Дрожь в сердце

Солнце в Швейцарии было совсем не таким, как на Кубе. Здесь оно светило мягко, почти по-европейски сдержанно, отражаясь от заснеженных вершин и превращая Альпы в открытку, сошедшую с глянцевого журнала. Отель стоял на склоне горы, чуть в стороне от туристических троп — старинное шале, перестроенное с любовью и безумными деньгами, вложенными в него четырьмя людьми, которые решили, что дом должен быть не просто домом, а убежищем. — Линолеум немного криво положили, — Чонин стоял в холле, уперев руки в бока, и сверлил взглядом пол. — Я же просил ровно. — Никто не увидит, — Феликс обнял его со спины, чмокая в макушку. — Там ковёр будет. — Я увижу, — буркнул Чонин, но не сдвинулся с места, позволяя себя обнимать. Минхо раскладывал вещи в гардеробной — процесс, который он доводил до совершенства годами тренировок в общежитиях. Каждая вещь знала своё место, каждый носок — свою пару. Я сидел на огромной кровати в нашей общей спальне и смотрел, как за окном садится солнце, окрашивая снег в розовый. — Джинни, — позвал Минхо из гардеробной. — Твои свитера куда? На верхнюю полку или в комод? — В комод, — отозвался я. — К которым ты любишь прижиматься лицом. — Заметил? — он высунулся с улыбкой. — Ты каждый раз вздыхаешь, когда в них зарываешься. Как будто это я. — Ты пахнешь так же, — он подошёл и поцеловал меня в лоб. — Только теплее. — Вы как дети, — фыркнул Чонин, входя в спальню в обнимку с Феликсом. — Воркуете. — А ты не воркуешь? — парировал Минхо. — Я командую, — Чонин задрал нос, но Феликс тут же поцеловал его в шею, и командирский вид рассыпался в прах. Мы жили здесь уже две недели. Отель — наше шале, наше убежище, наша мечта, воплощённая в дереве и камне — должен был открыться через месяц. Десять номеров, ресторан с открытой кухней, спа-центр и, главное, полная уединённость. Никаких папарацци, никаких фанатов, никакой суеты. Только горы, снег и мы. — Знаете, — сказал Феликс, падая на кровать рядом со мной, — мы так долго этого ждали. А теперь, когда всё почти готово, не верится. — Верится, — я погладил его по голове. — Мы здесь. Это наше. — Наше, — эхом отозвались остальные. Внизу зазвонил колокольчик — сигнал, что кто-то пришёл. Мы переглянулись. Кто мог знать, что мы здесь? Адрес знали только агентство и пара самых близких людей, которым мы доверяли как себе. — Я схожу, — Минхо встал и накинул кофту. — Я с тобой, — Чонин мгновенно оказался рядом. За месяцы, проведённые вместе, мы научились чувствовать опасность — настоящую или мнимую — и реагировать на неё сообща. Мы спустились в холл вчетвером, готовые ко всему — к фанатам, пробравшимся по следам, к папарацци, к репортёрам. И замерли. На пороге стоял Хан Джисон. — Вы… — начал он и замолчал, глядя на нас круглыми глазами. — Джисон? — Феликс шагнул вперёд, не веря своим глазам. — Ты как… откуда? — Агентство дало адрес, — Хан смотрел на нас так, будто видел привидений. — Сказали, вы здесь. Сказали, вы… — он обвёл рукой холл, — …отель открываете? — Открываем, — кивнул Чонин, и в его голосе не было ни капли той настороженности, с которой мы спускались. Только радость. И удивление. — Заходи. Какого чёрта ты стоишь на пороге? Хан шагнул внутрь, оглядываясь по сторонам. Холл был почти готов — камин, мягкие кресла, стойка ресепшена из тёмного дерева, на стенах — фотографии, которые мы сделали сами. Наш отель. Наша жизнь. — Ребята, — выдохнул он. — Вы… вы пропали на три месяца. Три месяца! Ни звонков, ни сообщений, ни постов в соцсетях. Агентство только разводит руками. Фанаты с ума сходят. А вы тут… — Тут, — подтвердил Минхо. — Живём. — Живёте? — Хан моргнул. — В смысле — живёте? Мы переглянулись. Тот разговор, которого мы так долго избегали, наконец настиг нас. И настиг в лице Хана — самого близкого друга, который имел право знать правду. — Садись, — я указал на кресла у камина. — Разговор будет долгий. Мы устроились в холле — Хан в кресле, мы на диване напротив, вчетвером, прижавшись друг к другу так тесно, что между нами не просунуть и листа бумаги. Чонин держал меня за руку. Феликс положил голову на плечо Минхо. Минхо поглаживал его по колену. — Мы не просто живём, Джисон, — начал Чонин. — Мы живём вместе. — Вместе — это понятно, — Хан нахмурился. — Вы всегда вместе. Группа же. — Не как группа, — я взял инициативу на себя. — Как… семья. — Семья? — Хан переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах постепенно зажигалось понимание. То самое, которое мы так долго скрывали. — Мы любим друг друга, — сказал Феликс просто. — Все четверо. Не как друзья. Как… по-настоящему. — Вы… — Хан сглотнул. — Вы все четверо? В смысле… романтически? — В смысле, — подтвердил Минхо, — мы — пара. Одна на четверых. Тишина повисла в холле, такая густая, что её можно было резать ножом. Хан смотрел на нас, и его лицо менялось — от недоверия к удивлению, от удивления к какому-то сложному, многослойному чувству, которое невозможно было прочитать. — Господи, — выдохнул он наконец. — Я думал, вы просто скрываетесь от славы. А вы… — Скрываемся, — кивнул Чонин. — Но не от славы. От всего мира. Потому что мир не готов к таким, как мы. — А вы готовы? — спросил Хан. — К тому, что это навсегда? Что вы не сможете быть с кем-то ещё, создать обычные семьи, жить как все? — Мы не хотим как все, — ответил я. — Мы хотим как мы. — И это навсегда, — добавил Феликс. — Мы проверили. Три месяца на Кубе, потом переезд сюда, стройка, быт… Мы не устали друг от друга. Наоборот — стали ближе. — Это не просто любовь, — Минхо говорил тихо, но твёрдо. — Это необходимость. Как воздух, как вода, как сцена. Без них я не дышу. Хан молчал долго. Смотрел на нас, на наши переплетённые пальцы, на то, как Феликс инстинктивно тянется к поцелую и ловит его на полпути, как Чонин кладёт голову мне на плечо, как Минхо гладит мою руку — машинально, привычно, любяще. — Вы счастливы? — спросил он наконец. — Безумно, — ответили мы хором. Хан выдохнул — и вдруг улыбнулся. Той самой улыбкой, за которую его обожали фанаты — тёплой, открытой, искренней. — Тогда я за вас рад, — сказал он. — Честно. Просто… вы пропали. Я переживал. Думал, может, случилось что. — Случилось, — Чонин встал и подошёл к нему. — Самое лучшее, что могло случиться. Мы построили дом. Настоящий. Хочешь, покажем? — Хочу, — Хан встал, и Чонин хлопнул его по плечу — по-дружески, по-братски. — Тогда пошли. Экскурсия начинается. Мы показывали Хану отель — номер за номером, зал за залом. Ресторан с панорамными окнами, выходящими на Альпы. Спа-центр с бассейном, в котором отражались горы. Нашу общую спальню — огромную кровать, гардеробную с вещами на четверых, балкон, с которого открывался вид, от которого захватывало дух. — Здесь будет комната для гостей, — объяснял Феликс, показывая один из номеров. — Мы хотим, чтобы друзья могли приезжать. Ты, Чанбин, Чан… все, кто захочет. — И вы будете прятаться здесь от всего мира? — спросил Хан. — Не прятаться, — я покачал головой. — Жить. Работать — мы не бросаем карьеру, просто будем больше заниматься творчеством, меньше — светской жизнью. И иногда — принимать гостей. — Тех, кому доверяем, — добавил Минхо. — Как ты. Хан остановился посреди холла и оглядел нас. В его глазах стояли слёзы — он не пытался их скрыть. — Я так рад за вас, — сказал он. — Вы даже не представляете. Я столько лет смотрел, как вы мучаетесь, как мечетесь, как не можете найти место. А вы нашли. Друг в друге. — В друг друге и здесь, — Чонин обвёл рукой пространство. — В этом доме. — Вы приедете на открытие? — спросил Феликс. — Через месяц. Будет только самое близкое кольцо — Чанбин, Чан, может, ещё пара человек. — Приеду, — Хан кивнул. — Обязательно. И Чанбина привезу. Он, кстати, тоже с ума сходил, когда вы пропали. — Мы исправимся, — пообещал я. — Больше не будем пропадать. — Будете, — Хан улыбнулся сквозь слёзы. — Вы имеете право. На своё счастье. На свою жизнь. Он обнял нас по очереди — каждого крепко, по-дружески, по-родному. А когда дошёл до Чонина, задержался и прошептал что-то ему на ухо. Чонин кивнул и улыбнулся — той улыбкой, которую мы видели только в самые сокровенные моменты. — Что он сказал? — спросил я потом, когда Хан ушёл в отведённый ему гостевой номер. — Сказал, что мы — самые смелые люди, которых он знает, — ответил Чонин. — И что он гордится нами. — А ты что? — А я сказал, что без вас я бы не был смелым. Никогда. Мы стояли в холле — вчетвером, обнявшись, глядя, как за окнами садится солнце над Альпами. И чувствовали, что теперь всё правильно. Что тайна, которую мы носили так долго, наконец разделена с тем, кто её заслуживает. — Знаете, — сказал Феликс. — Кажется, у нас получается. — Что? — спросил Минхо. — Жить. По-настоящему. Не прячась. — Пока не совсем, — я вздохнул. — Хан — это только начало. Будет Чанбин, будет Чан, будут другие. А потом, может быть, и мир. — Мир подождёт, — твёрдо сказал Чонин. — Мы сначала сами привыкнем. А потом уже будем учить других. — Учить любви, — улыбнулся я. — Учить правде, — поправил Минхо. — Учить тому, что быть собой — не стыдно, — закончил Феликс. Мы стояли в нашем отеле, в нашем доме, в нашей жизни. И впереди было ещё много всего — открытие, гости, признания, возможно, скандалы. Но сейчас, в этот момент, было только одно — мы. Четверо, ставшие одним. *** Тишина в отеле стала другой. Раньше она была уютной — наполненной дыханием четырёх людей, их шагами, их голосами, их смехом. Теперь она стала тягучей, липкой, тяжёлой. Это случилось не в один день. Не в одну неделю. Это происходило медленно, незаметно, как вода, подтачивающая камень. Сначала Феликс стал чаще уезжать в Сеул. «Дела в агентстве», говорил он. «Встречи с продюсерами». Мы верили. Конечно, верили. Потом Чонин нашёл себе занятие в Европе — какие-то курсы для хореографов, потом приглашение поставить танец для европейской труппы. «Это ненадолго», обещал он. «Месяц, максимум два». Месяц растянулся в три. Потом в полгода. Феликс звонил всё реже. Его голос в трубке становился всё более далёким — не географически, эмоционально. Он говорил о работе, о новых проектах, о людях, которых мы не знали. И ни разу не сказал: «Я скучаю. Я хочу вернуться». — Он просто занят, — говорил Минхо, когда я замирал с телефоном в руке, глядя на экран без единого пропущенного вызова. — У него сейчас важный период. — Да, — соглашался я. — Конечно. Чонин приезжал раз в два месяца. На день, на два. Возбуждённый, полный идей, рассказов о новых знакомых, новых проектах. Он целовал нас — быстро, будто выполнял обязанность. Спал с нами — но в его движениях появилась какая-то отстранённость, будто он был здесь телом, но не душой. — Ты как? — спрашивал он, глядя мне в глаза. — Нормально, — отвечал я. — Работаем. Он кивал и уходил в свои мысли. А через два дня снова уезжал. — Ему нужно развиваться, — успокаивал Минхо, когда я молча сидел на террасе, глядя на горы. — Он талантливый. Его приглашают. Это правильно. — Да, — отвечал я. — Конечно. Внутри, под рёбрами, рос холод. Тот самый, который я помнил по Кубе. Только тогда меня вытащили. Теперь вытаскивать было некому — Феликс был далеко, Чонин был далеко, а Минхо… Минхо был рядом. Но даже его присутствия становилось мало. Потому что отель, который мы строили как наш общий дом, превращался в клетку. — Может, съездим куда-нибудь? — предложил как-то Минхо, глядя, как я в десятый раз переставляю книги на полке. — В Италию? Ты любишь Италию. — Зачем? — спросил я. — Здесь тоже красиво. — Здесь пусто, — ответил он. И замолчал, поняв, что сказал лишнее. Я не ответил. Потому что знал — он прав. Здесь было пусто. Даже когда мы были вдвоём. Месяц за месяцем я чувствовал, как та часть меня, которая принадлежала Феликсу, засыхала. Как та часть, которая принадлежала Чонину, замерзала. Я пытался дотянуться до них — звонками, сообщениями, фотографиями нашего отеля, залитого солнцем. Они отвечали. Всегда отвечали. Смайликами, короткими фразами, обещаниями «скоро приехать». Но между обещаниями и реальностью росла пропасть. — Они больше не вернутся, — сказал я однажды ночью, лёжа в темноте. Минхо рядом молчал, но я знал — он не спит. — Вернутся, — ответил он. — Просто нужно время. — Сколько? — спросил я. — Год? Два? Десять? Он не ответил. Потому что ответа не было. Утро встретило меня серым небом и ощущением, что внутри — выжженная пустыня. Я лежал, глядя в потолок, и не мог заставить себя встать. — Джинни? — Минхо склонился надо мной, касаясь лба. — Ты как? — Нормально, — автоматически ответил я. — Не нормально, — он сел рядом. — Ты уже третий день не выходишь из комнаты. — Выхожу, — соврал я. — В туалет. — Джинни, — его голос дрогнул. — Пожалуйста. Я посмотрел на него. Впервые за долгое время — по-настоящему. И увидел то, чего не замечал раньше — тени под глазами, осунувшееся лицо, руки, которые дрожали, когда он протягивал мне стакан воды. — Ты тоже не спишь, — сказал я. — Давно? — Неважно, — он покачал головой. — Ты важнее. — Мы оба важны, — я сел, чувствуя, как кружится голова. — Мы остались вдвоём. Мы должны держаться. — Я держусь, — Минхо обнял меня, и в этом объятии было столько боли, что я чуть не задохнулся. — Я держусь за тебя. — А я — за тебя, — ответил я. Мы сидели в обнимку на огромной кровати, в спальне, построенной для четверых, и чувствовали, как пустота давит со всех сторон. — Они не приедут, — сказал я тихо. — Наверное, уже никогда. — Не говори так, — Минхо сжал меня крепче. — Это правда, — я высвободился и посмотрел ему в глаза. — Ты же видишь. Феликс строит карьеру. Чонин — свою. У них новая жизнь. А мы… мы остались в старой. — Это не старая жизнь, — Минхо покачал головой. — Это наш дом. — Дом, из которого ушли, — я встал и подошёл к окну. Горы были прекрасны — холодные, величественные, равнодушные. — Знаешь, что самое страшное? Я не злюсь на них. Я понимаю. Они молоды, талантливы, у них всё впереди. Зачем им хоронить себя здесь, в горах, с нами? — Мы не могила, — Минхо подошёл сзади, обнимая за талию. — Мы любовь. — Любовь, которая не нужна, — я закрыл глаза. — Им не нужна. — Мне нужна, — он прижался щекой к моему затылку. — Мне — всегда. Мы стояли так долго. А потом Минхо развернул меня к себе и поцеловал. Это был не тот поцелуй, который мы делили на четверых. Не тот, в котором была лёгкость Феликса и глубина Чонина. Это был поцелуй двоих — горький, солёный, отчаянный. Поцелуй, в котором было только «мы» — и больше ничего. — Я не уйду, — прошептал Минхо мне в губы. — Никогда. Слышишь? — Слышу, — ответил я. И впервые за долгое время — почти поверил. Вечером мы сидели в ресторане нашего отеля — пустого, тихого, без единого гостя. Мы так и не открылись официально. Сначала ждали, когда всё будет готово. Потом ждали Феликса и Чонина. А теперь уже не имело смысла. — Может, продадим? — спросил Минхо, глядя в бокал с вином. — Зачем? — я пожал плечами. — Деньги не нужны. — Чтобы не стояло мёртвым грузом. — Пусть стоит, — ответил я. — Хотя бы память. Мы молчали. Вино кончилось быстро. Минхо принёс ещё. — Знаешь, — сказал он, когда вторая бутылка опустела наполовину. — Я думаю, это я виноват. — Ты? В чём? — Я слишком тихий. Слишком незаметный. Феликсу нужно солнце — я не умею так светить. Чонину нужна твёрдость — я не умею так командовать. Они ушли, потому что я не смог их удержать. — Ты не удерживал, — я взял его за руку. — Ты дал им свободу. Это правильно. — Правильно, — горько усмехнулся он. — Теперь мы тут вдвоём, в этом огромном доме, и даже не знаем, зачем просыпаться по утрам. — Затем, чтобы быть друг у друга, — ответил я. — Этого достаточно. — Достаточно? — Минхо посмотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. — Джинни, посмотри на себя. Ты таешь на глазах. Ты почти не ешь, не спишь, не выходишь на свет. Это не жизнь. — Это жизнь, — я покачал головой. — Просто другая. Нас теперь двое. — Нас двое, — повторил он. — И этого должно хватать. — Хватает, — соврал я. Он понял. Конечно, понял. Но не стал спорить. Ночью мы любили друг друга. Медленно, горько, отчаянно. Минхо входил в меня, и я чувствовал, как его слёзы капают мне на спину. Я целовал его мокрое лицо, шептал что-то бессвязное, пытался утешить — и не мог утешить даже себя. — Я люблю тебя, — выдохнул он, кончая. — И я тебя, — ответил я. Мы лежали в темноте, слушая, как ветер бьётся в окна. Где-то далеко, в других странах, жили двое, которых мы любили. А здесь, в этом отеле, остались только мы. Двое, которые учились жить заново. Двое, которые не знали, получится ли. Утро началось с сообщения. Я увидел уведомление на телефоне, когда Минхо ещё спал. Феликс. Фотография — он и Чонин, обнимающиеся на фоне Эйфелевой башни. И подпись: «Париж прекрасен. Особенно с тем, кого любишь». Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не боль — боль была уже привычной. Что-то другое. Последняя ниточка, которая держала меня на плаву. — Что там? — сонный голос Минхо. — Ничего, — ответил я, убирая телефон. — Спам. Он не поверил. Я видел это в его глазах. Но не стал спрашивать. Мы завтракали молча. Кофе, тосты, джем — всё без вкуса, без запаха, без смысла. Я смотрел в окно на горы и думал, что, наверное, так и должно быть. — Джинни, — Минхо вдруг отложил вилку. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Что? — Я не знаю, как мы будем дальше, — он говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Но я хочу, чтобы ты знал — я выбираю тебя. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда ты не веришь в себя. Даже когда мир рушится. Я выбираю тебя. Я смотрел на него — на этого человека, который остался, когда другие ушли. Который держал меня, когда я разваливался. Который любил — просто, тихо, бесконечно. — Я тоже выбираю тебя, — ответил я. И впервые за долгое время — улыбнулся. По-настоящему.Это случилось в феврале. Месяц, когда горы утопали в снегу, отель стоял пустой, а мы с Минхо научились жить в тишине вдвоём. Не сказать, что это было легко — первые месяцы после ухода Феликса и Чонина мы просто выживали. Я не вылезал из депрессии, Минхо держался из последних сил, но держал и меня. А потом потихоньку начало налаживаться. Мы придумали ритуалы. Утренний кофе на террасе, даже в мороз — закутавшись в пледы, глядя, как солнце встаёт над Альпами. Вечерние прогулки — Минхо тащил меня на улицу, заставлял дышать, двигаться, чувствовать. Ночью — его руки, его тепло, его шёпот: «Я здесь. Я с тобой. Мы справимся». И мы справлялись. Я снова начал танцевать. Не для кого-то, не для постановок — просто так. В пустом зале нашего отеля, под музыку, которую включал на телефоне. Минхо иногда присоединялся, и тогда мы танцевали вдвоём — медленно, почти невесомо, будто заново учились двигаться в этом мире, где нас осталось только двое. Мы почти не говорили о них. Слишком больно. Но иногда, ночами, я чувствовал, как Минхо сжимает меня крепче обычного, и знал — он думает о том же. О тех, кого мы потеряли. — Знаешь, — сказал я как-то, глядя на заснеженные вершины. — Я не злюсь на них. — Я знаю, — ответил Минхо. — Просто… иногда хочется понять — мы сделали что-то не так? Или это просто случилось? — Это просто случилось, — он поцеловал меня в висок. — Люди растут. Меняются. Иногда — расходятся. — Мы не разошлись, — я покачал головой. — Мы здесь. Вдвоём. — Вдвоём, — эхом отозвался он. — И этого достаточно. — Достаточно, — согласился я. И в тот момент я почти поверил в это. Февральский вечер накрыл горы синевой раньше обычного. Мы сидели в гостиной у камина — я читал, Минхо листал какой-то журнал. Тишина была уютной, тёплой, нашей. А потом зазвонил домофон. Мы переглянулись. Кто мог приехать в такое время? Дороги в горах опасны, туристы сюда не суются, а друзья всегда предупреждали заранее. — Я открою, — Минхо встал, накинул кофту. Я кивнул и уткнулся обратно в книгу, но буквы перестали складываться в слова. Внутри шевельнулось что-то — неясное, тревожное, похожее на надежду, которую я давно похоронил. Минута. Две. Пять. — Джинни, — голос Минхо донёсся из холла. Странный голос — будто он увидел привидение. Я встал и пошёл на звук. Они стояли в холле. Оба. Феликс — похудевший, с тёмными кругами под глазами, но с той самой улыбкой, от которой у меня когда-то останавливалось сердце. Чонин — возмужавший, с бородой, которой раньше не было, и с взглядом, в котором плескалась такая боль, что хотелось зажмуриться. — Привет, — сказал Феликс. Я замер. Мир вокруг перестал существовать. Остались только они — двое, которых я любил, ненавидел, оплакал и похоронил в своём сердце. — Вы… — голос сорвался. Я не мог выдавить ни слова. — Мы знаем, — Чонин шагнул вперёд. — Знаем, что нет нам прощения. Знаем, что мы поступили как последние твари. Но… — Но мы не могли иначе, — закончил Феликс. — Сначала мы думали, что нам нужно развитие, карьера, свобода. А потом поняли — без вас это всё не имеет смысла. — Вы просто… — Минхо стоял рядом со мной, и я чувствовал, как он дрожит. — Вы просто ушли. Даже не попрощались. Даже не объяснили. — Мы идиоты, — Чонин кивнул. — Мы поняли. Поздно, но поняли. — Мы приехали просить прощения, — Феликс смотрел на меня — только на меня, будто Минхо не существовало. — Не надеясь, что вы примете. Не надеясь, что сможете простить. Просто… сказать. Тишина повисла в холле, густая, как снегопад за окнами. