как за окнами падает снег, как потрескивают дрова в камине, как бьются наши сердца — в одном ритме. — Завтра ещё шесть дней, — прошептал Минхо. — Что будем делать? — Всё, — ответил я. — Что захотим. — И ничего, — добавил Феликс. — Главное — вместе, — закончил я. Мы уснули — сплетённые, уставшие, счастливые. Впереди была целая неделя. И мы собирались прожить её так, как никто никогда не жил.Снег за окном шале падал уже третий день подряд, укутывая горы в белоснежное безмолвие. Мы почти не выходили наружу — весь мир поместился внутри этого дома, внутри нас. Утро началось с того, что Чонин, первым открыв глаза, завозился в нашем сплетённом клубке и загадочно улыбнулся. — Сегодня особенный день, — объявил он, когда мы по очереди продрали глаза. — Какой? — сонно пробормотал Феликс, уткнувшись носом ему в плечо. — Пятница, — Чонин приподнялся на локте, оглядывая нас. — И у меня для вас сюрприз. — Опасно, — заметил Минхо, лениво потягиваясь. — Не опаснее того, что мы вытворяли последние три дня, — парировал Чонин. — Вставайте. Завтрак, а потом... — Что потом? — спросил я. — Потом увидите. Он выскользнул из постели, накинул халат и упорхнул на кухню, оставив нас втроём переглядываться. — Что он задумал? — спросил Феликс. — Понятия не имею, — Минхо зевнул. — Но судя по его лицу, что-то грандиозное. — Или безумное, — добавил я. — Это одно и то же, — усмехнулся Феликс. Мы выползли из кровати только через полчаса, когда запах свежих круассанов и кофе стал совершенно невыносимым. На кухне нас ждал накрытый стол — и Чонин, сияющий, как начищенный самовар. — Садитесь, — скомандовал он. — Ешьте быстро. У нас мало времени. — Куда мы спешим? — спросил Минхо, наливая себе кофе. — Не куда, — Чонин загадочно улыбнулся. — А к чему. Завтрак пролетел в атмосфере предвкушения. Мы почти не чувствовали вкуса еды — только нервозное ожидание того, что Чонин приготовил. А когда последняя круассан был съеден, он встал и театрально взмахнул рукой. — Прошу в гостиную! В гостиной горел камин. На низком столике стояли четыре коробки — разного размера, разного цвета, перевязанные лентами. И маленькая записка. — Что это? — спросил Феликс, подходя ближе. — Подарки, — ответил Чонин. — Друг другу. Я подумал... мы столько всего пережили вместе, столько всего сделали... А просто так, по-человечески, не дарили ничего. — Но откуда? — я удивлённо посмотрел на коробки. — Мы же в горах, в глуши... — Интернет, — Чонин пожал плечами. — И курьерская доставка. Удивлён, что они вообще сюда долетели на вертолёте. — На вертолёте? — присвистнул Минхо. — Я же сказал — сюрприз, — Чонин улыбнулся. — Ну что, начнём? Мы расселись вокруг столика на пушистом ковре. Чонин взял записку и прочитал вслух: — "Каждый дарит подарок тому, чьё имя на коробке. Открывать по очереди. Начинает..." — он запнулся и покраснел. — Начинает Феликс. Феликс пододвинул к себе коробку, обвязанную золотой лентой. На ней было написано: "Минхо". — Ого, — выдохнул он. — Я даже не знал, что буду дарить... — Открывай, — поторопил Чонин. Феликс развязал ленту, снял крышку и замер. Внутри лежал небольшой блокнот в кожаном переплёте и конверт. — Что это? — спросил Минхо, придвигаясь ближе. — Это... — Феликс взял конверт дрожащими руками. — Это письмо. Я написал его ещё месяц назад, когда мы только начинали... всё это. Думал, отдам когда-нибудь. А тут... — Читай, — попросил я. Феликс открыл конверт, развернул листок и начал читать вслух — тихо, срывающимся голосом: — "Минхо. Я не знаю, как начать это письмо. Наверное, с самого главного: ты — первый человек, который заставил меня поверить, что я достоин любви. Не той, показной, для фанатов. А настоящей. Той, от которой внутри всё переворачивается. Ты смотрел на меня так, будто я был чем-то ценным. И однажды я поверил. Спасибо тебе за это. Спасибо, что научил меня не бояться. Спасибо, что показал, каково это — быть любимым по-настоящему. Я дарю тебе этот блокнот — в нём мои мысли о нас. О каждом дне, который мы провели вместе. О том, как я счастлив. И о том, что впереди — целая жизнь. Твой Феликс". В комнате повисла тишина. Минхо