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается волна — гнев, боль, обида, всё перемешалось в один огромный ком, который душил, не давая дышать. — Вы знаете, — начал я, и голос мой был чужим, — как мы тут жили? Вы знаете, что я почти не вставал с кровати полгода? Что Минхо тащил нас двоих, хотя сам разваливался? Что мы похоронили вас в своих сердцах, потому что так было легче, чем ждать? — Джинни… — Феликс шагнул ко мне. — Нет! — я отшатнулся. — Не подходи. Не смей. — Хён, — тихо сказал Чонин. — Мы не оправдываемся. Мы просто… мы поняли, что дом — это не место. Это вы. Вы — наш дом. И мы сбежали из дома, как последние дураки. — А теперь хотите вернуться? — горько усмехнулся Минхо. — Думаете, достаточно просто приехать и сказать «простите»? — Нет, — Феликс покачал головой. — Мы не думаем, что достаточно. Мы думаем, что должны попытаться. Даже если вы пошлёте нас. Даже если никогда не простите. Мы должны были приехать. Я смотрел на них — на этих двоих, которых любил больше жизни. Которые разбили мне сердце. Которые стояли сейчас передо мной, дрожащие, жалкие, но такие родные, что хотелось разрыдаться. — Идите вон, — сказал я. — Джинни… — начал Минхо. — Идите вон из моего дома! — заорал я. — Убирайтесь! Не смейте! Не смейте появляться после всего! Феликс и Чонин переглянулись. В их глазах было столько боли, что мне стало физически плохо. Но я не мог остановиться. — Вы бросили нас! — кричал я. — Вы ушли, когда мы были нужны! Вы выбрали карьеру, свободу, друг друга — но не нас! Не меня! Не Минхо! — Джинни, — Минхо обнял меня сзади, пытаясь успокоить. — Джинни, пожалуйста. — Не трогай меня! — я вырвался. — Ты тоже! Ты всегда их защищаешь! Всегда говоришь, что они вернутся! А они не вернулись! Они не… Я замолчал. Потому что слёзы душили, не давая говорить. Феликс стоял и плакал. Молча, не скрываясь. Чонин смотрел в пол, и его плечи тряслись. — Мы уйдём, — тихо сказал Чонин. — Если ты хочешь. Но знай — мы не перестали любить. Ни на день. — Мы просто… запутались, — добавил Феликс. — Думали, что сможем жить отдельно, расти отдельно. А оказалось — без вас мы не растём. Мы просто существуем. Они развернулись и пошли к выходу. Я смотрел на их спины — такие знакомые, такие родные — и чувствовал, как внутри что-то разрывается. — Стойте, — выдохнул я. Они замерли. — Стойте, — повторил я тише. — Не уходите. Пожалуйста. Феликс обернулся первым. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах загорелась надежда. — Джинни? — Я не знаю, смогу ли простить, — сказал я. — Я не знаю, смогу ли доверять. Но я знаю одно — без вас мне тоже не жить. Мы пробовали. Полгода пробовали. Не получилось. — Джинни… — выдохнул Чонин. — Не надо, — я покачал головой. — Не надо слов. Просто… идите сюда. Они рванули ко мне одновременно. Мы столкнулись в центре холла — я, Феликс, Чонин, а через секунду Минхо накрыл нас всех сверху, и мы стояли, сплетённые в один узел, и плакали — вчетвером, как раньше. — Простите, — шептал Феликс мне в плечо. — Простите, простите, простите. — Мы больше никогда, — Чонин целовал мои мокрые щёки. — Никогда. Клянусь. — Тише, — Минхо гладил нас всех сразу. — Тише. Главное — вы вернулись. — Главное — мы есть друг у друга, — добавил я. Мы стояли в холле нашего отеля, в нашем доме, и я чувствовал, как пустота внутри начинает заполняться. Медленно, но неотвратимо. Ночь мы провели в гостиной. Никто не хотел идти спать — боялись, что сон развеет это чудо. Сидели на полу у камина, обнявшись, переплетясь, и говорили. Говорили о том, как Феликс метался между концертами и пустотой в груди. Как Чонин ставил гениальные танцы, но не чувствовал ничего, кроме холода. Как они встретились в Париже случайно — и поняли, что оба думают об одном. О нас. — Мы сидели в кафе, — рассказывал Чонин. — И Феликс вдруг сказал: «Я скучаю по завтракам на террасе». А я ответил: «Я скучаю по тому, как Минхо ворчит, когда мы не убираем за собой». И мы замолчали. А потом он спросил: «Ты тоже не можешь без них?» И я понял — всё. — Мы купили билеты в тот же вечер, — добавил Феликс. — И летели сюда, не зная, примете ли вы нас. Не зная, имеем ли право. — Не имеете, — сказал Минхо. — Но мы вас любим. Поэтому — имеете. Я слушал их и чувствовал, как боль уходит. Остаётся только любовь — та самая, которая держала нас на плаву все эти годы. — Знаете, — сказал я, когда свечи почти догорели. — Я злился на вас. Очень. Но сейчас… сейчас я просто рад, что вы здесь. — Мы здесь, — Феликс поцеловал меня в губы — легко, невесомо, будто пробуя заново. — И никуда не уйдём, — Чонин прижался с другой стороны. — Никогда, — эхом отозвался Минхо. Мы заснули под утро — вчетвером, на полу у камина, укрывшись одним пледом. И это был лучший сон за последние полгода. Утро встретило нас солнцем, пробивающимся сквозь огромные окна, и ощущением, что жизнь начинается заново. — Завтрак? — предложил Минхо, когда мы продрали глаза. — Я помогу, — вызвался Чонин. — А мы… — Феликс посмотрел на меня. — Мы посидим? Поговорим? Я кивнул. Мы остались вдвоём в гостиной. Феликс смотрел на меня, и в его взгляде было столько всего, что слова казались лишними. — Ты простишь нас? — спросил он тихо. — Уже простил, — ответил я. — Наверное, простил в тот момент, когда увидел вас на пороге. — Я люблю тебя, — сказал он. — Всегда любил. Даже когда был далеко. — Я знаю, — я взял его за руку. — Я тоже. — И мы теперь… — он запнулся. — Мы сможем? Снова? — Сможем, — кивнул я. — Будет трудно. Будет больно. Будут срывы и недоверие. Но мы сможем. Потому что мы — это мы. — Мы — это мы, — повторил он и улыбнулся той самой улыбкой, ради которой я был готов на всё. С кухни доносились голоса Минхо и Чонина — они спорили о том, какой омлет лучше. Обычный бытовой спор, от которого у меня защипало глаза. — Слышишь? — спросил я. — Что? — Дом, — ответил я. — Наш дом снова звучит как дом. Феликс прислушался. И улыбнулся. — Да, — сказал он. — Наконец-то. Мы сидели в гостиной, слушая, как на кухне звенят тарелки и льётся кофе, и знали — самое страшное позади. Впереди было много работы — над отношениями, над доверием, над собой. Но это была работа, которую мы хотели делать. Вчетвером. Как всегда. Как навсегда.Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа, которые тянулись резиной и летели пулей одновременно. Я думал, что их возвращение станет исцелением. Что любовь, которую мы носили друг в друге все эти месяцы, просто смоет боль, как волна смывает следы на песке. Я ошибался. Они вернулись — но вернулись не теми, кем уезжали. И мы с Минхо тоже стали другими. Мы пытались собрать то, что разбилось, но осколки не хотели склеиваться. Это проявлялось в мелочах. В том, как Чонин вздрагивал, когда я клал руку ему на плечо — будто не привык больше к прикосновениям. В том, как Феликс забывал, куда мы ставим кофе по утрам — за полгода его привычки стёрлись, а новые не сформировались. В том, как мы вчетвером садились ужинать, и повисала тишина — тяжёлая, неловкая, чуждая. — Как прошёл день? — спрашивал Минхо, пытаясь завести разговор. — Нормально, — отвечал Чонин и утыкался в тарелку. — А у тебя? — поворачивался ко мне Феликс. — Тоже нормально. И всё. Разговор умирал, не успев родиться. По ночам мы спали в одной постели — как раньше. Но между нами будто выросла невидимая стена. Мы касались друг друга — осторожно, будто пробуя, не обожжёмся ли. Мы занимались любовью — но в этом было больше отчаяния, чем нежности. Попытка доказать себе, что всё по-прежнему. Хотя по-прежнему уже не было. — Джинни, — позвал Чонин однажды ночью, когда остальные уснули. — М? — Ты меня ещё любишь? Вопрос повис в темноте. Я смотрел в потолок и чувствовал, как внутри всё сжимается. — Люблю, — ответил я. — Но… — Что? — Я не знаю, как к тебе прикасаться, — признался я. — Боюсь, что ты снова исчезнешь. Боюсь, что не выдержу ещё раз. — Я не исчезну, — он придвинулся ближе. — Я здесь. Навсегда. — Ты уже говорил так однажды, — я повернулся к нему. В темноте его глаза блестели — влажные, виноватые, родные. — А потом уехал. — Я знаю, — он закрыл глаза. — Знаю, что нет мне прощения. — Прощение есть, — я коснулся его щеки. — А вот доверие… доверие нужно растить заново. С нуля. — Я готов, — Чонин поймал мою руку и прижался к ней губами. — Сколько угодно. Мы лежали рядом, и я чувствовал, как между нами пульсирует что-то — боль, надежда, страх, любовь. Всё вместе. Феликс тоже менялся на глазах. Его солнце, которое когда-то согревало нас всех, теперь пробивалось редкими лучами сквозь тучи вины. — Прости, — говорил он по десять раз на дню. За то, что не туда поставил чашку. За то, что слишком долго был в душе. За то, что дышал. — Хватит извиняться, — не выдержал Минхо на второй неделе. — Ты не провинившийся щенок. Ты наш Феликс. — А если я больше не ваш? — спросил он тихо. — Если я сломал всё? — Тогда будем чинить вместе, — ответил Минхо и обнял его так крепко, что Феликс всхлипнул. Я смотрел на них и думал: мы все сломаны. Каждый по-своему. Вопрос не в том, можно ли починить сломанное. Вопрос в том, хотим ли мы чинить — или проще выбросить. — Хотим, — сказал я вслух, сам не заметив. — Что? — переспросил Чонин. — Мы хотим чинить, — повторил я. — Иначе бы не мучились так. Где-то на второй неделе случился первый скандал. Феликс забыл предупредить, что уезжает в город за продуктами. Просто взял ключи от машины и уехал, пока мы спали. Проснувшись и не найдя его, я впал в истерику. — Он уехал! — кричал я, мечась по спальне. — Опять уехал! Даже не попрощался! — Джинни, успокойся, — Минхо пытался меня обнять, но я вырывался. — Не подходи! Вы все одинаковые! Приходят, уходят, а я должен ждать и надеяться?! — Хён, — Чонин стоял в дверях, бледный. — Он вернётся. Он просто за продуктами. — Откуда ты знаешь?! — заорал я. — Ты тоже уехал! Ты тоже не сказал ничего! Вы оба… Я не договорил — слёзы душили. Я сполз по стене на пол и зарыдал, уткнувшись лицом в колени. Вся боль последних месяцев выплёскивалась наружу, и я не мог её остановить. Чонин опустился рядом. Минхо сел с другой стороны. Они не говорили ничего — просто сидели, касаясь меня плечами. Феликс вернулся через час. Увидел нас троих на полу, моё опухшее лицо — и побелел. — Я… я только за продуктами, — пролепетал он. — Хотел сделать сюрприз, приготовить ужин. Я не думал… — Ты никогда не думаешь! — выкрикнул я. — Никогда не думаешь, как твои поступки отражаются на других! — Джинни, — тихо сказал Минхо. — Он не знал. Он не хотел… — А должен был знать! — я встал, шатаясь. — Должен был понимать! Мы тут полгода с ума сходили, а ты просто берёшь и уезжаешь, даже записки не оставив! Феликс стоял белый как мел. В руках у него были пакеты с продуктами — они казались сейчас дико неуместными. — Прости, — выдохнул он. — Я идиот. — Ты не идиот, — я выдохнул, пытаясь успокоиться. — Ты просто забыл, как это — быть с нами. Как это — думать не только о себе. — Напомни, — он шагнул ко мне. — Пожалуйста. Напомни. Я смотрел на него — на этого человека, которого любил больше жизни. Который разбил мне сердце. Который стоял сейчас передо мной с пакетами продуктов, с мольбой в глазах, с готовностью делать всё, что угодно, лишь бы исправить. — Иди сюда, — сказал я. Он шагнул. Я обнял его — крепко, до хруста. — Не смей больше так делать, — прошептал я ему в плечо. — Никогда. — Никогда, — эхом отозвался он. Мы стояли в прихожей, обнявшись, а Минхо и Чонин смотрели на нас — и в их глазах было что-то похожее на надежду. — Знаете, — сказал Чонин вечером, когда мы сидели у камина. — Кажется, я понял, в чём проблема. — В чём? — спросил Минхо. — Мы пытаемся делать вид, что ничего не случилось. Что мы те же, что были. А мы не те. И никогда уже не будем. — И что делать? — спросил Феликс. — Перестать притворяться, — Чонин посмотрел на нас. — Признать, что мы сломаны. И начать строить заново. Не копию того, что было, а что-то новое. — Новое, — повторил я. — Из обломков старого. — Да, — кивнул он. — Из обломков. Но вместе. Мы молчали, переваривая. А потом Феликс взял мою руку, Минхо — руку Чонина, и мы сидели вчетвером, глядя на огонь, и чувствовали, как что-то меняется. Не к лучшему. Не к худшему. Просто меняется. Третья неделя началась с разговора. Самого трудного за всё время. — Нам нужно поговорить о том, что было, — сказал Чонин за завтраком. — Без этого не сдвинуться. — О чём именно? — спросил Минхо. — Обо всём. Почему мы ушли. Что чувствовали. Что чувствовали вы. Всё. — Это будет больно, — предупредил я. — Знаю, — кивнул Чонин. — Но, кажется, без боли не получится. Мы говорили весь день. Сначала Феликс и Чонин рассказывали — как задыхались от успеха, как хотели доказать себе, что могут чего-то стоить без нас. Как сначала им казалось, что они летят, а потом — что падают. — Я думал, что если добьюсь успеха, стану счастливым, — говорил Чонин. — А стал только пустым. — Я каждое утро просыпался и тянулся к телефону — написать вам, — добавил Феликс. — И каждый раз останавливал себя. Думал, что если напишу — сломаюсь, поеду обратно, брошу всё. А потом понял, что бросил главное. Потом говорили мы с Минхо. О том, как держались друг за друга, потому что иначе бы утонули. О том, как я переставал есть, а он переставал спать. О том, как мы хоронили их в своих сердцах, чтобы было легче. — Я ненавидел вас, — признался я. — Ненавидел за то, что сделали. И себя ненавидел за то, что продолжал любить. — А теперь? — спросил Феликс. — А теперь я просто… устал ненавидеть, — я покачал головой. — Хочу научиться доверять заново. Даже если страшно. К вечеру мы вымотались так, будто разгружали вагоны. Сидели в гостиной, пили вино и молчали. Но это было другое молчание — не тяжёлое, а уставшее. Очищающее. — Знаете, — сказал Минхо. — Кажется, впервые за три недели я чувствую, что мы можем. — Что можем? — спросил Чонин. — Выжить, — ответил он. — Вместе. Ночь третьей недели стала переломной. Мы лежали в постели — вчетвером, как раньше. Но в этот раз не было неловкости. Не было стены. Была только усталость и странное облегчение. — Джинни, — позвал Феликс. — М? — Можно я тебя поцелую? По-настоящему? Я повернулся к нему. В темноте его глаза блестели — влажные, честные, беззащитные. — Можно, — ответил я. Его поцелуй был не таким, как раньше. В нём не было той лёгкости, того солнца, которые были когда-то. В нём была горечь, вина, просьба о прощении. Но ещё в нём была любовь — настоящая, выстраданная, прошедшая через ад. Я ответил. Вложил в поцелуй всю боль, всю надежду, всю усталость. — Я люблю тебя, — выдохнул он мне в губы. — Знаю, — ответил я. — И я тебя. Чонин придвинулся с другой стороны, касаясь губами моего плеча. Минхо обнял нас всех сразу, прижимая к себе. — Мы справимся, — прошептал он. — Мы уже справляемся. — По кусочкам, — добавил Чонин. — По осколкам, — кивнул Феликс. — Главное — вместе, — закончил я. Мы заснули в обнимку, сплетённые в один узел. И впервые за долгое время мне приснился хороший сон. О том, как мы строим новый дом из обломков старого. Как каждый осколок встаёт на своё место. Как стены становятся крепче, потому что сложены из того, что уже однажды разбилось. Утром третьей недели я проснулся первым. Лежал, слушая их дыхание, и думал. То, что разбилось, нельзя собрать обратно. Это правда. Осколки никогда не станут целым куском. Но из осколков можно сделать мозаику. Новую, другую, но красивую по-своему. В которой каждый излом, каждая трещина — часть истории. Часть нас. — Доброе утро, — сонный голос Минхо. — Доброе, — ответил я. — О чём думаешь? — О том, что мы — мозаика, — я улыбнулся. — Разбитая, но красивая. — Мы — мозаика, — повторил он, перекатывая слово на языке. — Мне нравится. — Мне тоже. Проснулись Феликс и Чонин. Мы лежали в кровати, глядя, как солнце заливает спальню. — Знаете, — сказал вдруг Феликс. — Я хочу сделать кое-что. — Что? — спросил Чонин. — Я хочу, чтобы мы написали новые правила, — ответил он. — Для нашей новой жизни. — Правила? — удивился Минхо. — Да, — Феликс сел, глаза его горели. — Не для того, чтобы ограничивать. А чтобы помнить. Чтобы не наступать на те же грабли. — Например? — спросил я. — Например, — он задумался. — Правило первое: если кому-то плохо — мы говорим об этом сразу. Не молчим, не терпим, не убегаем. — Правило второе, — подхватил Чонин. — Мы не принимаем важных решений в одиночку. Никогда. — Правило третье, — добавил Минхо. — Каждую неделю — разговор по душам. Без телефонов, без отвлечений. Просто говорим. — Правило четвёртое, — я улыбнулся. — Мы помним, что любовь — это не только чувство. Это работа. И мы готовы эту работу делать. — Правило пятое, — Феликс посмотрел на нас. — Мы прощаем друг другу ошибки. Потому что никто не идеален. — И последнее, — Чонин взял наши руки. — Мы — команда. Что бы ни случилось. Всегда. Мы сидели в кровати, держась за руки, и чувствовали, как эти простые слова становятся чем-то большим. Клятвой. Обещанием. Началом. — Я люблю вас, — сказал я. — И мы тебя, — ответили трое. За окнами вставали Альпы. В доме пахло кофе. А в нашей разбитой, склеенной, живой любви начинался новый день. Первый день новой жизни.Ночь опустилась на шале тихо, как падает снег за окнами. Мы сидели в гостиной у камина — вчетвером, уставшие после долгого разговора, после слёз, после признаний, которые выворачивали наизнанку. — Пойдём спать, — сказал Минхо, потягиваясь. — Да, — кивнул Чонин. — Завтра новый день. Мы поднялись наверх, в нашу спальню. Огромная кровать, на которой когда-то помещались четверо, потом долго была пристанищем только для двоих, а теперь снова ждала всех. Я разделся первым и нырнул под одеяло, чувствуя, как усталость разливается по телу свинцом. Рядом лёг Минхо, притянул меня к себе, обнял со спины. Чонин устроился с другой стороны, положив голову мне на плечо. Феликс лёг поперёк, уткнувшись носом мне в живот. — Так удобно? — прошептал я. — Угу, — отозвались трое почти хором. Мы лежали молча, слушая дыхание друг друга, треск поленьев в камине внизу, вой ветра за окном. И в этой тишине было что-то такое… правильное. Исцеляющее. — Джинни, — позвал Феликс тихо. — М? — Можно я тебя поцелую? Я не успел ответить — он уже приподнялся и коснулся губами моего живота. Чуть выше пупка. Нежно, почти невесомо. — Можно, — выдохнул я. Он целовал мой живот — медленно, благоговейно, будто я был святыней. Каждый сантиметр кожи получал свою порцию нежности. Я чувствовал, как по телу разливается тепло, как мышцы расслабляются, как уходит напряжение последних недель. — Феликс… — выдохнул я. — Тш-ш-ш, — он поднял голову и улыбнулся. — Лежи. Теперь наша очередь лечить тебя. Чонин приподнялся на локте и поцеловал меня в шею — там, где билась жилка. Медленно, смакуя, вжимаясь губами в кожу. — Ты так вкусно пахнешь, — прошептал он. — Всегда вкусно. Даже когда не мылся после репетиции. — Фу, — фыркнул я. — Правда, — он улыбнулся в мою шею. — Тобой пахнет домом. Минхо развернул меня к себе и поцеловал в губы — глубоко, требовательно, но в этом не было той отчаянности, что в первые дни после их возвращения. Была только любовь. Чистая, тёплая, бесконечная. — Я люблю тебя, — прошептал он мне в губы. — И я тебя, — ответил я. Феликс тем временем спустился ниже. Его губы касались моих бёдер, коленей, икр. Он целовал каждый пальчик на ногах, и это было так щекотно, так нежно, так правильно, что у меня защипало в глазах. — Ребята… — выдохнул я. — Вы что делаете? — Любим тебя, — ответил Чонин просто. — Всем, что у нас есть. Они целовали меня везде. Минхо — лицо, шею, плечи. Чонин — грудь, живот, бока. Феликс — ноги, ступни, каждый сантиметр, до которого мог дотянуться. Я лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не от боли. От того, что внутри происходило что-то невероятное. — Вы… — голос сорвался. — Я сейчас… — Что? — спросил Минхо, останавливаясь. — Я сейчас умру, — выдохнул я. — От нежности. Они замерли. А потом рассмеялись — тихо, чтобы не спугнуть момент. — Не умрёшь, — Чонин поцеловал меня в нос. — Мы не дадим. — Но близко к тому, — добавил Феликс, целуя колено. — Терпи, — усмехнулся Минхо. — Мы только начали. Они продолжили. Но теперь к поцелуям добавились руки — лёгкие, скользящие, дразнящие. Минхо гладил мои плечи, спускаясь всё ниже. Чонин водил пальцами по груди, по животу, обводя круги вокруг сосков. Феликс массировал ступни, и это было так расслабляюще, что я почти застонал. — Хотите меня? — спросил я, чувствуя, как тело откликается на их ласки. — Хотим, — ответил Чонин. — Но не торопимся. Сегодня ты просто принимаешь. Хорошо? — Хорошо, — выдохнул я. Минхо наклонился и взял в рот мой сосок. Я выгнулся, вцепившись в простыни. Это было слишком — и в то же время недостаточно. — Нежность, — прошептал Чонин, целуя мой висок. — Ты просил нежности. Получай. — Я не просил, — возразил я сквозь стон. — Просил, — Феликс улыбнулся снизу. — Всем своим видом. Всеми этими месяцами, когда ты держался и не позволял себе раскисать. — А теперь можно, — добавил Минхо, отрываясь от моей груди. — Теперь мы здесь. Все. Можно быть слабым. — Я не слабый, — возразил я. — Ты самый сильный, — Чонин покачал головой. — Поэтому тебе можно быть слабым. С нами. Я закрыл глаза, сдаваясь. Потому что они были правы. Потому что я устал быть сильным. Потому что с ними — можно. Они целовали меня, гладили, ласкали — и я таял. Как снег на солнце, как лёд в тёплой воде, как страх перед лицом любви. — Ребята, — выдохнул я, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное. — Я сейчас… — Кончишь? — спросил Минхо. — Нет, — я покачал головой. — Я… я не знаю. Что-то другое. — Тогда отпусти, — Чонин посмотрел мне в глаза. — Просто отпусти. И я отпустил. Всё, что копилось месяцами — боль, страх, одиночество, отчаяние — всё вышло наружу. Не криком, не рыданиями. Просто слёзами, которые текли по щекам, пока они целовали меня. И в каждом поцелуе я чувствовал — они забирают это. Принимают. Исцеляют. — Я люблю вас, — шептал я между всхлипами. — Так сильно, что иногда больно. — Знаем, — отвечал Минхо. — Мы тоже, — вторил Чонин. — Навсегда, — заканчивал Феликс. Когда слёзы кончились, я лежал опустошённый, но лёгкий. Будто скинул груз, который носил слишком долго. — А теперь, — Чонин улыбнулся, — позволь нам любить тебя по-настоящему. — Я думал, это и было по-настоящему, — усмехнулся я сквозь остатки слёз. — Это была прелюдия, — Феликс подмигнул. — К самому главному. Минхо вошёл в меня первым. Медленно, плавно, заполняя до краёв. Я выдохнул, принимая его, чувствуя, как каждое движение отзывается во всём теле. — Хорошо? — спросил он, замирая. — Лучше, — ответил я. — Лучше, чем хорошо. Он двигался во мне — неспешно, глубоко, идеально. Каждый толчок посылал волны удовольствия по позвоночнику. Я сжимал простыни, кусал губы, пытаясь не закричать слишком рано. Чонин наклонился и поцеловал меня — долго, глубоко, отдавая всего себя в этом поцелуе. Я чувствовал его язык, его губы, его дыхание — и это было так интимно, так правильно. Феликс пристроился сбоку, поглаживая мой член в такт движениям Минхо. Его рука была нежной, умелой, любящей. — Ты такой красивый, когда тебе хорошо, — прошептал он. — Такой… наш. — Я ваш, — выдохнул я. — Всегда ваш. — Знаем, — отозвался Чонин, отрываясь от моих губ. — Поэтому и любим. Минхо ускорился, и я почувствовал, как приближается оргазм. Но это было не то, что обычно. Не взрыв, не судорога. Что-то другое. — Я сейчас… — выдохнул я. — Но не так… — Знаем, — повторил Чонин. — Просто позволь. И я позволил. Оргазм накрыл меня волной — тёплой, тягучей, бесконечной. Я кончал долго, чувствуя, как удовольствие растекается по каждой клеточке тела. Минхо кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею. Феликс дождался, когда я закончу, и только тогда убрал руку. — Господи, — выдохнул я. — Что это было? — Любовь, — ответил Чонин просто. — В чистом виде. Мы лежали в обнимку, мокрые, разбитые, счастливые. Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как лёгкие пытаются поймать воздух, как по телу разливается та особая истома, которая бывает только после идеального секса. — Я думал, умру, — признался я. — От нежности? — усмехнулся Феликс. — От всего сразу, — я улыбнулся. — От любви. От вас. От этого момента. — Не умрёшь, — Минхо поцеловал меня в плечо. — Мы не дадим. — Никогда, — добавил Чонин. — Навсегда, — закончил Феликс. Мы лежали вчетвером, глядя, как за окнами падает снег. Где-то внизу догорал камин. В комнате было тепло и уютно. — Знаете, — сказал я. — Я рад, что всё сломалось. — Что? — удивился Чонин. — Если бы не сломалось, мы бы не собрали это, — я обвёл рукой нас. — Не научились бы ценить. Не поняли бы, как сильно любим. — Ты про мозаику? — спросил Феликс. — Про неё, — кивнул я. — Из осколков получается красивее. — Из осколков, — повторил Минхо. — С тобой. — С вами, — поправил я. Мы замолчали. За окнами тихо падал снег. Внутри — так же тихо падала на место последняя трещина. — Я люблю вас, — сказал я. — И мы тебя, — ответили трое. И это было правдой. Самой настоящей. *** Двадцатое Ноября выдалось на удивление солнечным. Альпы сверкали так, будто специально нарядились к празднику — снег искрился миллионами бриллиантов, небо было синим-синим, и даже ветер, обычно пронизывающий, сегодня казался ласковым. Я проснулся от того, что кто-то целовал мои веки. — С днём рождения, соня, — прошептал Феликс. Я приоткрыл один глаз. Надо мной склонились трое — растрёпанные, сонные, но улыбающиеся так, будто это у них праздник. — Сколько времени? — прохрипел я. — Восемь, — ответил Минхо. — Спи дальше, мы просто хотели первыми поздравить. — Восемь утра? — я застонал и зарылся лицом в подушку. — Вы с ума сошли? — А ты хотел проспать свой день рождения? — Чонин стянул с меня одеяло. — Вставай, нас ждут великие дела. — Какие дела? — я попытался нашарить одеяло обратно, но они уже стащили его на пол. — Для начала — завтрак в постель, — Феликс чмокнул меня в нос. — Лежи и не рыпайся. Через полчаса я сидел в кровати, обложенный подушками, и смотрел на поднос, который они водрузили мне на колени. Там было всё, что я любил: круассаны, свежие ягоды, йогурт с мёдом, идеальный кофе и — отдельно — маленькая тарелочка с оливками, потому что Минхо до сих пор подкалывал меня за эту привычку. — Вы ненормальные, — сказал я, но внутри всё таяло. — Твои ненормальные, — хором ответили они. После завтрака меня проводили в ванную, где уже была набрана горячая ванна с пеной, лепестками роз и зажжёнными свечами по периметру. — Это что, «Спа-салон для именинника»? — усмехнулся я. — Именно, — Чонин подтолкнул меня к воде. — Давай, мыться, а потом будут сюрпризы. Я нежился в ванне, чувствуя, как горячая вода расслабляет мышцы. За дверью слышалась возня, приглушённые голоса, звон посуды — они явно что-то готовили. Я улыбнулся и закрыл глаза. Хорошо быть любимым. Когда я вышел, спальня преобразилась. Везде, где только можно, стояли свечи — на подоконнике, на тумбочках, даже на полу. Лепестки роз устилали путь от двери до кровати. А на кровати лежал халат — мой любимый, шёлковый, который я надевал только по особым случаям. — Одевайся и спускайся вниз, — крикнул Феликс откуда-то. — Ждём! Я накинул халат и спустился в гостиную. И замер. Гостиная превратилась в сказку. Огромный камин пылал, отбрасывая тёплые блики. Везде — на столиках, на подоконниках, даже на полу — горели свечи. Сотни свечей. Розы — белые, кремовые, розовые — стояли в вазах, лежали на диване, устилали путь к обеденному столу. А на столе возвышался гигантский тирамису — мой любимый десерт, украшенный свечами в форме цифры 26. — Господи, — выдохнул я. — Вы что, цветочный магазин ограбили? — Нет, — Чонин вышел из тени. — Мы просто знаем, как сделать приятно нашему мальчику. — Иди сюда, — Минхо поманил меня к столу. Я подошёл. Они усадили меня в кресло — самое удобное, с мягкими подушками. Феликс налил шампанское, Чонин пододвинул тарелку с тирамису, Минхо зажёг последнюю свечу. — За тебя, — сказали они хором. — За самого любимого. — Я… — голос сорвался. — Я даже не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — Феликс поцеловал меня в щёку. — Просто будь счастлив. Мы пили шампанское, ели тирамису, болтали ни о чём. Они сидели вокруг меня — трое самых дорогих людей — и смотрели так, будто я был центром вселенной. А я чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое бывает только с ними. — Спасибо, — сказал я, когда десерт был съеден, а шампанское выпито. — Это лучший день рождения. — Ну уж нет, — Чонин покачал головой. — Это только начало. — В смысле? — я насторожился. — В смысле, — Минхо встал и протянул мне руку, — пойдём. Сюрпризы только начинаются. Они завязали мне глаза шёлковым платком. Я слышал их дыхание рядом, чувствовал, как меня ведут куда-то — осторожно, бережно, поддерживая под руки. — Вы меня пугаете, — признался я. — Не бойся, — шепнул Феликс мне в ухо. — Тебе понравится. — Куда мы идём? — В спа, — ответил Чонин. — Мы его арендовали на весь вечер. Только для нас. — В спа? — я чуть не споткнулся. — Здесь есть спа? — Мы его построили, помнишь? — Минхо усмехнулся. — Просто ни разу не пользовались. Через минуту платок сняли. Я стоял в спа-центре нашего отеля — том самом, который мы строили с такой любовью, но так ни разу и не открыли. Сейчас здесь всё было готово к приёму гостей: мягкий свет, аромасвечи, подогретый бассейн, джакузи, массажные столы. — Раздевайся, — скомандовал Чонин. — Что, прямо здесь? — усмехнулся я. — А ты стесняешься? Я разделся. Они тоже. Мы опустились в джакузи — горячая вода, пузырьки, аромат эвкалипта. Я сидел, откинув голову на бортик, и чувствовал, как напряжение уходит. — Расслабься, — Минхо массировал мои плечи. — Это твой день. — Ты слишком напряжён, — добавил Феликс, разминая мои ступни под водой. — А ты слишком красив, — Чонин поцеловал меня в висок. — Расслабься, мы тебя любим. Я закрыл глаза. Вода делала своё дело. Их руки — тоже. Через полчаса я был полностью размякшим, готовым раствориться в этом моменте навсегда. После джакузи меня вытащили на массажный стол. Они массировали меня вчетвером — кто-то ноги, кто-то спину, кто-то руки, кто-то голову. Четыре пары рук, четыре любящих сердца, одна цель — сделать так, чтобы я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. — Ребята, — простонал я в подушку. — Я сейчас растаю. — Та́й, — разрешил Феликс. — Мы соберём. После массажа меня снова опустили в воду — теперь уже в бассейн с прохладной водой, чтобы взбодриться. Потом закутали в огромные мягкие полотенца и усадили на шезлонг, вручив бокал сока. — Ещё не устали? — спросил я. — Это ты должен устать, — усмехнулся Чонин. — А мы только начали. — Что значит «только начали»? — я приподнял бровь. — Сколько уже сюрпризов было? Завтрак, ванна, цветы, тирамису, спа… — Это цветочки, — Минхо загадочно улыбнулся. — Ягодки будут позже. — Вы меня пугаете, — повторил я, но уже с улыбкой. — Бойся, бойся, — Феликс чмокнул меня в нос. — Мы любим, когда ты боишься. Спа закончилось только через три часа. Я был вымыт, расслаблен, вымассирован до состояния желе и совершенно счастлив. Мы вернулись в гостиную — свечи ещё горели, розы благоухали, а на столе появились новые блюда: лёгкий ужин, фрукты, шампанское. — Вы ненормальные, — повторил я, садясь за стол. — Сколько можно? — Пока ты не скажешь «стоп», — ответил Чонин. — А ты пока не говоришь. Ужин был восхитительным. Мы ели, пили, смеялись. Они рассказывали истории, подкалывали друг друга, кормили меня с вилочки, целовали между тостами. Я чувствовал себя ребёнком, которого обожают родители — только родители эти были моими любовниками, и обожали они меня совсем не по-родительски. — Я люблю вас, — сказал я в какой-то момент. — Безумно. — Мы знаем, — ответили они. — И хватит уже сюрпризов, — добавил я. — Я не выдержу. — Не хватит, — покачал головой Минхо. — Есть ещё один. — Последний? — с надеждой спросил я. — Самый главный, — загадочно улыбнулся Чонин. Они снова завязали мне глаза. Повели куда-то — на этот раз не в спа, а на улицу. Я чувствовал холодный воздух, снег под ногами, слышал, как поскрипывает наст. — Куда мы? — спросил я. — Увидишь. — Замёрзну. — Не замёрзнешь, — Феликс накинул мне на плечи тёплый плед. — Мы рядом. Мы шли минут пять. Потом остановились. — Снимай, — скомандовал Чонин. Я снял платок. И замер. Мы стояли на вершине холма, откуда открывался вид на весь отель и на долину внизу. Ночь была ясной, звёздной, луна освещала снег, превращая его в серебро. А прямо передо мной, на снегу, горели свечи. Сотни свечей, расставленных в форме гигантского сердца. В центре сердца стоял столик с шампанским и крошечным тортиком. — Господи, — выдохнул я. — Это… это откуда? — Мы готовили весь день, — ответил Феликс. — Пока ты нежился в ванне. — Но как… как вы успели? — Мы умеем, — улыбнулся Минхо. — Когда хотим сделать приятно нашему мальчику. Я смотрел на это сердце из свечей, на отель внизу, на звёзды над головой, на троих любимых людей рядом — и чувствовал, что сейчас расплачусь. — Вы… — голос сорвался. — Вы сделали меня героем какой-то дорамы. — Что? — не понял Чонин. — В дорамах всегда так, — я махнул рукой на свечи, на шампанское, на всё вокруг. — Героиня думает, что сюрпризы кончились, а ей — бац! — и такое. Я чувствую себя героиней. — Тогда ты наша героиня, — Феликс обнял меня. — Самая любимая. — Иди сюда, — Минхо потянул меня к столику. — Шампанское стынет. — Шампанское не стынет, — всхлипнул я сквозь смех. — Оно охлаждается. — Какая разница, — Чонин разлил напиток по бокалам. — За тебя. За 26. За нас. — За нас, — эхом отозвались мы. Мы пили шампанское среди свечей, на снегу, под звёздами. Я смотрел на них и чувствовал, что сердце сейчас разорвётся — от счастья, от любви, от невероятности происходящего. — Я не заслуживаю всего этого, — сказал я. — Заслуживаешь, — твёрдо ответил Чонин. — Ты заслуживаешь всего мира. — И мы тебе его дадим, — добавил Минхо. — По кусочкам, — улыбнулся Феликс. — Каждый день. — Я люблю вас, — выдохнул я. — Больше жизни. — А мы тебя, — ответили они. Мы стояли вчетвером, обнявшись, посреди горящего сердца, и я чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое бывает только в моменты абсолютного счастья. — Знаете, — сказал я. — Я правда чувствую себя героем дорамы. — Это хорошо? — спросил Феликс. — Это лучше, чем хорошо, — ответил я. — Это идеально. Мы вернулись в отель, когда свечи почти догорели. Поднялись в спальню, раздели друг друга медленно, глядя в глаза. И ночь любви стала продолжением этого дня — нежного, бесконечного, нашего. — Спасибо, — прошептал я, засыпая в их объятиях. — За всё. — С днём рождения, Джинни, — ответили они. И я уснул с улыбкой. Под их дыхание, под их тепло, под их любовь. В 26 лет. Самый счастливый. *** Ночь после дня рождения была особенной. Мы поднялись в спальню, и я думал, что сейчас просто упаду в кровать и усну — день выдался слишком насыщенным, слишком эмоциональным, слишком прекрасным. Но они смотрели на меня так, что стало ясно — спать мне не дадут. — Раздевайся, — сказал Чонин, и в его голосе появились те нотки, от которых у меня всегда подкашивались колени. — Я думал, мы уже всё, — усмехнулся я, стягивая рубашку. — Мы только начали, — Минхо подошёл сзади, целуя мою шею. — Самый главный подарок впереди. — Подарок? — я обернулся. — Вы и так подарили мне целый день. Больше не надо. — Надо, — Феликс опустился на колени, развязывая мои штаны. — Ты же знаешь, мы любим дарить тебе подарки. — Особенно такие, — Чонин подошёл к тумбочке и достал оттуда что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Шёлковая верёвка. Нежно-голубая, мягкая, явно дорогая. И коробочка, в которой угадывалось что-то ещё. — Вы серьёзно? — выдохнул я. — Абсолютно, — Минхо развернул меня к себе. — Доверяешь? — Всегда, — ответил я, и это было чистой правдой. — Тогда ложись на кровать, — скомандовал Чонин. — На спину. Руки в стороны. Я лёг, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Не от страха — от предвкушения. Они знали мои границы. Они никогда не переступали их. Но то, что они делали, всегда было на грани — той самой, за которой начинается абсолютное блаженство. Чонин подошёл первым. Взял мою правую руку, привязал к изголовью кровати — не туго, но надёжно. Шёлк приятно холодил запястье. — Можешь дёрнуться? — спросил он. Я дёрнул. Верёвка держала крепко. — Не могу, — ответил я. — Хорошо, — он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Минхо привязал левую руку. Феликс занялся ногами — развёл их в стороны, зафиксировал лодыжки у краёв кровати. Я лежал распятый, полностью открытый, полностью беззащитный. — Красиво, — выдохнул Чонин, оглядывая меня. — Очень красиво. — Ребята… — начал я. — Тш-ш-ш, — Феликс приложил палец к моим губам. — Никаких слов. Только чувствуй. Он открыл коробочку, и я увидел содержимое. Вибратор — небольшой, изящный, явно дорогой. И смазка. И ещё что-то, чего я не разглядел. — Это подарок, — объяснил Минхо, садясь рядом. — Нам на четверых. Но сегодня — ты главный. — Сегодня мы тебя любим, — добавил Чонин, проводя пальцем по моей груди. — Всеми способами. Первый поцелуй был в губы — нежный, долгий, обещающий. Чонин целовал меня медленно, смакуя, вкладывая в это всю свою любовь. А его рука тем временем скользила по моему телу — грудь, живот, бедро. — Ты такой напряжённый, — прошептал он. — Расслабься. — Как я могу расслабиться, когда вы меня связали? — усмехнулся я. — Вот именно поэтому и можешь, — ответил Минхо, наклоняясь к моему соску. — Ты ничего не контролируешь. Только чувствуешь. Он взял сосок в рот, и я выдохнул. Это было слишком хорошо. Чонин целовал мою шею, покусывал мочку уха, шептал что-то нежное. Феликс гладил внутреннюю сторону бёдер — туда, где кожа особенно чувствительна. — Пожалуйста, — выдохнул я, сам не зная, о чём прошу. — Что — пожалуйста? — спросил Чонин, поднимая голову. — Не знаю. Просто… пожалуйста. — Получишь, — пообещал он. Феликс взял вибратор и включил его на минимальную мощность. Лёгкое жужжание заполнило тишину спальни. — Ты готов? — спросил он. — Да, — выдохнул я. Он провёл вибратором по моему бедру — медленно, дразняще. Я дёрнулся, но верёвки держали крепко. Потом по животу, по груди, обводя круги вокруг сосков. — Феликс… — простонал я. — Что, Джинни? — он улыбнулся. — Хочешь ещё? — Да. Он переместил вибратор ниже. Коснулся моих яичек — легко, почти невесомо. Я выгнулся, насколько позволяли верёвки. — Не торопись, — Минхо погладил меня по лицу. — У нас вся ночь. Чонин взял смазку, выдавил на пальцы и потянулся к моему входу. Я замер в ожидании. Первый палец вошёл легко — я был уже возбуждён, расслаблен, готов. — Хорошо? — спросил он. — Очень, — выдохнул я. Второй палец растягивал меня медленно, тщательно. Феликс тем временем водил вибратором по моему члену — не касаясь, только дразня. Я метался между этими ощущениями, не зная, на чём сосредоточиться. — Пожалуйста, — выдохнул я снова. — Я не выдержу. — Выдержишь, — твёрдо сказал Чонин. — Ты сильный. Третий палец. Я застонал в голос, запрокинув голову. Они знали моё тело лучше меня