смотрел на Феликса так, будто видел впервые — с удивлением, с нежностью, с чем-то таким огромным, что невозможно было выразить словами. — Феликс... — выдохнул он. — Я знаю, это глупо, — Феликс покраснел до корней волос. — Письма, блокноты... Но я не умею говорить красиво. А писать — могу. Минхо вдруг подался вперёд и поцеловал его. Долго, глубоко, не обращая внимания на нас. — Это лучший подарок, — выдохнул он, отрываясь. — Лучший. — Но там ещё блокнот, — напомнил Фелиск смущённо. Минхо открыл блокнот, пролистал несколько страниц. На каждой — аккуратный почерк Феликса, даты, короткие записи. "Сегодня Джинни впервые поцеловал меня по-настоящему". "Минхо сказал, что любит. Я думал, умру". "Мы были вчетвером. Это было страшно и прекрасно. Я хочу ещё". — Господи, — выдохнул Минхо. — Это же... это наша история. — Наша, — кивнул Феликс. — Чтобы не забыть. — Теперь твоя очередь, — Чонин протянул Минхо коробку, перевязанную синей лентой. — Здесь — для Чонина. Минхо взял коробку, повертел в руках. На его лице появилось странное выражение — смесь волнения и решимости. — Чонин, — начал он. — Ты знаешь, что я не очень умею говорить о чувствах. — Знаю, — усмехнулся тот. — Ты предпочитаешь действия. — Вот, — Минхо открыл коробку. — Действие. Внутри лежал плоский футляр. Минхо открыл его — и Чонин ахнул. Там, на бархатной подушке, лежала тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской — четыре переплетённых кольца, образующих одно целое. — Это... — Чонин не мог подобрать слов. — Мы, — сказал Минхо просто. — Четверо, которые стали одним. Я заказал это сразу после той ночи в отеле. Когда понял, что это навсегда. Чонин смотрел на подвеску, и его глаза наполнялись слезами. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Минхо взял цепочку из футляра. — Позволишь? Чонин кивнул, не в силах говорить. Минхо подошёл и застегнул цепочку у него на шее. Подвеска легла чуть выше ключиц, поблёскивая в свете камина. — Красиво, — выдохнул Феликс. — Очень, — согласился я. Чонин коснулся пальцами колец, провёл по ним, будто не веря. — Я никогда не сниму её, — сказал он тихо. — Никогда. — Теперь я, — Феликс протянул мне коробку, обвязанную красной лентой. — Джинни. Это тебе. Я взял коробку. Она была тяжёлой — не по весу, по значению. — Можно? — спросил я. — Конечно. Я открыл. Внутри лежал свёрток ткани — мягкой, шёлковой, переливающейся в свете огня. Я развернул и замер. Это был шарф. Огромный, длинный, невесомый, сотканный из оттенков заката — розовый, золотой, персиковый, алый. Тот самый, который я рассматривал в Париже, в той маленькой мастерской, куда мы зашли случайно. — Откуда? — выдохнул я, поднимая глаза на Феликса. — Я думал, мы тогда ничего не купили... — Я вернулся, — ответил Феликс тихо. — Пока вы с Минхо гуляли по набережной. Вернулся и купил его. Потому что ты смотрел на него так, будто это не просто шарф, а что-то большее. И я подумал... пусть у тебя будет что-то, что напоминает о том дне. О нас. О Париже. Я прижал шарф к лицу. Он пах Парижем — странно, потому что прошли месяцы, но мне казалось, что я слышу запах дождя, круассанов и счастья. — Феликс... — голос сорвался. — Надень, — попросил он. Я обмотал шарф вокруг шеи. Он был тёплым, мягким, будто обнимал меня. — Ты прекрасен, — выдохнул Минхо, глядя на меня. — Всегда был. Но сейчас — особенно. — Это шарф, — улыбнулся я сквозь слёзы. — Просто шарф. — Не просто, — возразил Чонин. — Это память. — И любовь, — добавил Феликс. Я потянулся и поцеловал его — прямо в губы, не думая о приличиях. — Спасибо, — шепнул я. — За всё. — Остался последний, — Чонин кивнул на оставшуюся коробку. — Для тебя, Джинни. От Минхо. Я взял коробку. Она была маленькой, почти невесомой. Перевязана чёрной лентой, без бантов и украшательств — всё, как любит Минхо. — Можно? — спросил я, глядя на него. — Это твоё, — ответил он. — Открывай. Я развязал ленту, поднял крышку. И замер. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Тонкое, серебряное, с гравировкой внутри. Я поднёс его к свету, чтобы прочитать: "Бесконечность начинается здесь". — Минхо... — выдохнул я. — Это не то, что ты думаешь, — быстро сказал он. — Не помолвочное. Не обязывающее. Просто... напоминание. Что бы ни случилось, где бы мы ни были — мы всегда возвращаемся друг к другу. — Куда возвращаемся? — Сюда, — он коснулся пальцем моего сердца. — В это место. Которое теперь наше. Я смотрел на кольцо, на гравировку, на этого человека, который умел молчать годами, а теперь говорил такие слова, и чувствовал, как мир переворачивается. — Надень, — попросил Минхо. Я надел кольцо на безымянный палец правой руки. Оно село идеально — будто всегда там было. — Как ты узнал размер? — спросил я. — Ты спишь, — он улыбнулся. — И не просыпаешься, когда я трогаю твои руки. — Креп, — усмехнулся Чонин. — Настоящий креп. — Иди сюда, — я потянул Минхо к себе. Мы целовались долго, нежно, забыв про всех. А когда оторвались, увидели, что Феликс и Чонин смотрят на нас с таким теплом, что можно было греться. — Знаете, — сказал Чонин. — Я думал, мы просто друзья с привилегиями. Ну, знаете, бывает. — А оказалось? — спросил Феликс. — А оказалось, что мы — семья, — Чонин коснулся своей подвески. — Самая настоящая. — Семья, — повторил я, чувствуя, как кольцо греет палец. — Это слово мне нравится. — Тогда предлагаю тост, — Минхо поднял воображаемый бокал. — За семью. За нас. За то, что мы есть друг у друга. — За нас, — отозвались мы хором. Вечер спустился на шале синими сумерками. Мы сидели у камина, перебирая подарки, рассматривая блокнот Феликса, примеряя шарф, крутя кольцо на пальце. — А знаете, — сказал вдруг Феликс. — У меня есть идея. — Опасная? — приподнял бровь Чонин. — Романтичная, — поправил Феликс. — Давайте сделаем это традицией. Каждую пятницу — дарить друг другу что-то. Не обязательно дорогое. Просто... что-то, что напоминает о нас. — Или о том, что мы чувствуем, — добавил я. — Или о том, что хотим попробовать, — усмехнулся Минхо. — Согласен, — кивнул Чонин. — Но тогда и я хочу добавить правило. — Какое? — Подарки можно использовать здесь и сейчас, — он облизнул губы. — Если захочется. — А что, в этом что-то есть, — я посмотрел на шарф в своих руках. — Например, этот шарф... очень длинный. Им можно, например... — Связать кого-то? — закончил Минхо. — Или привязать к чему-то, — добавил Феликс. — Или просто укутаться вчетвером, — предложил Чонин. — Холодно же. — Много вариантов, — улыбнулся я. — Надо тестировать. — Тестировать? — Чонин приподнял бровь. — Прямо сейчас? — А чего ждать? Шарф оказался идеальным. Длинным, мягким, тёплым — мы укутались в него вчетвером, сидя у камина. Я чувствовал тепло их тел, запах их кожи, биение их сердец. — Знаете, — прошептал Феликс. — Я никогда не думал, что буду так счастлив. — Я тоже, — ответил Чонин. — Я вообще не думал, что способен на такое, — добавил Минхо. — На что? — спросил я. — На любовь, — он посмотрел на меня. — Настоящую. Без условий. Без страха. — А теперь? — А теперь знаю, — он поцеловал меня в висок. — Способен. И ещё как. За окнами падал снег. В камине догорали дрова. А мы сидели вчетвером, укутанные в один шарф на всех, и смотрели на огонь. — Завтра ещё три дня, — сказал Чонин. — Что будем делать? — Всё, — ответил я. — Что захотим. — И ничего, — добавил Феликс. — Главное — вместе, — закончил Минхо. — А после Швейцарии? — спросил Чонин. — Что потом? Мы замолчали. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, но не страшный. — Потом будет то же самое, — ответил я. — Только в другом месте. Мы, работа, снова мы. Круги по спирали. — И в каждом круге — ближе, — добавил Феликс. — И глубже, — кивнул Минхо. — И безумнее, — усмехнулся Чонин. Я посмотрел на кольцо на своём пальце. Надпись внутри мерцала в свете камина: "Бесконечность начинается здесь". — Здесь, — повторил я вслух. — Прямо сейчас. — И всегда, — ответил Минхо. Мы замолчали. За окнами падал снег, укрывая горы белым одеялом. А внутри, в этом маленьком шале, затерянном в Альпах, горел огонь — и в камине, и в наших сердцах. — Я люблю вас, — сказал я просто. — И мы тебя, — ответили трое. И это было главным подарком. Который не нуждался в коробках и лентах. Который был всегда. Который был навсегда.