самого. Знали, где нажать, где погладить, где чуть замедлиться. — Теперь, — Чонин кивнул Феликсу. Феликс выключил вибратор и заменил его чем-то другим. Я не видел, что это, но через секунду почувствовал — что-то прохладное, гладкое, небольшое коснулось моего входа. — Что это? — спросил я. — Анальные бусы, — ответил Минхо. — Мы решили, что сегодня ты попробуешь всё. — Всё? — выдохнул я. — Всё, — подтвердил Чонин и начал медленно вводить первую бусину. Она вошла легко, почти незаметно. Вторая — чуть больше, чуть полнее. Я чувствовал, как они растягивают меня, заполняют. Третья — я выдохнул, принимая. Четвёртая — закусил губу. — Сколько их? — спросил я сквозь зубы. — Восемь, — улыбнулся Феликс. — Не бойся, войдут все. Пятая. Шестая. Я дышал глубоко, пытаясь расслабиться, но ощущение наполненности было таким острым, что кружилась голова. — Ты молодец, — Минхо поцеловал меня в лоб. — Самый лучший. Седьмая. Я застонал, дёрнув бёдрами. — Тихо, — Чонин прижал меня к кровати. — Не выталкивай. Восьмая вошла, и я почувствовал, как всё внутри сжимается. Они были глубоко, заполняя меня полностью. Каждое движение отзывалось во всём теле. — А теперь, — Чонин взял вибратор и включил его на среднюю мощность, — самое интересное. Он прижал вибратор к основанию бус. Вибрация передалась внутрь, и я закричал. Это было слишком. Слишком хорошо, слишком интенсивно, слишком. Я метался на кровати, насколько позволяли верёвки, пытаясь то ли убежать от ощущений, то ли приблизиться к ним ещё. — Ребята! — выкрикнул я. — Я не могу! — Можешь, — твёрдо сказал Феликс, гладя мои бёдра. — Ты всё можешь. Чонин двигал вибратором, меняя ритм, то усиливая, то ослабляя давление. Минхо целовал мои губы, скулы, веки, шепча что-то нежное. Феликс массировал мои ступни — и этот контраст между адом внизу и раем наверху сводил с ума. — Я сейчас… — выдохнул я. — Я сейчас… — Нет, — Чонин убрал вибратор. — Ещё рано. — Чонин! — заорал я. — Не смей! — Смею, — он улыбнулся. — Сегодня ты — наш. Полностью. Они дали мне минуту передышки. Гладили, целовали, успокаивали. А потом Чонин снова включил вибратор — и всё повторилось. Я не знаю, сколько раз они доводили меня до грани и отступали. Время исчезло. Остались только ощущения — их руки, их губы, вибрация внутри, наполненность, пустота, снова наполненность. — Пожалуйста, — хрипел я. — Пожалуйста, дайте мне кончить. — Хорошо, — вдруг сказал Чонин. — Теперь можно. Минхо наклонился и поцеловал меня в губы — глубоко, отдавая всего себя. Феликс взял в рот мой член. Чонин включил вибратор на полную мощность. И я взорвался. Оргазм накрыл меня волной — нет, цунами. Я кричал в поцелуй Минхо, чувствуя, как тело выгибается дугой, как сжимается всё внутри, как из глаз текут слёзы от невыносимости удовольствия. Феликс глотал, не останавливаясь. Чонин не убирал вибратор, продлевая агонию. Когда всё закончилось, я висел на верёвках, мокрый, обессиленный, не способный даже дышать. — Развязывайте, — прошептал я. — Быстро. Они освободили меня, и я рухнул в их объятия, всё ещё дрожа от пережитого. — Тише, — Минхо гладил меня по спине. — Мы здесь. Мы с тобой. — Это было… — я замолчал, подбирая слова. — Слишком. — Плохо? — встревожился Феликс. — Хорошо, — я покачал головой. — Слишком хорошо. Я думал, умру. — Не умрёшь, — Чонин поцеловал меня в висок. — Мы не дадим. — Но близко к тому, — усмехнулся я. Мы лежали в обнимку, и я чувствовал, как по телу разливается та особенная истома, которая бывает только после идеального секса. Ни боли, ни усталости — только покой и благодарность. — Спасибо, — сказал я. — За лучший день рождения в жизни. — Это мы спасибо, — ответил Чонин. — За то, что ты есть. — За то, что ты наш, — добавил Минхо. — Навсегда, — закончил Феликс. Я закрыл глаза, чувствуя, как сон подкрадывается. Рядом дышали трое — мои, любимые, родные. За окнами тихо падал снег. А внутри было так тепло, так спокойно, так правильно. Самый лучший день рождения. Самые лучшие люди. Самая лучшая жизнь.Я проснулся один. Это было первое, что я осознал сквозь сонную пелену — в кровати только я, простыни сбиты, подушки разбросаны. Инстинктивно потянулся к тумбочке за телефоном, но вместо него наткнулся на сложенный лист бумаги. Записка. Первая. «Доброе утро, именинник! Мы ненадолго отлучились, но без тебя скучно. Выпей кофе (он на кухне, свежий), поешь (завтрак в духовке, разогрей) и иди в наш танцевальный зал. Там тебя ждёт первая подсказка. Целуем. Твои сумасшедшие» Я моргнул. Посмотрел на листок. Перечитал ещё раз. — Что за… — пробормотал я, но улыбка уже расползалась по лицу. Встал, накинул халат, спустился на кухню. Кофе был горячим, идеальной крепости, с молоком и корицей — так, как я люблю. В духовке ждала тарелка с круассанами, свежими ягодами и омлетом. Я ел, пил кофе и чувствовал себя героем квеста. Танцевальный зал встретил меня тишиной и солнечным светом, льющимся из огромных окон. На зеркальной стене маркером было написано: «Сделай разминку. 15 минут. Без читерства — мы проверим камеры. Потом загляни под пульт». Я усмехнулся и начал разминаться. Пятнадцать минут растяжки, плие, батманов — тело откликалось с благодарностью, мышцы просыпались, кровь разгонялась. Когда время вышло, я подошёл к пульту и заглянул под него. Конверт. Внутри — новая записка и фотография. На фото был наш сад — тот самый, который мы разбили за домом прошлым летом. А на обороте: «Иди в сад. Найди куст с белыми розами. Под ним — следующий ключ. P.S. Не забудь надеть что-то тёплое, на улице холодно». Я надел кофту, ботинки и вышел в сад. Снег поскрипывал под ногами, воздух был морозным, чистым, пьянящим. Белые розы — их было три куста. Я обошёл каждый, заглядывая под ветки. На третьем нашёл маленькую коробочку, завёрнутую в плёнку. Внутри — новая записка и странный ключ. Старинный, с витиеватой головкой, явно не от современных дверей. «Это ключ от сундука. Где сундук? Подсказка: там, где мы любим смотреть на звёзды». Я задумался. Где мы смотрим на звёзды? Вариантов было несколько — терраса, холм за домом, крыша… — Крыша, — сказал я вслух. Поднялся на лифте на последний этаж, потом по лестнице — на крышу. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился слабый свет. Я толкнул её и охренел. Вся крыша была превращена в сказку. Гирлянды, развешанные повсюду, мягко мерцали в утреннем полумраке. Пушистые пледы лежали на шезлонгах. Работал обогреватель, создавая островок тепла среди снега. А в центре стоял старинный сундук — такой, какие бывают только в фильмах про пиратов. Рядом с сундуком лежала записка: «Открывай. И не плачь, ладно? Хотя можешь. Мы не против». Я открыл сундук. Внутри были письма. Много писем — штук двадцать, наверное. Все в конвертах, с моим именем, написанные разными почерками. Я взял верхнее — от Феликса. «Джинни. Это письмо я пишу в тот момент, когда ты спишь, а мы сидим на кухне и придумываем этот квест. Ты такой красивый во сне — расслабленный, беззащитный, наш. Я смотрел на тебя и думал: как мне повезло. Из всех людей на земле я выбрал тебя. И ты выбрал меня. Это ли не чудо? Я хочу, чтобы ты знал: даже когда я был далеко, даже когда мы с Чонином сбежали, как последние идиоты — я думал о тебе. Каждую минуту. Ты был моим маяком, моим якорем, моей совестью. Я вернулся не потому, что мне было плохо без вас (хотя было, адски). Я вернулся потому, что понял — без тебя я не живу. Существую, но не живу. Спасибо, что принял нас обратно. Спасибо, что дал шанс. Спасибо, что ты есть. Твой Феликс» У меня защипало в глазах. Я отложил письмо и взял следующее — от Минхо. «Джинни. Я никогда не умел говорить красиво. Ты знаешь. Я молчаливый, неловкий, иногда кажусь холодным. Но когда я смотрю на тебя, внутри всё тает. Ты — единственный человек, рядом с которым я могу быть собой. Не идеальным айдолом, не сильным оппой, а просто Минхо — со своими страхами, сомнениями, слабостями. Ты лечишь меня одним своим присутствием. Когда ты рядом — мир становится правильным. Когда ты улыбаешься — я готов горы свернуть. Когда ты плачешь — я готов убивать. Я люблю тебя так, что иногда это пугает. Но я не хочу, чтобы это прошло. Никогда. Твой Минхо» Я уже не сдерживал слёз. Они текли по щекам, капали на письма, но мне было плевать. Я взял третье — от Чонина. «Хён. Ты знаешь, я не любитель сантиментов. Я вообще циничный засранец, как ты говоришь. Но с тобой… с тобой всё иначе. Когда мы познакомились, я думал: «Этот красивый мальчик слишком хорош для этого мира». А потом узнал тебя — и понял: этот красивый мальчик слишком хорош для меня. Ты чище, светлее, добрее, чем я заслуживаю. Ты научил меня быть уязвимым. Ты показал, что слабость — это не стыдно. Ты принял меня всего — с моими тараканами, с моей жёсткостью, с моим дурацким характером. Я уезжал, потому что боялся. Боялся, что не справлюсь с этой любовью. Что она сожрёт меня целиком. А потом понял — пусть жрёт. Потому что без неё я пустой. Спасибо, что ждал. Спасибо, что простил. Спасибо, что любишь. Твой Чонин» Я сидел на крыше, среди гирлянд и снега, и ревел в три ручья. В сундуке было ещё много писем — на каждый месяц, что мы были вместе, на каждый важный момент. Я не мог читать дальше — слишком мокро, слишком больно, слишком счастливо. — Вы охренели, — прошептал я в пустоту. — Просто охренели. Телефон завибрировал. Сообщение в общем чате: Феликс: «Нашёл?» Минхо: «Плачет?» Чонин: «Конечно плачет. Наш мальчик» Я: «Где вы, идиоты?» Феликс: «Внизу. Ждём тебя в гостиной» Я: «Я вас убью» Чонин: «Любовью?» Я: «Ненавистью» Минхо: «Он любит нас. Просто не хочет признавать» Я спустился в гостиную. Они сидели на диване втроём — с кофе, с улыбками, с такой любовью в глазах, что хотелось одновременно убить их и расцеловать. — Вы… — начал я и замолчал. Горло перехватило. — Иди сюда, — Минхо раскрыл объятия. Я шагнул. Рухнул на диван между ними, уткнулся лицом в плечо Чонина и зарыдал — уже без стеснения, в голос. — Тише, тише, — Феликс гладил меня по голове. — Мы здесь. — Я ненавижу вас, — всхлипывал я. — За такие сюрпризы убивать надо. — Но ты же любишь, — усмехнулся Чонин. — Люблю, — признал я. — Дурак. — Наш дурак, — Минхо поцеловал меня в висок. — Самый любимый, — добавил Феликс. — Навсегда, — закончил Чонин. Мы сидели в обнимку, и я чувствовал, как слёзы смешиваются со смехом, как внутри разливается то самое тепло, которое бывает только с ними. — Там ещё много писем, — сказал я. — Я не дочитал. — Читай потом, — ответил Чонин. — У тебя есть время. У нас есть время. Вся жизнь. — Вся жизнь, — повторил я. — Это много. — Мало, — покачал головой Минхо. — Нам всегда будет мало. — Тогда будем любить так, чтобы хватило, — улыбнулся Феликс. — Будем, — согласился я. За окнами падал снег. В гостиной горел камин. А мы сидели вчетвером и чувствовали, что этот момент — самый правильный из всех. Двадцать шесть лет. Любимый. Любящий. Счастливый. *** Три дня. Трое суток. Семьдесят два часа, которые должны были стать просто короткой передышкой — Минхо улетел в Сеул по срочным делам агентства, Феликс и Чонин сопровождали его, потому что «без нас он потеряется». Шутка, конечно. Но я остался один. Первый день прошел незаметно. Я танцевал, смотрел кино, разговаривал с ними по видео — всё как обычно. Ночь была тихой, но в пустой постели не хватало их тепла. Второй день стал труднее. Тишина давила на уши. Я поймал себя на том, что разговариваю вслух с пустотой, и это испугало. К вечеру мысли начали забираться в тёмные углы. Третий день стал адом. Это началось утром. Я сидел на террасе с кофе, смотрел на горы и вдруг понял — они там, в Сеуле. Без меня. И им хорошо. Феликс вчера прислал фото с Чаном — они обедали вместе, улыбались, выглядели счастливыми. Чонин записал сторис из студии — ставил танец для какой-то новой группы, глаза горели. Минхо звонил, но голос был уставшим, далёким. И я вдруг увидел это. Увидел так ясно, будто пелена упала с глаз. Им лучше без меня. Феликс — солнечный, открытый, любимый всеми. Он может быть с кем угодно, его примут везде. Ему не нужен этот горный плен, этот затворнический образ жизни, эти вечные «мы против всего мира». Ему нужен мир. Нужны люди, сцена, аплодисменты. Чонин — талантливый, амбициозный, рвущийся ввысь. Его приглашают лучшие хореографы Европы, его имя уже звучит в мировых кругах. Он заслуживает быть там, где его ценят по-настоящему, а не прятаться в швейцарских горах с двумя… нет, с тремя любовниками, которых общество никогда не примет. Минхо… Минхо другой. Минхо — моя скала. Мы с ним — два сапога пара. Два человека, которые выбрали тишину, уединение, друг друга. Нам не нужен мир. Нам нужен только наш дом. Но Феликс и Чонин — другие. — Они заслуживают большего, — сказал я вслух пустой террасе. — Чем я могу им дать. Сердце сжалось в комок. Я знал, что это правда. Знал уже давно, просто не хотел признавать. Они вернулись, да. Но вернулись ли они навсегда? Или просто потому, что чувствовали вину? Им двадцать с небольшим, у них вся жизнь впереди. А они тратят её на то, чтобы утешать меня, лечить мою депрессию, играть в «идеальную семью» там, где никакой семьи быть не может. — Отпусти, — прошептал я. — Просто отпусти. Легко сказать. К вечеру третьего дня я принял решение. Оно выгрызало душу, разрывало сердце на куски, но я знал — это правильно. Для них. Я сел писать письма. Самые трудные в моей жизни. Феликсу: «Мой солнечный. Ты всегда был светом. Но свет не может жить в темнице. А я — темница, прости. Я держу тебя здесь, в этих горах, в этой тишине, в этой любви, которая для тебя слишком мала. Ты заслуживаешь сцен, аплодисментов, мира. Ты заслуживаешь быть тем, кем родился — звездой. А я гашу твой свет. Отпускаю тебя. Лети. Пожалуйста. Только будь счастлив. Это всё, что мне нужно». Чонину: «Мой командир. Ты всегда вёл нас. Но пришло время вести себя. Твой талант слишком велик для этого убежища. Твои амбиции слишком сильны для этой тишины. Я видел, как горят твои глаза, когда ты говоришь о новых проектах. Здесь они гаснут. Не позволяй этому случиться. Иди. Твори. Становись тем, кем должен стать. А я буду смотреть издалека и гордиться. Всегда». Минхо я не писал. Минхо я скажу лично. Я лёг спать с опустошённой душой и мокрой подушкой. Решение было принято. Завтра я скажу им. Завтра отпущу. Утро наступило неожиданно. Я открыл глаза и понял, что что-то не так. Воздух был другим. Пахло иначе — острее, насыщеннее. Тело чувствовалось по-другому — легче, но в то же время полнее. Я сел на кровати и замер. В комнате, кроме меня, были трое. Минхо сидел в кресле у окна. Он был… другим. Крупнее, что ли. Шире в плечах, жёстче в линиях. От него исходила какая-то новая сила, почти физически ощутимая. Феликс стоял у двери. Тоже изменился — выше, мощнее, в его глазах горел тот самый огонь, который я видел только в редкие моменты страсти. Чонин лежал рядом со мной в кровати. И он… он был похож на меня. Тоньше, мягче, с влажными глазами, в которых плескалась тревога. — Что… — начал я и замер. Голос был мой. Но что-то в нём изменилось — появились новые нотки, мягче, глубже. — Джинни, — Минхо подошёл и сел на край кровати. — Не бойся. Всё хорошо. — Что происходит? — я смотрел на них и не узнавал. — Вы другие. Я другой. Что это? — Это чудо, — Феликс опустился рядом. — Настоящее чудо. — Какое чудо? — я чувствовал, как паника подступает. — Мы превратились в кого-то другого? — Не в кого-то, — Чонин прижался ко мне, и я почувствовал исходящий от него запах — сладковатый, притягательный, родной. — Мы стали теми, кем всегда были. Просто раньше не знали. — Омеги, альфы, — Минхо взял мою руку. — Мир изменился, Джинни. Пока ты спал. — Мир изменился? — я не верил своим ушам. — Как может мир измениться за одну ночь? — Не за одну ночь, — покачал головой Феликс. — Мы не знаем, как это произошло. Но вчера, в полночь, всё стало другим. Люди просыпались и чувствовали — кто они. Альфы, беты, омеги. Это случилось везде. Одновременно. — И мы… — я посмотрел на Чонина, на его тонкую шею, на то, как инстинктивно он тянулся ко мне. — Мы омеги? — Ты и Чонин — омеги, — кивнул Минхо. — Я и Феликс — альфы. — Но как… — я не мог собрать мысли в кучу. — Что это значит? — Это значит, — Чонин посмотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы, — что мы не должны расставаться. Никогда. — Что? — Твои письма, — Феликс достал из кармана сложенные листы. — Мы нашли их, когда вернулись. Прилетели рано утром, хотели сделать сюрприз. А нашли это. — Вы… вы прочитали? — я покраснел. — Прочитали, — Минхо сжал мою руку. — Идиот ты наш. Думал, что нам будет лучше без тебя? — Но это правда, — выдохнул я. — Вам нужен мир, сцена, признание. А я держу вас здесь… — Заткнись, — перебил Чонин. — Просто заткнись. Он поцеловал меня. В этом поцелуе было всё — его новая омежья нежность, его старая любовь, его обещание. — Ты наш, — сказал он, отрываясь. — Мы твои. И теперь это не просто слова. — Включи новости, — Феликс кивнул на телевизор. Я взял пульт, включил. На экране шла экстренная трансляция из Сеула. Диктор говорил взволнованно: «…историческое решение принято единогласно. Отныне закон признаёт новый тип семьи — «две семьи в одной», где могут состоять несколько альф и омег, связанных узами. Это признано на государственном уровне. Юридически закреплены права на имущество, наследование, медицинские решения для всех членов такой семьи…» Я смотрел на экран и не верил своим глазам. — Это… это правда? — Правда, — Минхо улыбнулся. — Мы теперь законные. — Все четверо, — добавил Феликс. — Навсегда, — закончил Чонин. Я переводил взгляд с одного на другого. Мои альфы — сильные, надёжные, любящие. Мой омега — нежный, родной, такой же, как я. — Но я же написал… — начал я. — Забудь, — перебил Минхо. — То, что ты написал — от страха, от любви, от желания нам добра. Но нам не нужно добра без тебя. — Мы пробовали жить без вас, — Чонин покачал головой. — Не получилось. И теперь, когда мир наконец признал, что мы имеем право быть вместе, ты хочешь нас отпустить? — Я не хочу, — слёзы снова потекли по щекам. — Я просто думал, что так правильно. — Правильно — это когда все счастливы, — Феликс обнял меня. — А мы счастливы только вместе. — Все четверо, — подтвердил Минхо. — Навсегда, — эхом отозвался Чонин. Мы сидели в кровати, обнявшись, и я чувствовал, как в груди разливается тепло. То самое, которое бывает только с ними. — Значит, — я всхлипнул, — мы теперь официально семья? — Официально, — кивнул Минхо. — На государственном уровне, — добавил Феликс. — Две семьи в одной, — улыбнулся Чонин. — И что это значит? — спросил я. — Это значит, — Минхо взял моё лицо в ладони, — что мы можем жить, не прячась. Что наши отношения признаны законом. Что никто не посмеет сказать, что мы неправильные. — Что мы можем завести детей, — тихо добавил Феликс. — Если захотим. — Что мы можем состариться вместе, — продолжил Чонин. — И это будет законно. — Что мы можем просто быть, — закончил Минхо. — И это достаточно. Я смотрел на них и чувствовал, как разрывается последняя ниточка страха, которая держала меня все эти годы. — Я люблю вас, — сказал я. — Так сильно, что иногда задыхаюсь. — Мы знаем, — ответили они. — И мы тебя, — добавил Чонин. — Всегда, — кивнул Феликс. — Навсегда, — закончил Минхо. За окнами вставало солнце над Альпами. В комнате пахло любовью — новой, старой, вечной. А мы сидели вчетвером и знали — теперь всё будет по-другому. Потому что мир изменился. Но главное — изменились мы. Стали теми, кем всегда были. Семьёй.Первое, что я почувствовал — жар. Он пришёл неожиданно, как удар под дых. Ещё секунду назад я сидел в кровати, обнимая Чонина, слушая их голоса, чувствуя себя почти счастливым. А в следующую — внутри будто включили печку на полную мощность. — Джинни? — голос Минхо донёсся будто издалека. — Ты чего покраснел? — Жарко, — выдохнул я, пытаясь скинуть одеяло. — Очень жарко. Но жар шёл не снаружи. Он поднимался изнутри, из самой глубины тела, растекался по венам, плавил кости, превращал мышцы в текучий мёд. — Охренеть, — Феликс принюхался, и его зрачки расширились. — Джинни, у тебя течка. — Что? — я попытался встать, но ноги подкосились, и я рухнул обратно на подушки. — Не может быть. Только что всё было нормально. — Организм адаптируется, — Чонин прижался ко мне, и я почувствовал его запах — сладкий, омежий, такой родной. — Наверное, это только начинается. — Чонин, — Минхо вдруг напрягся. — Отойди от него. — Что? Почему? — Отойди, быстро. Чонин отодвинулся, и я почувствовал потерю — его тепло, его запах, его присутствие исчезли, и мне стало физически больно. — Не уходи, — выдохнул я, протягивая к нему руки. — Джинни, я рядом, — Чонин взял меня за руку, но Минхо перехватил его запястье. — Скажи мне, что ты чувствуешь, — потребовал Минхо, глядя на Чонина. — Сейчас. — Что? — Чонин растерялся. — Я… я не знаю. Волнение. Страх за Джинни. Желание быть рядом. — А ещё? — Ещё… — Чонин замолчал, прислушиваясь к себе. — Ещё я чувствую… голод. Необычный. И силу. Много силы. Минхо и Феликс переглянулись. — Чонин, — Феликс подошёл ближе. — Ты уверен, что ты омега? — Мой запах говорит, что омега, — Чонин пожал плечами. — Я чувствую себя… мягче, что ли. Но… — Что «но»? — Но когда Джинни началась течка, — Чонин посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то новое, — я захотел его. Не как омега омегу. Как… Он замолчал, не в силах подобрать слова. — Как альфа? — подсказал Минхо. — Я не знаю, — Чонин покачал головой. — Я запутался. Я тем временем тонул в жару. Тело горело, кожа стала невероятно чувствительной — каждое прикосновение простыни отдавалось дрожью. Между ног разливалась влажность, тянущая, навязчивая, требующая. — Ребята, — выдохнул я. — Мне плохо. Или хорошо. Я не понимаю. — Течка, — Минхо мгновенно оказался рядом. — Первая течка. Организм не знает, как реагировать. — Помогите, — я вцепился в него. — Пожалуйста. Феликс прилёг с другой стороны, и его альфа-запах ударил в голову, заставляя выгибаться. Мой омежий инстинкт требовал: «Ближе, ещё ближе, отдайся им». — Чонин, — позвал Минхо. — Иди сюда. Но будь осторожен. Слушай себя. Чонин приблизился, и я вдохнул его запах. Сладкий, омежий… но под ним чувствовалось что-то ещё. Что-то терпкое, мощное, доминантное. — Ты пахнешь по-другому, — выдохнул я, прижимаясь к нему. — Как? — спросил он. — И омегой, и альфой, — ответил за меня Минхо. — Одновременно. — Так бывает? — Чонин растерянно посмотрел на него. — Раньше не бывало, — Феликс покачал головой. — Но раньше и мира такого не было. — Капец, — выдохнул Чонин. — Я гибрид, что ли? — Похоже на то, — Минхо уже расстёгивал мою рубашку, оголяя пылающую кожу. — Но сейчас не до выяснений. Джинни нужна помощь. Они раздевали меня медленно, бережно, но каждое прикосновение посылало разряды по телу. Когда ткань соскользнула с плеч, я застонал — воздух коснулся кожи, и это было почти слишком. — Тише, тише, — Феликс целовал моё лицо, шею, ключицы. — Мы здесь. Мы поможем. Минхо стянул с меня штаны и замер. — Господи, Джинни, — выдохнул он. — Ты такой мокрый. Я посмотрел вниз и увидел — бёдра блестели от выделений, член стоял каменный, а между ног всё горело и пульсировало. — Пожалуйста, — выдохнул я. — Я не выдержу. — Выдержишь, — Минхо наклонился и лизнул мою разгорячённую кожу на внутренней стороне бедра. Я закричал. Это было слишком — его язык, горячий и влажный, на такой чувствительной коже. Он лизал медленно, подбираясь всё ближе к тому месту, которое требовало внимания, но не касаясь. — Минхо, — взмолился я. — Пожалуйста, не мучай. — Я не мучу, — он поднял голову, и его глаза горели альфа-огнём. — Я готовлю тебя. Первая течка должна быть правильной. Феликс тем временем целовал мою грудь, спускаясь всё ниже. Его губы касались сосков, живота, дорожки волос ниже пупка. Чонин стоял рядом, не решаясь прикоснуться, и я видел борьбу в его глазах — омежья нежность боролась с альфа-инстинктом. — Чонин, — позвал я, протягивая руку. — Иди сюда. Не бойся. — Я не знаю, кто я сейчас, — признался он. — Боюсь сделать тебе больно. — Ты никогда не делал мне больно, — я покачал головой. — Только хорошо. Всегда только хорошо. Он шагнул ко мне, и когда его губы коснулись моих, я почувствовал разницу. В этом поцелуе была не только нежность омеги — в нём была сила, напор, желание обладать. — Ты альфа, — выдохнул я в его губы. — И омега, — ответил он. — Кажется, я и то, и другое. — Идеально, — прошептал я. — Ты идеален. Минхо тем временем добрался до цели. Его язык коснулся моего входа, и я выгнулся дугой, вцепившись в волосы Чонина. Это было невероятно — горячий, влажный, настойчивый язык проникал в меня, раздвигал, готовил. — Минхо, — простонал я. — Я сейчас… — Нет, — он отстранился. — Не сейчас. Мы только начали. — Я ненавижу тебя, — выдохнул я. — Любишь, — усмехнулся он. Феликс поднял мои ноги, разводя их шире, и я почувствовал, как его член касается моих ягодиц. Большой, горячий, пульсирующий. — Можно? — спросил он, глядя в глаза. — Да, — выдохнул я. — Пожалуйста. Он вошёл медленно, плавно, заполняя меня до краёв. Я застонал, запрокинув голову, чувствуя, как каждое движение отзывается во всём теле. Мой омежий организм принимал его идеально — влажно, горячо, жадно. — Хорошо? — спросил он, замирая. — Лучше, — выдохнул я. — Двигайся. Он двигался — медленно, глубоко, сводя с ума. Каждый толчок посылал волны удовольствия по позвоночнику. Я сжимал простыни, кусал губы, пытаясь не закричать слишком рано. Чонин наклонился и поцеловал меня — долго, глубоко, отдавая всего себя. В этом поцелуе смешались альфа и омега, нежность и сила, любовь и страсть. Минхо тем временем гладил мой член, дразня, не давая кончить. Я метался между этими ощущениями, не зная, на чём сосредоточиться. — Пожалуйста, — выдохнул я. — Я не выдержу. — Выдержишь, — твёрдо сказал Чонин, и в его голосе впервые прозвучала та самая альфа-нотка. — Ты сильный. — А ты, — я посмотрел на него, — кто ты теперь? — Я ваш, — ответил он. — Этого достаточно. Феликс ускорился, и я почувствовал, как приближается оргазм. Но в этот раз он был другим — не просто вспышкой, а волной, которая поднималась откуда-то из глубины, захватывая всё тело. — Сейчас, — выдохнул я. — Сейчас… — Да, — Минхо усилил движения рукой. Я кончил с криком, выгибаясь, чувствуя, как удовольствие разрывает каждую клетку. Феликс кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею. Я чувствовал, как его тепло разливается внутри, и это было правильно. Идеально. Но течка не закончилась. Она только начиналась. — Ещё, — выдохнул я, когда Феликс вышел. — Мне нужно ещё. — Знаем, — Минхо поменялся с Феликсом местами. — Мы не оставим тебя. Он вошёл в меня — и это было по-другому. Глубже, медленнее, разрушительнее. Каждое его движение отдавалось во всём теле, заставляя дрожать, стонать, просить. — Минхо, — выдыхал я. — Минхо, пожалуйста… — Что — пожалуйста? — его голос был низким, хриплым. — Быстрее? Глубже? Чего ты хочешь? — Тебя, — ответил я. — Всего тебя. — Ты получишь, — пообещал он. Он брал меня долго, неспешно, сводя с ума своей основательностью. Феликс целовал мои плечи, грудь, живот. Чонин держал за руку, глядя в глаза, и в его взгляде было столько любви, что я почти задыхался. Второй оргазм накрыл волной, смывая остатки сознания. Я кончал, чувствуя, как Минхо заполняет меня, как их тепло окружает со всех сторон, как любовь становится физически ощутимой. — Я люблю вас, — прошептал я, проваливаясь в темноту. — И мы тебя, — донеслось откуда-то издалека. Я очнулся через час. Тело было ватным, но жар немного спал — до терпимого уровня. — Очнулся? — Чонин сидел рядом, гладя мои волосы. — Ага, — я улыбнулся. — Ты как? — Странно, — признался он. — Я до сих пор не понимаю, кто я. — Ты тот, кого мы любим, — ответил я. — Остальное неважно. — А если я опасен? Если моя альфа-часть возьмёт верх и я сделаю что-то плохое? — Ты никогда не сделаешь плохого, — я покачал головой. — Потому что ты — это ты. А ты хороший. Он улыбнулся — той улыбкой, которая всегда делала его Чонином, независимо от того, омега он или альфа. — Спасибо, — сказал он. — За что? — Что принимаешь меня любым. — Ты мой, — ответил я. — Любой. Из душа доносился шум воды — Минхо и Феликс мылись, давая нам время побыть вдвоём. Я чувствовал, как течка снова поднимается, требуя продолжения. — Чонин, — позвал я. — М? — Я хочу тебя. Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — борьба между омежьей нежностью и альфа-желанием. — Ты уверен? — спросил он. — Я не знаю, как это будет. — Неважно, — я потянул его к себе. — Важно, что это ты. Он разделся медленно, будто давая мне время передумать. Но я не передумал. Я хотел его — всего, любого, настоящего. Когда он лёг сверху, я почувствовал разницу. Его тело было таким же, но движения — другие. Увереннее, напористее. — Скажи, если будет больно, — попросил он. — Не будет, — пообещал я. Он вошёл в меня медленно, осторожно, будто пробуя. Я выдохнул, принимая его. Это было по-другому — не как с Минхо, не как с Феликсом. Это был Чонин — его ритм, его глубина, его любовь. — Хорошо? — спросил он, замирая. — Идеально, — ответил я. Он двигался во мне, и я чувствовал, как в нём борются две сущности. То он был нежным, почти омежьи заботливым, то напористым, по-альфачьи требовательным. И это слияние сводило с ума. — Чонин, — выдохнул я. — Ты такой… — Какой? — Разный, — я улыбнулся. — И этим прекрасный. Он наклонился поцеловать меня — и в этот момент я почувствовал, как его альфа-клыки касаются моей шеи. Не прокусывая, просто касаясь. — Можно? — спросил он хрипло. — Да, — выдохнул я. Он укусил — не сильно, ровно настолько, чтобы отметить. И в этот момент я почувствовал, как по телу разливается что-то новое. Связь. Узы. Невидимая нить, связавшая нас навсегда. Я кончил от этого ощущения — просто от его укуса, от того, как его альфа-омежья сущность соединялась с моей омежьей. Чонин кончил следом, сжимая меня в объятиях. — Что это было? — выдохнул я, когда смог говорить. — Узы, — ответил он. — Я связал нас. — Но ты же не альфа полностью… — Я не знаю, кто я, — он покачал головой. — Но я знаю одно — ты мой. И я твой. Навсегда. Из ванной вышли Минхо и Феликс. Увидели нас, переглянулись, улыбнулись. — Узы? — спросил Минхо. — Узы, — кивнул Чонин. — Тогда наша очередь, — Феликс подмигнул мне. Течка продолжалась. Они брали меня по очереди, вместе, снова по очереди. Чонин метался между ролями, то будучи нежным, то доминантным, и каждое его прикосновение было откровением. К утру я лежал обессиленный, но счастливый. Вокруг меня спали трое — мои альфы, мой омега-гибрид, моя семья. — Ты как? — прошептал Чонин, единственный, кто не спал. — Живой, — улыбнулся я. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю, — ответил я. — И я тебя. Любого. — Любого, — повторил он. — Какое хорошее слово. — Очень, — согласился я. За окнами вставало солнце над Альпами. В комнате пахло любовью, сексом, счастьем. А мы лежали вчетвером и знали — теперь всё будет по-другому. Потому что мир изменился. Потому что мы изменились. Потому что Чонин оказался чудом — и омегой, и альфой одновременно. Нашим чудом. Рассвет над Альпами разгорался медленно, будто сама природа не торопилась нарушать ту благословенную тишину, что воцарилась в нашей спальне. Золотистые лучи просачивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стенах причудливые узоры, и в этом мягком свете я мог разглядеть их — троих, ради которых моё сердце научилось биться иначе. Минхо спал, разметавшись на своей половине кровати, и даже во сне его рука была протянута ко мне, будто он боялся, что я могу исчезнуть, раствориться в утреннем тумане за окном. Его альфа-сущность, проявившаяся так явно после изменения мира, делала его черты острее, решительнее, но сейчас, в безмятежности сна, я видел того же Минхо, что когда-то заставил меня замолчать салфеткой в кафе — моего якоря, моей тихой гавани, моего самого надёжного пристанища. Феликс прижимался к его спине, уткнувшись носом между лопаток, и даже во сне на его губах блуждала улыбка. Он всегда был нашим солнцем, а теперь, став альфой, приобрёл какую-то новую глубину — его свет перестал быть просто тёплым, он стал согревающим изнутри, проникающим в самые потаённые уголки души. Я смотрел на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на расслабленные черты лица и думал о том, как много ему пришлось пережить, чтобы вернуться к нам, чтобы снова стать собой — собой настоящим, собой нашим. Чонин лежал рядом со мной, и я чувствовал каждое его дыхание, каждое движение ресниц. Вчерашняя ночь изменила всё — не только мир вокруг, но и нас самих, и Чонина особенно. Его омежий запах, сладкий и манящий, теперь переплетался с чем-то терпким, доминантным, альфа-властным, создавая совершенно уникальную симфонию, от которой у меня кружилась голова. Я осторожно коснулся его щеки, и он открыл глаза — мгновенно, будто и не спал вовсе. — Ты не спишь? — прошептал он, и его голос, низкий и глубокий, разнёсся в утренней тишине, нарушая её благословенно-нежным образом. — Смотрю на вас, — ответил я так же тихо, боясь разбудить остальных. — Всё никак не могу поверить, что это правда. — Что именно? — он приподнялся на локте, и его взгляд, в котором смешались забота и собственничество, скользнул по моему лицу. — Что вы здесь. Что мы вместе. Что мир наконец-то разрешил нам быть теми, кто мы есть, — я говорил и чувствовал, как к горлу подступает комок. — Что ты — это ты. Такой удивительный, что даже природа не смогла определить тебя в рамки. Чонин улыбнулся — той своей улыбкой, которая всегда казалась мне слишком взрослой для его возраста, но сейчас в ней было что-то новое, какая-то мудрая принятость себя настоящего. — Знаешь, — начал он, переплетая свои пальцы с моими, — когда я вчера почувствовал твою течку, внутри что-то переключилось. Я всегда знал себя как омегу, чувствовал это на интуитивном уровне, но в тот момент… во мне проснулось что-то ещё. Что-то, что требовало защищать тебя, обладать тобой, сделать тебя своим. — Ты и сделал, — я коснулся шеи, где ещё горел его укус. — Я чувствую эту связь. Она пульсирует внутри, как второе сердце. — И я чувствую, — он наклонился и поцеловал место укуса, отчего по моему телу пробежала дрожь. — Я чувствую тебя постоянно. Твой страх, твою радость, твою любовь. Это… это невероятно. — А что ты чувствуешь сейчас? — спросил я, глядя в его глаза, в которых отражался рассвет. — Ты боишься, — ответил он без колебаний. — Не за себя. За нас. Ты думаешь, что твоё решение отпустить нас вчера было правильным, и теперь мучаешься от того, что мы остались. Я замер, поражённый точностью его слов. Мои страхи, мои сомнения — всё было открыто перед ним, как раскрытая книга. — Прости, — выдохнул я. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал эту боль. Я должен был… — Замолчи, — перебил он, но не грубо, а с той нежностью, которая делала его уникальным — омежьей заботой, пропущенной через альфа-силу. — Ты должен был только одно — быть с нами. И ты здесь. Всё остальное — просто мысли, просто страхи, просто тени на стене. — Но я правда думал, что так будет лучше, — признался я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Феликс заслуживает сцен, аплодисментов, всего мира у ног. Ты заслуживаешь признания, славы, возможности творить без оглядки. А я держу вас здесь, в этих горах, вдали от всего… — Послушай меня, — Чонин взял моё лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Я объездил пол-Европы, пока мы были врозь. Я работал с лучшими хореографами, ставил танцы в Париже и Берлине, меня приглашали в театры, о которых другие могут только мечтать. И знаешь, что я чувствовал всё это время? — Что? — выдохнул я. — Пустоту, — ответил он просто. — Огромную, ледяную пустоту внутри. Я мог ставить гениальные танцы, получать овации, но каждую ночь, ложась спать в одиночестве, я чувствовал, как эта пустота разрастается, пожирая меня изнутри. Потому что не с кем было разделить этот успех. Не с кем было проснуться утром. Не с кем было просто молчать, глядя на закат. Слёзы всё-таки потекли по моим щекам, и Чонин стёр их большими пальцами, бережно, будто я был самым хрупким сокровищем в мире. — А Феликс? — прошептал я. — Он тоже? — Феликс, — раздался сонный голос со стороны Минхо, — Феликс чуть не спился в этом своём успехе. Мы обернулись. Феликс открыл глаза и смотрел на нас с той особенной улыбкой, в которой смешались нежность и грусть. — Не спился, — поправил он, потягиваясь. — Просто… искал тепло не в тех местах. Думал, что если буду окружён людьми, если буду нужен тысячам фанатов, если буду купаться в их любви — это заполнит пустоту. Но каждое утро я просыпался и понимал: мне нужен только один человек. Точнее, трое. Минхо сел в кровати, проведя рукой по лицу, прогоняя остатки сна. — Знаете, — начал он, и его голос, всегда немного хриплый по утрам, звучал особенно проникновенно, — я никогда не умел говорить красиво. Не умел подбирать слова, чтобы выразить то, что внутри. Но когда я был в Сеуле без вас, я понял одну вещь. — Какую? — спросил я. — Что дом — это не место, — он посмотрел на меня, и в его глазах было столько любви, что у меня перехватило дыхание. — Дом — это люди. И мой дом — вы. Где бы вы ни были, там мой дом. Даже если это швейцарские горы, где снег идёт полгода. Даже если это крошечная квартира в Сеуле. Даже если это палатка посреди пустыни. Главное — чтобы вы были рядом. — Минхо… — выдохнул я, чувствуя, как новые слёзы наворачиваются на глаза. — И ещё, — продолжил он, не давая мне договорить. — Ты думаешь, что мы заслуживаем большего, чем эта жизнь. Но ты не понимаешь самого главного. — Чего? — Мы уже получили большее, — ответил он просто. — Мы получили друг друга. А большего и не надо. Тишина повисла в комнате, наполненная светом наступающего утра и той особенной атмосферой, которая бывает только в моменты абсолютной, ничем не замутнённой правды. — Я такой идиот, — выдохнул я сквозь слёзы, но сквозь них пробивалась улыбка. — Такой идиот, что хотел отказаться от этого счастья. — Идиот, — согласился Чонин, целуя мои мокрые щёки. — Но наш идиот. — Самый любимый, — добавил Феликс, перебираясь ближе и прижимаясь с другой стороны. — Навсегда, — закончил Минхо, накрывая нас всех своей рукой, будто благословляя этот момент. Мы лежали вчетвером, сплетённые в один неразрывный узел, и я чувствовал, как через их прикосновения, через их дыхание, через их любовь в меня вливается сила. Сила быть собой. Сила принимать себя любого. Сила верить, что мы справимся со всем, что приготовит нам жизнь. — Чонин, — позвал я тихо. — М? — Расскажи, что ты чувствуешь сейчас. Всё. Не скрывай. Он задумался на мгновение, собирая ощущения в слова. — Я чувствую вас, — начал он медленно. — Всех троих. Как будто внутри меня поселились три источника света. Минхо — как тёплый, ровный огонь в камине, надёжный и постоянный. Феликс — как солнечный зайчик, который прыгает по стенам и заставляет улыбаться даже в самые тёмные дни. А ты, Джинни… Он замолчал, подбирая слова. — Ты как северное сияние, — сказал наконец. — Ты можешь быть разным — зелёным и синим, фиолетовым и розовым. Ты можешь танцевать в небе, заставляя всех замирать от красоты. Но когда ты исчезаешь, становится темно и холодно. И ты всегда возвращаешься — не потому что должен, а потому что это твоя природа. — Красиво, — выдохнул Феликс. — Очень красиво. — А ещё, — продолжил Чонин, — я чувствую внутри эту странную двойственность. Моя омежья часть хочет заботиться о вас, обнимать, лечить, создавать уют. А альфа-часть хочет защищать, обладать, быть вашим щитом от всего мира. И иногда они борются, и от этого внутри штормит. — Но это же прекрасно, — я повернулся к нему, заглядывая в глаза. — Ты можешь быть для нас всем. И заботливым омегой, и сильным альфой. Ты — наш универсальный солдат. Чонин рассмеялся — тем смехом, который я так любил, искренним, заразительным, очищающим. — Универсальный солдат, — повторил он. — Звучит как название фильма. — Или порно, — хмыкнул Феликс, и мы все засмеялись. Смех разрядил напряжение, сделав утро ещё светлее, ещё теплее, ещё правильнее. Мы лежали, переговариваясь ни о чём и обо всём одновременно, и это было так ценно — просто быть, просто говорить, просто дышать одним воздухом. — Знаете, — сказал Минхо, когда смех утих, — кажется, впервые за долгое время я чувствую, что всё будет хорошо. Не просто «нормально», не просто «сносно», а именно хорошо. По-настоящему. — Потому что теперь у нас есть будущее, — кивнул Феликс. — Легальное будущее. Мы можем планировать, строить, мечтать — и знать, что никто не отнимет это право. — И что ты хочешь построить? — спросил я. — Дом, — ответил он без колебаний. — Настоящий дом. Не отель, не убежище, а именно дом. Где будет сад, где будут бегать собаки, где на веранде будет стоять кресло-качалка для каждого из нас. — И дети, — тихо добавил Чонин, и мы все замерли. — Дети? — переспросил Минхо. — А почему нет? — Чонин пожал плечами, но в его глазах горел огонь. — Теперь это законно. Теперь мы можем. Я могу носить, Джинни может носить… Представляете? Маленькие существа, в которых будет частичка каждого из нас. Я представил. И от этой картины внутри разлилось такое тепло, что захватило дух. — Это… это возможно? — спросил я, боясь поверить. — Всё возможно, — ответил Феликс. — Теперь — всё. Мы молчали, переваривая эту мысль. Дети. Наши общие дети. Маленькие создания, которые будут расти в любви, окружённые заботой четырёх родителей. Которые никогда не узнают, что такое одиночество, страх, неуверенность в завтрашнем дне. — Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, — выдохнул я. — Это правда, — твёрдо сказал Минхо. — И мы сделаем всё, чтобы так и было. Утро перетекало в день, и мы наконец поднялись с кровати. Завтракали все вместе, сидя на кухне, залитой солнцем, и это был самый обычный завтрак — кофе, тосты, яйца, лёгкая болтовня ни о чём. Но в этой обычности было столько счастья, что я почти задыхался. — Джинни, — позвал Чонин, когда мы допивали кофе. — Пойдём со мной. — Куда? — В танцевальный зал. Хочу кое-что показать. Мы оставили Минхо и Феликса мыть посуду (под их ворчание, что мы сбегаем от обязанностей) и поднялись наверх. Танцевальный зал встретил нас тишиной и огромными зеркалами, в которых отражались мы двое — омега и загадочный гибрид, связанные не только любовью, но и теми самыми узами, что пульсировали у меня на шее. — Смотри, — Чонин включил музыку — медленную, тягучую, полную скрытого смысла. И начал танцевать. Я смотрел и не верил своим глазам. В его движениях было всё — и омежья плавность, и альфа-сила, и что-то совершенно новое, что-то, что могло родиться только на стыке этих двух сущностей. Он был прекрасен в своей уникальности, в своей невозможности быть втиснутым в рамки. — Присоединяйся, — позвал он, протягивая руку. Я шагнул в круг его света, и мы затанцевали вдвоём. Наши тела говорили на языке, понятном только нам — языке прикосновений, взглядов, дыхания. Мы танцевали нашу любовь, нашу боль, наше прощение, наше будущее. — Ты знаешь, — выдохнул Чонин, когда музыка стихла, и мы замерли в объятиях друг друга, — я боялся, что моя двойственность сделает меня чужим для вас. Что вы не примете эту… странность. — Глупый, — я поцеловал его в висок. — Твоя «странность» — это самое прекрасное, что случилось с нами. Ты — наше чудо. Наше доказательство, что любовь не знает границ, не признаёт рамок, не вписывается в клетки. — Джинни… — его голос дрогнул. — Ты альфа? Ты омега? — я покачал головой. — Ты Чонин. Тот, кто держал нас на плаву, когда мы тонули. Тот, кто вернулся, хотя боялся, что не примут. Тот, кто связал меня с собой узами, даже не будучи до конца уверенным в своей природе. Ты — это ты. И этого достаточно. Более чем достаточно. Он заплакал — тихо, по-омежьи нежно, пряча лицо у меня на плече. Я гладил его по голове, по спине, чувствуя, как дрожит его тело, и понимал — это слёзы облегчения. Слёзы принятия. Слёзы освобождения. — Я люблю тебя, — прошептал он мне в шею. — Так сильно, что иногда страшно. — Не бойся, — ответил я. — Я здесь. Мы все здесь. И никуда не денемся. В дверях появились Минхо и Феликс — услышали, наверное, или просто почувствовали. Подошли, обняли нас двоих, и мы стояли вчетвером в пустом танцевальном зале, под мягким светом альпийского солнца, и это было так правильно, так идеально, так вечно. — Знаете, — сказал Феликс, нарушая тишину. — Кажется, я понял, что такое счастье. — И что же? — спросил Минхо. — Это не когда у тебя всё есть, — ответил он. — Это когда тебе ничего не нужно, кроме тех, кто рядом. — Мудро, — усмехнулся Чонин сквозь слёзы. — Я вообще мудрый, — фыркнул Феликс. — Просто вы не цените. Мы рассмеялись, и этот смех разнёсся по пустому залу, отражаясь от стен, умножаясь, становясь частью этого дома, этой жизни, этой любви. — Давайте обещание, — предложил я, когда смех утих. — Какое? — Что бы ни случилось, — я посмотрел на каждого, — мы всегда будем помнить этот момент. Это утро. Это чувство. Чтобы, если снова начнём тонуть, было за что зацепиться. — Обещаем, — ответили они хором. И это слово прозвучало как клятва. Как обет. Как начало новой главы — той, где мы наконец-то научились быть счастливыми. Просто быть.Прошла неделя с того утра, когда мир изменился навсегда. Неделя, наполненная открытиями, удивлением и той особенной нежностью, которая теперь пропитывала каждый наш день. Мы привыкали к новой реальности — к тому, что Чонин носит в себе две сущности, к тому, что запахи стали ярче, чувства острее, связь между нами — почти физически ощутимой. Но самое удивительное открытие ждало меня впереди. Это случилось во вторник, когда Феликс, помогая мне передвигать тяжёлый комод в гостиной, неловко порезался о торчащий гвоздь. Рана была глубокой — кровь хлынула так сильно, что я вскрикнул, бросаясь к нему. — Боже, Феликс, — я схватил его руку, прижимая к ране чистое полотенце. — Нужно в больницу, это слишком глубоко. — Ничего страшного, — попытался улыбнуться он, но было видно, что ему больно. — Заживёт. — Не заживёт, тут швы нужны, — Чонин уже надевал куртку. — Я заведу машину. — Подождите, — остановил его Минхо, глядя на меня с каким-то странным выражением. — Посмотрите на Джинни. Я и сам не заметил, как мои руки, прижимающие полотенце к ране, начали светиться. Слабое золотистое сияние исходило от ладоней, и там, где кожа касалась кожи, кровь останавливалась, края раны стягивались, розовея на глазах. — Что за… — выдохнул Феликс, глядя на свою руку. Я отдёрнул ладони, но было поздно — сияние исчезло, оставив после себя чистую, почти зажившую кожу. Тонкий розовый шрам напоминал о том, что рана вообще была. — Джинни, — Минхо подошёл ближе, осторожно касаясь моего лица. — Ты это сделал. — Я? — я смотрел на свои руки, не веря. — Я не знал. Я просто… я хотел, чтобы ему стало лучше. — Ты вылечил его, — Чонин сбросил куртку и подошёл к нам. — Сила, которая была у тебя раньше, усилилась. — Сила? — я покачал головой. — Какая сила? Я не маг, не целитель… — Ты всегда лечил нас, — Феликс сжал мою руку здоровой (уже здоровой!) ладонью. — Помнишь Кубу? Мою депрессию? Ты лечил нас своим теплом, своей заботой, своей любовью. А теперь… — Теперь это стало реальным, — закончил Чонин. — Буквально. Я смотрел на свои руки, обычные человеческие руки, и не мог поверить. Неужели это правда? Неужели во мне действительно есть такая сила? — Надо проверить, — решительно сказал Минхо. — Но осторожно. Чонин, принеси нож. — Что? — я отшатнулся. — Нет! Никаких ножей! — Не бойся, — Минхо улыбнулся той улыбкой, которой успокаивал меня в самые трудные моменты. — Мы будем аккуратны. Просто небольшой порез, чтобы понять, на что ты способен. — Я не хочу вас ранить, — прошептал я. — Даже для проверки. — Тогда я сам, — Феликс взял у Чонина небольшой кухонный нож и, не давая мне опомниться, полоснул по пальцу. — Феликс! — закричал я, бросаясь к нему. Кровь выступила яркой каплей, и я, повинуясь инстинкту, схватил его за руку. Сияние вспыхнуло мгновенно, сильнее, чем в первый раз, и на моих глазах порез затянулся, исчез, будто его никогда не было. — Охренеть, — выдохнул Чонин. — Это невероятно, — Минхо смотрел на меня с благоговением. — Джинни, — Феликс поднял на меня сияющие глаза. — Ты — чудо. Настоящее чудо. Я опустился на пол, чувствуя, как ноги подкашиваются. Слишком много откровений за одну неделю. Слишком много чудес. Сначала новая реальность, потом природа Чонина, теперь это… — Тише, тише, — Минхо опустился рядом, обнимая меня. — Дыши. Мы рядом. — Я не понимаю, — прошептал я, уткнувшись лицом в его плечо. — Почему я? Почему у меня появилась такая сила? — Может быть, не появилась, — задумчиво сказал Чонин, садясь напротив. — Может быть, она всегда была. Просто раньше мир не позволял ей проявиться. — Что ты имеешь в виду? — Мы всегда знали, что ты особенный, — продолжил Чонин. — Помнишь, как ты лечил нас словами, взглядами, прикосновениями? Твоя любовь всегда была целебной. А теперь, когда мир изменился, когда альфы и омеги стали реальностью, эта твоя способность обрела физическую форму. — Как моя двойственность, — кивнул Феликс. — Она всегда была во мне, просто спала. А теперь проснулась. — Значит, я всегда мог… — я посмотрел на свои руки. — Ты всегда лечил, — подтвердил Минхо. — Просто теперь это видно. Эксперименты продолжились. Осторожно, шаг за шагом, мы проверяли границы моей новой силы. Маленькие порезы заживали мгновенно. Синяки исчезали под моими руками за минуту. Даже старая травма Чонина — растяжение, полученное на репетиции год назад, — перестала напоминать о себе после того, как я подержал ладони на его лодыжке. — Это невероятно, — повторял он, прыгая на ноге, которая раньше ныла при каждой нагрузке. — Совсем не болит. Как будто и не было. — Но это не всё, — задумчиво сказал Феликс. — Джинни, попробуй вылечить что-то серьёзнее. — Что, например? — Например… — он замялся. — У Минхо шрам на спине. Помнишь, с той аварии? Я помнил. Тот ужасный день, когда Минхо попал в небольшую аварию на съёмках — машина, каскадёрский трюк, что-то пошло не так. Шрам остался на всю жизнь — длинный, неровный, напоминание о том, как близко мы были к потере. — Минхо, можно? — спросил я. Он молча снял футболку и повернулся спиной. Шрам был на месте — белесый, грубый, старый. — Я попробую, — выдохнул я, прикасаясь ладонями к его коже. Я закрыл глаза и сосредоточился. Внутри поднялась волна тепла — знакомая, но теперь какая-то иная, более мощная. Я представлял, как шрам исчезает, как кожа становится ровной и гладкой, как боль уходит навсегда. Сияние было таким ярким, что даже сквозь закрытые веки я видел золотистый свет. А когда открыл глаза, шрама не было. Совсем. Только чистая, молодая кожа, розоватая на месте старой травмы. — Господи, — выдохнул Минхо, ощупывая спину. — Господи, Джинни… — Ты вылечил его, — Феликс смотрел на меня круглыми глазами. — Даже старый шрам. — Это… это слишком, — я покачнулся, чувствуя внезапную слабость. — Голова кружится. — Садись, — Чонин подхватил меня, усаживая на диван. — Ты потратил много сил. — Наверное, это не безгранично, — предположил Минхо, накидывая футболку. — Глубокое лечение требует энергии. — Я в порядке, — попытался улыбнуться я, но улыбка вышла слабой. — Спи, — приказал Чонин тоном, не терпящим возражений. — Сейчас же. — Но… — Никаких «но». Ты наш целитель, и мы будем тебя беречь. А для этого ты должен отдыхать. Я не стал спорить — слишком вымотан был этим открытием, этими эмоциями, этой новой силой. Они уложили меня в кровать, укрыли одеялом, и Минхо остался рядом, поглаживая мои волосы, пока я проваливался в сон. — Спи, родной, — шептал он. — Ты сделал невероятное. А теперь отдыхай. Я проснулся через несколько часов — отдохнувший, полный сил и с чётким ощущением, что что-то изменилось. Я чувствовал их всех — даже не узами, а чем-то более тонким. Чувствовал, где они, что делают, что чувствуют. — Проснулся? — Чонин сидел в кресле у окна, читая какую-то книгу. — Как ты? — Странно, — признался я. — Я чувствую вас. Всех. — Это узы, — он отложил книгу и подошёл к кровати. — Я связал тебя с собой, но, кажется, моя двойственная природа создала что-то большее. Теперь ты связан со всеми нами. — Со всеми? — Минхо и Феликс чувствуют то же самое. Мы теперь одна система. Если кому-то больно — чувствуют все. Если кому-то хорошо — радуются все. — И если я лечу — вы чувствуете это? — догадался я. — Да, — кивнул он. — Когда ты лечил Минхо, мы с Феликсом ощущали это как волну тепла. Как будто ты касался и нас тоже. — Это… это невероятно, — выдохнул я. — Это ты невероятный, — поправил Чонин, садясь на край кровати. — Знаешь, я думаю, твоя сила — не случайность. — А что же? — Ты всегда был сердцем нашей семьи, — ответил он. — Тем, кто собирал осколки, кто лечил раны, кто держал нас вместе. Теперь это стало настоящим. Ты — наш целитель. Наше лекарство. Наше чудо. В дверях появились Минхо и Феликс — услышали, что я проснулся, или просто почувствовали. Подошли, обняли, втиснулись в кровать, хотя она и не была рассчитана на четверых. — Ты как? — спросил Феликс, зарываясь носом в мои волосы. — Хорошо, — ответил я. — Даже лучше, чем хорошо. — Не перенапрягайся, — предупредил Минхо. — Мы не хотим, чтобы ты тратил себя на нас. — А на кого же ещё? — я улыбнулся. — Вы — моя семья. Моя жизнь. Если я могу сделать так, чтобы вам было меньше боли — я буду это делать. Всегда. — Но ты тоже должен беречь себя, — твёрдо сказал Чонин. — Без тебя всё это не имеет смысла. — Я буду, — пообещал я. — Но и вы не прячьте от меня свои раны. Ни физические, ни душевные. Договорились? — Договорились, — ответили они хором. Мы лежали в обнимку, слушая, как за окнами завывает ветер, и чувствовали эту новую связь — тонкую, прочную, вечную. Я знал, где у Минхо немного ноет поясница после долгого сидения. Чувствовал лёгкую головную боль Феликса от недосыпа. Ощущал странное волнение Чонина, который всё ещё не до конца принял свою двойственность. — Я могу помочь, — сказал я тихо. — Не надо, — ответил Чонин. — Мы справимся сами. Ты отдохни. — Это не требует сил, — я улыбнулся. — Просто позвольте. Я закрыл глаза и представил, как тепло разливается от меня к ним. Как снимает боль в пояснице Минхо, как успокаивает голову Феликса, как обволакивает тревоги Чонина, растворяя их в золотистом свете. — Джинни… — выдохнул Феликс. — Это невероятно. — Что? — не понял я. — Я чувствую, — ответил он. — Как будто ты обнимаешь меня изнутри. — И я, — кивнул Минхо. — И я, — эхом отозвался Чонин. — Ты нас всех обнимаешь. Я открыл глаза и улыбнулся. Мои руки не светились, не было видимых признаков целительства, но я знал — это работает. Наша связь позволяла мне лечить их даже без прикосновений. — Я люблю вас, — сказал я просто. — И мы тебя, — ответили трое. — И теперь я всегда смогу быть с вами, даже когда вы далеко, — добавил я. — Чувствовать вас, лечить вас, любить вас. — Это лучший подарок, — прошептал Феликс. — Лучше всех сюрпризов на свете, — кивнул Минхо. — Ты — наш подарок, — закончил Чонин. — Наше чудо. Наше сердце. Я закрыл глаза, чувствуя, как их тепло окружает меня со всех сторон, как их любовь течёт по венам, как их дыхание становится моим дыханием. В этот момент я понял окончательно и бесповоротно — я там, где должен быть. С теми, с кем должен быть. И моя сила, моё целительство, моя любовь — всё это имеет смысл только потому, что есть они. Мои альфы. Мой омега-гибрид. Моя семья. Моя жизнь.Тот же день. Вечер. Мы сидели в гостиной, и всё было почти идеально. Почти. Потому что внутри меня, с того самого момента, как я проснулся после лечения Минхо, поселилась одна мысль. Навязчивая, абсурдная, невозможная. Я хочу ребёнка. Не «когда-нибудь потом». Не «может быть, в будущем». Сейчас. Здесь. В этой новой реальности, где альфы и омеги существуют на самом деле, где моя сила обрела физическую форму, где Чонин оказался уникальным созданием, совмещающим две природы. Я хочу ребёнка. От них. От всех троих. — Джинни, ты какой-то странный сегодня, — заметил Феликс, отрываясь от телефона. — Молчишь, смотришь в одну точку. Что случилось? — Ничего, — соврал я. Плохо соврал, потому что они чувствовали меня через наши узы. — Врёшь, — Чонин отложил книгу и посмотрел на меня тем своим особым взглядом. — Мы чувствуем. Ты взволнован. Сильно. — Это… — я замялся. — Это глупость. Забудьте. — Если это тебя волнует — это не глупость, — Минхо сел рядом, касаясь моего плеча. — Рассказывай. Я глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле. — Я хочу ребёнка, — выпалил я. Тишина. Та самая, когда слова повисают в воздухе, не находя отклика. — Что? — переспросил Феликс. — Я знаю, это звучит безумно, — затараторил я. — Знаю, что мы только разобрались с нашими отношениями, что мир только изменился, что Чонин ещё не понял свою природу до конца, что мы не готовы, что это слишком рано, что… — Джинни, — перебил Минхо. — Замолчи. Я замолчал. Они переглянулись. В их взглядах было что-то, чего я не мог прочитать. — Ты серьёзно? — спросил Чонин тихо. — Да, — выдохнул я. — Я знаю, это абсурд. Я знаю, что мы сами как дети иногда. Я знаю, что у нас куча проблем, которые мы даже не начали решать. Но внутри меня… там, глубоко… это просто есть. Я хочу маленького человека, в котором будет частичка каждого из вас. — Джинни, — Феликс встал и подошёл к окну, спиной к нам. — Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю. — Ты понимаешь, что мы даже не знаем, как это работает в новой реальности? Что Чонин — гибрид, и неизвестно, может ли он вообще иметь детей? Что мы трое — альфы, а ты один — омега, и как распределятся гены? — Понимаю. — Ты понимаешь, что это будет сложно? Что ребёнок — это не игрушка? Что мы будем ссориться, уставать, беситься друг на друга? Что не будет этих ванильных картинок с розовыми единорогами? — Понимаю, — повторил я. — Я всё понимаю. — Тогда какого хрена?! — Феликс резко обернулся, и в его глазах стояли слёзы. — Какого хрена ты хочешь этого, зная, как это сложно?! — Потому что я вас люблю! — выкрикнул я, вскакивая. — Потому что вы — моя семья! Потому что я хочу, чтобы у этой семьи было будущее! Потому что, блядь, если не сейчас — то когда?! Когда мы дождёмся идеального момента, который никогда не наступит?! — А если у нас не получится?! — Феликс тоже повысил голос. — Если мы окажемся хреновыми родителями?! Если ребёнок будет страдать из-за нашей неспособности быть нормальными?! — А с чего ты взял, что мы должны быть нормальными?! — я почти кричал. — Мы никогда не были нормальными! Мы — четыре человека, которые любят друг друга через боль, через расстояние, через невозможность! Мы — два альфы, омега и гибрид, который даже природа не смогла классифицировать! Какая, блядь, нормальность?! — Джинни, — Минхо попытался вмешаться. — Нет, дай скажу! — я отмахнулся. — Я устал бояться! Устал ждать идеального момента! Устал думать о том, что правильно, а что нет! Я хочу ребёнка! Хочу носиться за ним по дому, хочу ругаться с вами из-за того, кто будет менять подгузники, хочу не спать ночами и ненавидеть весь мир, но просыпаться и видеть ваши глаза — и глаза этого маленького человека, в котором будет часть каждого из нас! — Ты идиот, — выдохнул Феликс, и по его щекам текли слёзы. — Знаю, — выдохнул я в ответ. — Твой идиот. — Наш идиот, — поправил Чонин, который всё это время молчал. Мы все повернулись к нему. Он сидел в кресле, сжавшись в комок, и смотрел на нас — растерянно, испуганно, но с каким-то новым светом в глазах. — Чонин? — позвал Минхо. — Я не знаю, могу ли я иметь детей, — сказал он тихо. — Я не знаю, кто я вообще. Моя омежья часть, наверное, может. Но альфа-часть… Я даже не представляю, как это работает. — Это неважно, — я подошёл к нему, опустился на колени перед креслом. — Если не можешь ты — могу я. Если не можем мы — будем думать. Усыновим, найдём суррогатную мать, ещё что-то. Главное — не в этом. — А в чём? — спросил он, глядя на меня снизу вверх. — В том, чтобы мы хотели этого вместе, — ответил я. — Чтобы это было наше общее решение. Чтобы мы были готовы к тому, что будет тяжело, страшно, иногда невыносимо. И чтобы всё равно хотели. — А ты готов? — спросил Минхо. — Я готов ко всему, — ответил я. — Кроме одного — потерять вас. — Не потеряешь, — твёрдо сказал Феликс, подходя и садясь на подлокотник кресла. — Мы никуда не денемся. — Даже когда будем орать друг на друга в три часа ночи, потому что ребёнок не спит, а мы все вымотаны? — усмехнулся я. — Даже тогда, — кивнул Минхо. — Даже когда ты будешь ненавидеть меня за то, что я проспал кормление? — добавил Феликс. — Даже тогда. — Даже когда я уйду в себя и не буду разговаривать три дня? — тихо спросил Чонин. — Даже тогда, — я взял его руки в свои. — Особенно тогда. Потому что именно в такие моменты и проверяется семья. Мы замолчали. В гостиной было тихо — только потрескивал камин да ветер за окнами напевал свою бесконечную песню. — Знаете, — нарушил тишину Минхо. — Я никогда не думал о детях. Совсем. В моих планах была только карьера, танцы, может быть, одиночество до старости. А потом появились вы. И всё перевернулось. — И теперь? — спросил я. — И теперь… — он задумался. — Теперь я думаю, что маленький человек, который будет бегать по этому дому, который унаследует твою красоту, Джинни, и упрямство Чонина, и энергию Феликса… это было бы… это было бы чудом. — Ты серьёзно? — не поверил я. — Серьёзнее некуда, — он улыбнулся той редкой улыбкой, которая появлялась у него только в самые важные моменты. — Я тоже никогда не думал, — признался Феликс. — Я вообще ребёнок ещё по сути. Но когда ты сказал… когда я представил… у меня внутри что-то ёкнуло. — И у меня, — эхом отозвался Чонин. — Я боюсь. Очень. Но ещё больше боюсь упустить этот шанс. — Значит, — я обвёл их взглядом, — мы попробуем? — Попробуем, — кивнул Минхо. — Попробуем, — согласился Феликс. — Попробуем, — выдохнул Чонин. И в этот момент что-то изменилось. Воздух будто стал гуще, теплее, наполнился чем-то невидимым, но ощутимым. Наши узы — те, что связали нас после укуса Чонина — запульсировали синхронно, в унисон, создавая ощущение единого целого. — Охренеть, — выдохнул Феликс. — Вы это чувствуете? — Да, — ответили мы хором. Это было неописуемо. Четыре сердца бились в одном ритме. Четыре души переплелись в один узел, который невозможно было разорвать. Четыре судьбы стали одной. — Кажется, — прошептал Чонин, — наше решение что-то запустило. — Что именно? — спросил я. — Не знаю. Но это… это правильно. Мы сидели в гостиной, обнявшись, и я чувствовал, как внутри зарождается что-то новое. Не ребёнок — пока нет. Что-то другое. Надежда. Вера в будущее. Ощущение, что мы действительно можем всё. — Я люблю вас, — сказал я. — До безумия. — И мы тебя, — ответили трое. — Даже когда я бешу? — Особенно когда бесишь. — Даже когда ору? — Особенно когда орёшь. — Даже когда хочу невозможного? — А мы только невозможное и умеем, — усмехнулся Чонин. — Обычное нам неинтересно. Мы рассмеялись, и этот смех разогнал остатки напряжения, сделав вечер тёплым и настоящим. — Знаете, — сказал Феликс, когда смех утих. — Я вдруг понял, чего боюсь на самом деле. — Чего? — Что не справлюсь. Что буду плохим отцом. Что мой ребёнок будет страдать из-за моей незрелости. — Феликс, — Минхо посмотрел на него серьёзно. — Тот факт, что ты уже сейчас об этом думаешь, делает тебя лучше, чем половина родителей на этой планете. — Правда? — Правда, — подтвердил я. — Плохие родители не боятся быть плохими. Они просто живут, не задумываясь. А ты задумываешься. Значит, будешь стараться. Значит, всё получится. — И потом, — добавил Чонин, — Мы будем друг у друга. Когда я буду впадать в свои молчаливые депрессии, вы будете вытаскивать меня. Когда Минхо будет слишком серьёзным, мы будем его тормошить. Когда ты будешь паниковать, Джинни тебя успокоит. А когда Джинни будет слишком всё контролировать… — Мы будем напоминать ему, что иногда нужно просто отпустить, — закончил Минхо. — Идеальная система, — улыбнулся я. — Четыре костыля друг для друга. — Четыре опоры, — поправил Феликс. — Звучит лучше. — Четыре сердца, — добавил Чонин. — Звучит ещё лучше. Мы замолчали, глядя на огонь в камине. Каждый думал о своём, но наши мысли переплетались, создавая общую картину будущего. Трудного, страшного, прекрасного будущего. — Джинни, — позвал Чонин. — М? — А если у нас не получится зачать? Если моя природа или твоя… не позволят? — Значит, будем искать другие пути, — ответил я. — Мир большой. Вариантов много. Главное — не сдаваться. — А если мы поссоримся в процессе? Сильно, до криков, до хлопанья дверями? — Значит, будем мириться, — я пожал плечами. — Мы уже ссорились. И мирились. И снова ссорились. И снова мирились. Это нормально. — А если я уйду в себя на неделю и не буду ни с кем разговаривать? — Мы будем сидеть рядом и ждать, пока ты вернёшься, — ответил Минхо. — Сколько нужно. — А если я сорвусь и наорую на всех? — спросил Феликс. — Мы наорём в ответ, — усмехнулся я. — А потом обнимемся и будем пить чай. Потому что мы — семья. А в семье можно всё. — Даже орать? — Даже орать. Главное — чтобы потом мириться. Мы снова замолчали. Тишина была уютной, тёплой, нашей. — Знаете что? — вдруг сказал Чонин. — Я, кажется, перестал бояться. — Правда? — Правда. Потому что понял одну вещь. — Какую? — Мы уже прошли через ад, — ответил он. — Через расставание, через предательство, через боль. Мы разбивались вдребезги и собирали себя по кускам. Мы теряли друг друга и находили снова. После всего этого ребёнок — это просто следующий уровень. Сложный, но не страшнее того, что мы уже пережили. — Мудро, — кивнул Минхо. — Я вообще мудрый, — фыркнул Чонин. — Просто вы не цените. — Ценим, — я чмокнул его в висок. — Очень ценим. — И любим, — добавил Феликс. — И ни за что не отдадим, — закончил Минхо. Мы сидели в обнимку, и я чувствовал, как внутри разливается спокойствие. То самое, которое бывает только тогда, когда принимаешь важное решение. Когда перестаёшь сомневаться. Когда просто доверяешь жизни и тем, кто рядом. — Давайте спать, — предложил я. — Завтра будет новый день. И новая жизнь. — Новая жизнь, — эхом отозвались они. Мы поднялись наверх, в нашу спальню, и засыпали вчетвером, сплетённые в один неразрывный узел. И мне снился ребёнок. Маленький, с глазами Минхо, улыбкой Феликса, упрямством Чонина и моей чувствительностью. Он бежал по огромному дому, а мы четверо бежали за ним, смеясь и спотыкаясь. И это было самое лучшее сновидение в моей жизни.Я проснулся среди ночи от того, что горю. Буквально. Каждая клетка тела пульсировала жаром, кожа стала настолько чувствительной, что даже прикосновение простыни казалось пыткой. Я лежал, боясь пошевелиться, и пытался понять, что происходит. — Джинни? — сонный голос Минхо справа. — Ты чего дрожишь? — Жарко, — выдохнул я. — Очень жарко. Он приподнялся на локте, и даже в темноте я увидел, как расширились его зрачки. — Твой запах, — прошептал он. — Господи, Джинни, твой запах… — Что с моим запахом? Вместо ответа он включил ночник. Мягкий свет залил спальню, и я увидел их лица — Минхо, Феликса, проснувшегося от нашего шёпота, и Чонина, который уже сидел в кровати, глядя на меня с каким-то благоговейным ужасом. — Ты пахнешь пионами, — выдохнул Феликс. — Сладкими, белыми пионами. Это… — Это не течка, — перебил Чонин, принюхиваясь. — Я знаю, как пахнет течка. Это другое. — Тогда что? — я попытался встать, но тело не слушалось. Между ног было влажно, так влажно, что я чувствовал, как выделения текут по бёдрам. Член стоял каменный, хотя я даже не касался себя. — Ты мокрый, — Минхо откинул одеяло и замер. — Джинни, ты насквозь мокрый. Простыня… Я посмотрел вниз и охренел. Простыня подо мной действительно промокла насквозь. Не от пота — от той влаги, что сочилась из меня, заполняя всё вокруг сладким, пьянящим ароматом пионов. — Что за хрень? — выдохнул я. — У меня никогда такого не было. Даже в течку. — Это не течка, — повторил Чонин, и в его голосе появились те альфа-нотки, которые я слышал только в moments страсти. — Это что-то другое. Что-то новое. — Мне плохо, — признался я. — Или хорошо. Я не понимаю. Я хочу… я так хочу… — Чего ты хочешь? — Феликс уже был рядом, его рука легла на моё плечо, и от этого простого прикосновения я застонал. — Вас, — выдохнул я. — Чтобы вы меня… чтобы вылизали меня всего. С головы до пят. Я хочу чувствовать ваши языки везде. Я с ума схожу от этого желания. — Охуеть, — выдохнул Чонин. — Просто охуеть. — Это плохо? — испугался я. — Это охеренно, — ответил он, и в его глазах загорелся тот самый огонь. — Ты пахнешь так, что у меня сносит крышу. Я хочу тебя так, как никогда ничего не хотел. — И я, — Минхо уже стаскивал с себя футболку. — Джинни, ты даже не представляешь, что с нами делаешь. — Тогда делайте что-нибудь, — взмолился я. — Пожалуйста. Я сейчас взорвусь. — Не взорвёшься, — Феликс наклонился и лизнул мою ключицу. — Мы не дадим. От этого первого прикосновения языка меня выгнуло дугой. Это было слишком, невозможно, невыносимо хорошо. Я закричал — не сдерживаясь, в голос. — Тише, тише, — Чонин накрыл мой рот поцелуем, заглушая крики. Феликс тем временем спускался ниже. Его язык скользил по моей груди, оставляя влажные дорожки, обводил соски, дразнил, сводил с ума. Я метался под ним, пытаясь то ли приблизиться, то ли отстраниться от этого безумия. Минхо взял мою руку и начал лизать пальцы — медленно, по одному, забирая в рот целиком и выпуская с влажным звуком. Это было так интимно, так эротично, что я чувствовал, как новая волна влаги вытекает из меня. — Господи, — выдохнул Чонин, отрываясь от моих губ. — Ты течёшь как река. Я никогда такого не видел. — И не чувствовал, — добавил Феликс, спускаясь к животу. — Этот запах… он везде. Он впитывается в кожу, в лёгкие, в мозг. — Вылижите меня, — попросил я снова. — Всего. Пожалуйста. Они не заставили просить дважды. Феликс занялся верхней частью тела — шея, плечи, грудь, живот. Его язык не пропускал ни сантиметра, вылизывая меня с какой-то первобытной, животной тщательностью. Минхо взял мои руки — каждую по очереди, от пальцев до подмышек, не оставляя ни кусочка кожи без внимания. Чонин начал с ног — с пальцев, которые брал в рот по одному, с икр, с коленей, с внутренней стороны бёдер. — Чонин, — выдохнул я, когда он приблизился к самому главному. — Пожалуйста… — Не сейчас, — ответил он, и в его голосе была улыбка. — Сначала всё остальное. — Я не выдержу. — Выдержишь. Он продолжил. Его язык скользил по моим бёдрам, по ягодицам, по пояснице, заставляя меня выгибаться и стонать. Феликс тем временем добрался до моих губ и целовал их — глубоко, влажно, перемежая поцелуи с языком, который проникал в рот, имитируя нечто большее. — Повернись, — скомандовал Чонин, когда закончил с ногами. Минхо и Феликс помогли мне перевернуться на живот. Я уткнулся лицом в подушку, чувствуя себя полностью открытым, полностью беззащитным, полностью их. — Спина, — объявил Чонин. — Моя. Он начал с шеи, с затылка, спускаясь всё ниже. Его язык рисовал на моей спине причудливые узоры, обводил лопатки, скользил по позвоночнику, задерживался в пояснице. Я таял под ним, чувствуя, как каждое прикосновение отзывается во всём теле. Феликс и Минхо не отставали. Они вылизывали мои бока, руки, ягодицы — всё, до чего могли дотянуться. Три языка на моём теле одновременно — это было слишком, невозможно, прекрасно. — Ребята, — простонал я в подушку. — Я сейчас… — Нет, — Чонин шлёпнул меня по ягодице. — Не смей. — Но… — Мы не закончили. Они перевернули меня обратно. Я лежал на спине, мокрый от их слюны, дрожащий от возбуждения, и смотрел на них затуманенным взглядом. — А теперь, — Чонин развёл мои ноги, открывая меня полностью, — самое главное. — Что? — выдохнул я. — Ты хотел, чтобы вылизали всего, — он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Значит, вылижем. И он опустил голову между моих ног. Я закричал. Это было невозможно — его язык проникал в меня, раздвигал, вылизывал изнутри, собирая ту влагу, что текла рекой. Феликс в это же время взял в рот мой член, и двойное удовольствие разорвало мой мозг на части. Минхо целовал мои губы, грудь, шею — всё, до чего мог дотянуться, не мешая остальным. — Чонин, — выдыхал я между стонами. — Феликс… Минхо… я не могу… — Можешь, — выдохнул Минхо мне в губы. — Ты всё можешь. Чонин вылизывал меня с какой-то одержимостью, собирая языком каждую каплю, проникая так глубоко, как только мог. Феликс двигал головой в такт, заглатывая член почти полностью и выпуская, дразня. Я чувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из самой глубины, захватывая всё тело. — Сейчас, — выдохнул я. — Сейчас, блядь, сейчас… — Да, — разрешил Чонин, не останавливаясь. Я кончил с криком, который, наверное, разбудил все окрестные горы. Феликс глотал, не останавливаясь, продлевая удовольствие. Чонин продолжал вылизывать меня изнутри, и от этого оргазм длился, кажется, целую вечность. Когда я пришёл в себя, они всё ещё были на мне — облизывали, гладили, целовали, не давая остыть. — Ещё, — прошептал я. — Хочу ещё. — Мы знаем, — ответил Чонин, поднимая голову. Его подбородок блестел от моей влаги. — Мы не остановимся, пока ты не скажешь «хватит». — Не скажу, — пообещал я. — Знаем, — усмехнулся Минхо. — Поэтому мы здесь. Они продолжали. Час за часом, сменяя друг друга, вылизывая меня всего — снова и снова. Я тонул в этом блаженстве, терял счёт времени, забывал своё имя. Остались только они — их языки, их руки, их любовь. Под утро, когда я уже не мог даже стонать, только дрожать и всхлипывать от переизбытка ощущений, они наконец остановились. — Ты как? — спросил Феликс, гладя мои мокрые волосы. — Не знаю, — честно ответил я. — Я вообще не понимаю, где я и кто я. — Ты наш, — ответил Чонин. — Самый любимый. — Самый желанный, — добавил Минхо. — Самый вкусный, — усмехнулся Феликс. Я попытался улыбнуться, но даже мышцы лица отказывались слушаться. Всё тело было ватным, расслабленным, счастливым. — Что это было? — спросил я, когда смог говорить. — Не знаю, — Чонин покачал головой. — Но я никогда не чувствовал такого желания. Твой запах… он сводит с ума. — Пионы, — вспомнил Феликс. — Ты пах пионами. Такими сладкими, что у меня слюна текла. — А сейчас? — спросил я. Они принюхались. — Сейчас слабее, — ответил Минхо. — Но всё ещё есть. — Значит, это не закончилось? — Не закончилось, — подтвердил Чонин. — И, кажется, я знаю, что это. — Что? — Твоя сила, — ответил он. — Та, что лечит. Она не только лечит. Она… привлекает. Манит. Заставляет хотеть тебя невероятно. — Как феромоны? — догадался я. — Как сверх-феромоны, — кивнул Феликс. — Ты сейчас выделяешь что-то, отчего альфы просто с ума сходят. — И гибриды, — добавил Чонин. — Я чувствовал это каждой клеткой. И омежьей, и альфа-частью. — Это опасно? — испугался я. — Для кого? — усмехнулся Минхо. — Для нас — нет. Мы только рады. А для остальных… главное, чтобы никто другой не учуял. — Других здесь нет, — напомнил я. — И не будет, — твёрдо сказал Чонин. — Пока это не пройдёт. — А когда пройдёт? — Не знаю, — он пожал плечами. — Может, через день. Может, через неделю. Может, это навсегда. — Навсегда? — я приподнялся на локтях, забыв об усталости. — Шучу, — улыбнулся он. — Надеюсь. Хотя… — Что? — С тобой, Джинни, никогда не знаешь, — ответил он. — Ты у нас вообще человек-сюрприз. — Человек-чудо, — поправил Феликс. — Человек-любовь, — добавил Минхо. — Человек-пион, — фыркнул Чонин, и мы рассмеялись. Смех вышел уставшим, но счастливым. Мы лежали в мокрой от моих выделений постели, вчетвером, и это было так правильно, так естественно, так по-нашему. — Знаете, — сказал я, глядя в потолок. — Кажется, я начинаю привыкать к чудесам. — И правильно, — ответил Минхо. — С нами иначе нельзя. — Потому что мы сами — чудо, — закончил Феликс. — Чудо, которое пахнет пионами, — добавил Чонин, зарываясь носом мне в шею. — И это самый лучший запах в мире. Я закрыл глаза, чувствуя, как они засыпают вокруг меня. Минхо — справа, Феликс — слева, Чонин — сверху, уткнувшись лицом мне в плечо. Их дыхание выравнивалось, становясь ровным и спокойным. А я лежал и думал о том, что жизнь — удивительная штука. Ещё вчера я планировал отпустить их, думая, что так будет лучше. А сегодня я лежу, вылизанный до блеска тремя самыми любимыми людьми, пахну пионами и чувствую себя самым желанным существом на планете. — Я люблю вас, — прошептал я в тишину. И даже во сне они придвинулись ближе, отвечая на мои слова. Чудо. Настоящее чудо.Солнце клонилось к закату, окрашивая альпийские вершины в золотисто-розовые тона. Я сидел на террасе с чашкой остывшего чая и ждал. Они уехали утром — Минхо, Чонин и Феликс. Обычная поездка в город за продуктами и кое-какими вещами для дома. Я остался, потому что чувствовал лёгкую слабость после вчерашнего — мои пионовые феромоны всё ещё давали о себе время от времени, и мы решили, что лучше мне пока не светиться в людных местах. — Мы быстро, — поцеловал меня на прощание Минхо. — Часа за три обернёмся. Прошло уже пять. Я не паниковал. Ну, почти не паниковал. Дороги в горах непредсказуемы, могли задержаться в магазинах, могли встретить знакомых. Я придумывал тысячу причин, почему их нет, и старался не думать о тысяче первой. В шесть вечера я услышал звук подъезжающей машины. Выдохнул с облегчением, встал, пошёл встречать. Из машины вышел только один человек. Феликс. Он стоял, опираясь на капот, и смотрел на меня такими глазами, что у меня внутри всё оборвалось. — Феликс? — я подошёл ближе. — Где остальные? Где Минхо? Чонин? Он открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался только сдавленный хрип. А потом его лицо сморщилось, и он заплакал. Так, как я никогда не видел, чтобы он плакал. Не красиво, не сдержанно, а навзрыд, по-детски, размазывая слёзы по лицу руками, которые тряслись. — Феликс, — я схватил его за плечи, встряхнул. — Что случилось? Где они? Говори! — Они… — выдохнул он и зашёлся новым рыданием. — Они не… я не знаю… это всё я… — Что ты? — я тряс его, пытаясь достучаться. — Феликс, прекрати, скажи мне, что произошло! Он посмотрел на меня — и в этом взгляде было столько боли, что я сам чуть не сломался. — Мы разбились, — выдохнул он. — Машина… лёд на дороге… я успел выпрыгнуть, а они… — Что они?! — заорал я. — Они упали в пропасть, — прошептал он. — Вместе с машиной. Я не знаю, живы ли они. Я бежал пешком до ближайшего посёлка, вызывал спасателей, но там такие обрывы… Джинни, я не знаю, живы ли они! Я смотрел на него и чувствовал, как мир рушится. Минхо. Чонин. Мои альфы. Мой гибрид. Моя семья. — Джинни? — голос Феликса донёсся будто издалека. — Джинни, прости меня, прости, я не должен был выпрыгивать, я должен был остаться с ними, я… Он не договорил. Глаза закатились, тело обмякло, и он рухнул бы на землю, если бы я не подхватил его. — Феликс! — закричал я. — Феликс, нет! Он не отвечал. Просто висел у меня на руках, белый как мел, с мокрым от слёз лицом. Я кое-как дотащил его до дома, уложил на диван в гостиной. Руки тряслись, в голове была каша, но где-то глубоко внутри включился режим выживания. Пульс есть. Дышит. Живой. Я накрыл его пледом, сам не помня себя, набрал номер спасателей. — Служба спасения, слушаю. — Мои… — голос сорвался. — Мои парни разбились. Машина упала в пропасть. Дорога в город, там, где серпантин. Пожалуйста, найдите их. Пожалуйста. — Назовите ваше имя и местонахождение. Я назвал. Продиктовал координаты. Положил трубку. И рухнул на пол рядом с диваном, на котором лежал Феликс. Время перестало существовать. Я сидел, глядя в одну точку, и молился всем богам, в которых никогда не верил. Только бы живы. Только бы нашлись. Только бы не навсегда. Феликс очнулся через час. Открыл глаза, увидел меня, и слёзы снова потекли по щекам. — Джинни, — прошептал он. — Прости меня. — Замолчи, — я взял его за руку. — Ты ни в чём не виноват. — Виноват. Я выпрыгнул. Я должен был остаться. — И что бы это изменило? — я покачал головой. — Вы бы все погибли. А так есть надежда. — Надежда, — горько усмехнулся он. — Какая надежда? Там такие обрывы… — Не смей, — перебил я. — Не смей хоронить их раньше времени. Они живы. Я чувствую. — Что? — Наши узы, — я коснулся шеи, где всё ещё горел укус Чонина. — Они не порвались. Я чувствую их. Слабо, будто через помехи, но чувствую. Они живы. Феликс смотрел на меня с такой надеждой в глазах, что у меня сердце разрывалось. — Правда? — Правда. А теперь лежи и не двигайся. Ты в шоке, тебе нужно прийти в себя. — Я не могу лежать, когда они там, — он попытался встать и тут же закачался. — Лежать, я сказал, — я уложил его обратно. — Спасатели уже там. Мы будем только мешаться. — Но я должен… — Ты должен быть жив, — отрезал я. — Для них. Для меня. Для себя. Он закрыл глаза, и слёзы снова потекли по щекам. Я гладил его по голове, по мокрым волосам, по дрожащим плечам, и ждал. Телефон зазвонил через три часа. — Мистер Хван? — голос спасателя звучал устало, но в нём не было того траура, которого я боялся. — Мы нашли их. — Живы? — выдохнул я. — Живы, — ответил он. — Чудом, но живы. Множественные ушибы, переломы, но живы. Ваш… э… Чонин в сознании, всё время повторял ваше имя и говорил, что вы придёте. Я зарыдал. Прямо в трубку, не стесняясь, не сдерживаясь. — Мы доставляем их в больницу в Инсбруке, — продолжил спасатель. — Вы сможете приехать? — Да, — выдохнул я сквозь слёзы. — Сейчас. Немедленно. Я положил трубку и посмотрел на Феликса. Он слышал всё — по моим глазам, по моим словам. — Живы? — прошептал он. — Живы, — я улыбнулся сквозь слёзы. — Чудом, но живы. Феликс закрыл глаза и выдохнул так, будто держал воздух в лёгких все эти часы. — Слава богу, — прошептал он. — Слава богу. — Нам нужно ехать, — я встал, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Ты сможешь? — Смогу, — он поднялся, шатаясь. — Ради них — всё что угодно. Мы поехали в Инсбрук той же ночью. Я вёл машину, Феликс сидел рядом, бледный как смерть, но держался. Мы молчали, но это молчание было громче любых слов. В больнице нас встретил врач — пожилой австриец с усталыми глазами. — Мистер Хван? — Да. — Ваши… — он запнулся, подбирая слово. — Ваши парни в реанимации. Состояние стабильное, но тяжёлое. У одного множественные переломы, у второго — черепно-мозговая травма. Но они живы, и это главное. — Можно к ним? — Только на минуту. И только к одному. — К Чонину, — решил я. — Он в сознании. Феликс кивнул, сжимая мою руку. Я вошёл в палату. Чонин лежал на койке, весь в бинтах, с капельницами и проводами. Но глаза его были открыты, и когда он увидел меня, в них зажглась жизнь. — Джинни, — прошептал он разбитыми губами. — Ты пришёл. — Дурак, — я подошёл, осторожно взял его за руку. — Конечно пришёл. Куда ж я денусь. — Минхо… — начал он. — Жив, — перебил я. — Врачи сказали. В другой палате. С ним всё будет хорошо. — Феликс? — Снаружи. Перепуганный, но целый. Чонин закрыл глаза, и по его щеке покатилась слеза. — Я думал, всё, — прошептал он. — Когда мы падали, я думал, что больше никогда вас не увижу. — Но увидел, — я сжал его руку. — Мы все здесь. Все живы. Всё будет хорошо. — Ты лечишь, — он открыл глаза. — Твоя сила. Ты можешь… — Не здесь, — я покачал головой. — Здесь камеры, врачи, люди. Потом, дома. Сейчас главное — чтобы вы выжили. — Я выживу, — он попытался улыбнуться. — Ради тебя. Ради нас. В дверь постучали — время вышло. Я наклонился и поцеловал его в лоб, единственное место без бинтов. — Я люблю тебя, — сказал я. — Скоро увидимся. — Люблю, — эхом отозвался он. Я вышел в коридор, где Феликс сидел на стуле, сжавшись в комок. — Как он? — спросил он. — Жить будет, — ответил я. — Теперь твоя очередь. — Что? — Иди к нему. Только на минуту, но иди. Ему нужно тебя видеть. Феликс встал и, шатаясь, пошёл в палату. А я опустился на его место и наконец-то позволил себе разрыдаться. Всё хорошо. Они живы. Мы вместе. Остальное — ерунда. Три недели в больнице. Три недели страха, надежды, медленного выздоровления. Чонин оклемался быстрее — его гибридная природа ускоряла регенерацию. Уже через неделю он сидел в кровати и требовал принести ему ноутбук, чтобы работать. Врачи разводили руками, но не спорили. Минхо было хуже — переломы срастались медленно, черепно-мозговая давала о себе знать головными болями. Но он тоже шёл на поправку, и это было главное. Феликс не отходил от них. Он чувствовал себя виноватым, хотя мы в сотый раз повторяли ему, что он не виноват. Он дежурил в больнице, приносил еду, читал им вслух, просто сидел рядом. А я лечил. По ночам, когда врачи уходили, я пробирался в палаты и прикасался к ним. Мои ладони светились золотом, и боль уходила, кости срастались быстрее, синяки бледнели. К утру они чувствовали себя лучше, и врачи только удивлялись, списывая на молодость и везение. — Ты наша тайная сила, — улыбался Минхо, когда я в очередной раз держал руки на его голове, снимая головную боль. — Ты наша жизнь, — добавлял Чонин. — Ты наше чудо, — заканчивал Феликс. День выписки был солнечным. Мы забрали их из больницы и повезли домой, в наш отель, в наше убежище, в нашу жизнь. — Никогда больше не сядем в машину, — объявил Чонин, когда мы подъезжали к дому. — Никогда, — согласился Минхо. — Только пешком, — кивнул Феликс. — Или на вертолёте, — усмехнулся я. — У нас теперь, кажется, новая фобия. Мы рассмеялись, и этот смех был лучшим лекарством. Дома я уложил их в нашу огромную кровать — всех троих. Заварил чай, зажёг свечи, включил тихую музыку. — Знаете, — сказал я, садясь рядом, — когда Феликс приехал один и упал в обморок, я думал, что умру. — Прости, — прошептал Феликс. — Перестань извиняться, — я покачал головой. — Главное, что вы живы. Главное, что мы вместе. — Вместе, — эхом отозвались они. — И больше никогда не отпущу вас одних, — добавил я. — Никуда. — Даже в туалет? — усмехнулся Чонин. — Даже в туалет. Буду стоять под дверью и ждать. — Извращенец, — фыркнул Минхо. — Ваш извращенец, — поправил я. Мы сидели вчетвером на огромной кровати, в нашем доме, в нашей жизни, и это было самое лучшее чувство на свете. — Я люблю вас, — сказал я. — И мы тебя, — ответили трое. — И больше никаких аварий, — строго добавил я. — Обещаем, — хором ответили они. — Ну, — я улыбнулся, — тогда живите долго и счастливо. — Только с тобой, — ответил Минхо. — Только с вами, — поправил я. И это было правдой. Самой настоящей. Три года спустя. Три года с того дня, когда мир изменился, когда мы стали официальной семьёй, когда я научился лечить не только душу, но и тело. Три года счастья, ссор, примирений, безумной любви и тихих вечеров у камина. А потом всё закончилось. Не вдруг. Не в один день. Это происходило медленно, как вода, точащая камень. Сначала Чонин всё чаще уезжал в Европу — его приглашали ставить танцы, его имя гремело, он становился тем, кем всегда должен был стать. Мы гордились. Мы отпускали. Мы ждали. Потом Феликс получил предложение, от которого невозможно было отказаться — мировое турне, сольный проект, мечта всей жизни. Он метался, не зная, как сказать, а мы с Минхо сами настояли, чтобы он ехал. — Мы никуда не денемся, — говорил я, хотя внутри всё разрывалось. — Это твой шанс. Бери. Он уехал. Сначала на месяц, потом на два, потом на полгода. Звонил каждый день, слал фото, клялся в любви. Но расстояние делало своё дело — медленно, неумолимо, неотвратимо. Чонин приезжал раз в несколько месяцев. Возбуждённый, полный идей, рассказов о новых проектах. Он целовал нас, обнимал, но в его глазах горел огонь, которому было тесно в нашем горном убежище. — Ты скучаешь по сцене? — спросил я его как-то. — Скучаю, — честно ответил он. — Но по вас — больше. — Тогда оставайся. — Не могу, — он покачал головой. — Там моя работа. Моё призвание. Моя жизнь. — А мы? — Вы — моё сердце, — ответил он. — Но сердце можно носить с собой. А работу — нет. Я понимал. Правда понимал. Но от этого было не легче. Минхо оставался со мной. Всегда. Он был моей скалой, моим якорем, моим домом. Мы не говорили о том, что Феликс и Чонин уходят — это было слишком больно. Мы просто жили. Вдвоём. В огромном доме, построенном для четверых. А потом я узнал, что беременен. Мне было двадцать девять. Омега, связанный с тремя альфами, из которых рядом остался только один. Тест показал две полоски, и мир остановился. — Минхо, — позвала я (я? я всё ещё был Джинни, но внутри что-то менялось). — Минхо, иди сюда. Он пришёл. Увидел тест. Замер. — Это… это правда? — Похоже на то, — я улыбнулся сквозь слёзы. — Мы будем родителями. Он опустился на колени прямо передо мной, прижался лицом к моему животу, ещё плоскому, ещё не несущему следов новой жизни. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе. — За что? — За жизнь. За будущее. За то, что не ушёл, как они. — Я никогда не уйду, — я гладил его по голове. — Я же омега. Я ношу дом в себе. — И я с тобой, — ответил он. — Всегда. Мы сидели в обнимку, и я чувствовал, как внутри зарождается новая жизнь — наша с Минхо, общая, настоящая. Но мысли о Феликсе и Чонине не отпускали. Они звонили реже. Не потому, что разлюбили — я знал это. Просто жизнь закручивала, у каждого был свой путь, свои проекты, свои люди. Мы оставались семьёй, но семьёй на расстоянии. А потом, в тот самый день, когда тест показал две полоски, меня накрыло. Воспоминания хлынули волной. Куба. Танец на закате. Как Феликс учил нас сальсе, как Чонин командовал на репетициях, как Минхо ворчал, но делал всё, что просили. Первая ночь в Швейцарии. Как мы въезжали в этот дом, ещё пахнущий краской и деревом, и мечтали о будущем. Их возвращение после побега. Как они стояли на пороге, грязные, уставшие, с мольбой в глазах. День рождения, когда они устроили мне квест с письмами. Те письма, которые я до сих пор храню в шкатулке. Авария. Тот ужасный день, когда Феликс приехал один и упал в обморок. Ночь в больнице, страх, надежда, чудо, что они выжили. — Минхо, — сказал я, не в силах больше держать это в себе. — Я позвоню им. — Кому? — Феликсу и Чонину. Они должны знать. — Знать что? — О ребёнке. И… и просто знать. Что мы помним. Что любим. Что они — часть нас, даже далеко. Он кивнул. Понимающе. Поддерживающе. Я набрал сначала Феликса. Гудок. Второй. Третий. — Джинни? — его голос, такой родной, такой далёкий. — Ты чего звонишь? Всё хорошо? — Всё хорошо, — ответил я. — Даже лучше. Феликс, я… И тут я услышал на фоне другой голос. Знакомый до боли. — Феликс, кто там? — Чонин. Это был Чонин. — Ты с Чонином? — спросил я. — Ага, — в голосе Феликса появилась какая-то новая нотка. Стеснение? Счастье? — Мы… мы вместе. То есть всегда вместе, но теперь… Джинни, мы хотели вам сказать, но всё не решались… — Что сказать? — Мы поженились, — выдохнул он. — В прошлом месяце. В Дании, там это законно. Чонин настоял, сказал, что хочет, чтобы всё было по-настоящему. Я замолчал. Внутри всё перевернулось. Радость за них? Боль за себя? Ревность? Любовь? Всё вместе, перемешанное в один огромный комок. — Джинни? — испуганно позвал Феликс. — Ты там? Ты злишься? — Нет, — выдохнул я. — Не злюсь. Я… я рад за вас. Правда. — Правда? — Правда. Вы заслуживаете счастья. Вы заслуживаете друг друга. На том конце провода повисла тишина. А потом я услышал, как Чонин взял трубку. — Хён, — его голос дрожал. — Ты не представляешь, как я боялся этого разговора. Мы столько раз собирались позвонить, рассказать, но каждый раз останавливали себя. Думали, что для вас это будет ударом. — Для нас? — я посмотрел на Минхо, который сидел рядом и гладил мою руку. — Чонин, вы — наша семья. Всегда. Даже если вы теперь семья вдвоём. — Мы не вдвоём, — твёрдо сказал он. — Вы с Минхо — часть нас. Навсегда. Просто… просто жизнь такая. Она разводит людей по разным углам, но не разрывает связи. — Знаю, — я улыбнулся сквозь слёзы. — Поэтому и звоню. У меня тоже новость. — Какая? — Я беременен, — выдохнул я. — От Минхо. На том конце снова повисла тишина. А потом я услышал всхлип — кажется, Феликс. — Господи, Джинни, — выдохнул он. — Это… это же чудо. — Чудо, — согласился я. — Наше с Минхо чудо. — И наше тоже, — вдруг сказал Чонин. — Если вы позволите. — Что? — Ребёнок, — пояснил он. — Он будет носить частичку вас, но и нашу тоже. Мы же были частью вашей жизни, вашей любви. Значит, и в нём будет что-то от нас. — Вы хотите… — я не договорил. — Хотим быть рядом, — закончил Феликс. — Не физически — это вряд ли получится. Но духовно. Эмоционально. Мы хотим быть дядями, крёстными, кем угодно. Хотим, чтобы этот ребёнок знал, что у него есть не двое, а четверо родителей. — Четверо, — повторил я, и это слово прозвучало как заклинание, как клятва, как обещание. — Четверо, — подтвердил Чонин. — Всегда четверо. Даже если живём врозь. Мы проговорили ещё час. Обо всём — об их свадьбе, о моей беременности, о планах, о страхах, о любви. Смеялись и плакали, вспоминали прошлое и строили будущее. Когда разговор закончился, я положил трубку и посмотрел на Минхо. — Ты как? — спросил он. — Странно, — признался я. — Они поженились. А я… я почему-то счастлив за них. — Потому что ты их любишь, — ответил он просто. — А когда любишь — хочешь, чтобы любимые были счастливы. Даже если не с тобой. — Ты мудрый, — я коснулся его щеки. — Я старый, — усмехнулся он. — И усталый. И безумно счастливый, потому что ты здесь, потому что у нас будет ребёнок, потому что мы есть друг у друга. — И они у нас есть, — добавил я. — Далеко, но есть. — Всегда будут, — кивнул он. Я опустил руку на живот, ещё плоский, но уже хранящий в себе новую жизнь. Жизнь, в которой будет четверо родителей — двое рядом и двое далеко, но любящих одинаково сильно. — Знаешь, — сказал я, — кажется, всё правильно. — Всё? — переспросил Минхо. — Всё, — подтвердил я. — И то, что они ушли. И то, что мы остались. И то, что они нашли друг друга. И то, что у нас будет ребёнок. Всё так, как должно быть. — Даже больно? — Даже больно, — кивнул я. — Потому что без боли не бывает любви. А наша любовь — она настоящая. Через расстояние, через время, через всё. Минхо обнял меня, прижимая к себе, и мы сидели так долго-долго, слушая, как за окнами шумит ветер, как где-то далеко живут своей жизнью Феликс и Чонин, и как внутри меня зарождается новая жизнь — наша общая, хоть и не со всеми. — Как назовём? — спросил Минхо. — Не знаю, — я улыбнулся. — Может, в честь них? — В честь них? — Если мальчик — назовём Феликсом. Если девочка — Чонин. — Девочку Чонином? — усмехнулся он. — А почему нет? — я пожал плечами. — В новой реальности всё возможно. — Всё возможно, — согласился он. — Главное, чтобы с любовью. — С любовью, — эхом отозвался я. За окнами садилось солнце над Альпами. Внутри меня билось маленькое сердечко, ещё не родившееся, но уже любимое. А в моём сердце бились четыре имени — Минхо, Феликс, Чонин и тот, кто ещё не пришёл, но уже был частью нашей удивительной, невозможной, вечной истории. Истории под названием «семья».Прошло две недели. Всего четырнадцать дней с того разговора, перевернувшего всё и одновременно расставившего всё по местам. Я привыкал к новому состоянию. К тому, что внутри меня растёт жизнь. К тому, что Минхо стал ещё бережнее, ещё осторожнее, ещё роднее. К тому, что мы теперь говорим о Феликсе и Чонине не с щемящей болью, а с тёплой грустью и светлой радостью за них. В тот день с утра лил дождь. Альпы спрятались за плотными облаками, и наш дом казался маленьким островком уюта в сером море непогоды. Минхо возился на кухне, готовя какой-то свой фирменный завтрак, а я сидел в гостиной с книгой, которую не читал, потому что мысли были далеко. Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Мы переглянулись с Минхо. К нам редко кто-то приезжал — слишком далеко, слишком высоко в горах. Доставка? Почта? Заблудившиеся туристы? — Я открою, — сказал Минхо, вытирая руки о полотенце. Он пошёл к двери, а я остался сидеть, прислушиваясь к чему-то внутри себя. К тому странному чувству, которое вдруг возникло — предвкушение? Волнение? Узнавание? А потом я услышал это. — СЮРПРИЗ! Два голоса. Родных до дрожи. Невозможных здесь и сейчас. Я вскочил, выронив книгу, и рванул в прихожую. Сердце колотилось где-то в горле, ноги подкашивались, и если бы не перила, я бы точно упал. Они стояли на пороге. Феликс и Чонин. Мокрые с ног до головы, с растрёпанными волосами, с огромными сумками и с такими улыбками, от которых у меня перехватило дыхание. — Вы… — только и смог выдохнуть я. Феликс не дал мне договорить. Он рванул вперёд, сгрёб меня в охапку, прижал к себе так крепко, что я услышал, как бешено колотится его сердце. — Джинни, Джинни, Джинни, — повторял он, зарываясь лицом в мои волосы. — Прости нас, пожалуйста, прости… — За что? — я обнимал его в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Счастья. Облегчения. Любви. — За всё. За то, что уехали. За то, что молчали. За то, что заставили тебя узнать о свадьбе по телефону, — он отстранился, заглядывая мне в глаза, и я увидел, что он тоже плачет. — Мы идиоты. Мы самые настоящие идиоты. — Идиоты, — подтвердил Чонин, подходя ближе. Он выглядел старше, серьёзнее, но в глазах горел тот же огонь, что и всегда. — Мы две недели места себе не находили после того разговора. Поняли, что не можем так. Не можем просто сообщить новости и жить дальше. — Мы должны были приехать, — подхватил Феликс. — Должны были увидеть вас. Обнять. Убедиться, что вы не злитесь. Что всё по-настоящему. — Мы не злимся, — тихо сказал Минхо, который всё это время стоял рядом, наблюдая за этой сценой с улыбкой. — Мы скучали. — Минхо-хён, — Чонин шагнул к нему и обнял так же крепко, как Феликс обнимал меня. — Спасибо, что ты есть. Спасибо, что бережёшь его. — Это он бережёт меня, — усмехнулся Минхо, но в голосе слышались слёзы. Мы стояли в прихожей, мокрые, счастливые, обнимаясь все вчетвером, и это было правильно. Это было так правильно, что у меня сердце разрывалось от полноты чувств. — Заходите, — спохватился я. — Вы же промокли совсем. Сейчас чай, полотенца, согреемся… — Сначала кое-что, — перебил Феликс. Он отпустил меня, полез в карман куртки и достал маленькую бархатную коробочку. — Что это? — спросил я. — Подарок, — он открыл коробочку, и внутри оказался кулон на тонкой цепочке. Маленькое солнце из золота с крошечным бриллиантом в центре. — Ты же наше солнце, Джинни. Всегда был. Мы хотели, чтобы у тебя была частичка света с собой. Даже когда нас нет рядом. — Феликс… — прошептал я. Он сам застегнул цепочку у меня на шее. Солнце легло ровно в ложбинку между ключицами, будто всегда там и было. — Нравится? — спросил он, заглядывая в глаза. — Очень, — я коснулся кулона пальцами, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Спасибо. — Это ещё не всё, — вмешался Чонин. — Мы не просто так приехали. — А зачем? Они переглянулись. Потом Чонин шагнул вперёд и опустился на колени прямо передо мной. — Что ты делаешь? — я испуганно отшатнулся. — Вставай, пол холодный… — Подожди, — он взял мои руки в свои. — Я должен сказать. Мы должны сказать. Феликс опустился рядом. Теперь они оба стояли на коленях в мокрой прихожей, и это было так сюрреалистично что я замер, боясь дышать. — Мы всё поняли, — начал Чонин. — Эти две недели мы думали. Много думали. О нас, о вас, о том, что произошло. — О том, что мы наделали, — добавил Феликс. — И мы поняли, что сбежали, — продолжил Чонин. — Мы сбежали от реальности, от сложностей, от ответственности. Мы спрятались в работу, в карьеру, в новый виток отношений друг с другом. — Потому что боялись, — голос Феликса дрогнул. — Боялись, что не справимся. Что не сможем быть вам нужными. Что вы без нас справитесь лучше. — Идиоты, — повторил Чонин. — Полные идиоты. Я смотрел на них и не знал, что сказать. Рядом стоял Минхо, и я чувствовал его руку на своей спине — поддержка, опора, любовь. — Мы не просим вернуть всё как было, — сказал Феликс. — Мы понимаем, что время не повернуть вспять. Что вы теперь… вы двое… родители… своя семья… — Но мы хотим быть рядом, — перебил Чонин. — Не наездами раз в полгода, а по-настоящему. Мы уже договорились. Я передал все проекты в Европе, буду работать удалённо. Феликс перенёс турне. — Что? — выдохнул я. — Вы не могли… — Могли, — твёрдо сказал Феликс. — Потому что без вас это всё не имеет смысла. Карьера, успех, деньги — это круто, но это пыль. А вы — дом. Наш дом. — Мы хотим вернуться, — просто сказал Чонин. — Если вы позволите. Тишина повисла в прихожей. Только дождь стучал по крыше и наше дыхание — четыре человека, четыре сердца, одна семья. — Вставайте, — наконец сказал я. — Вставайте, дураки. Простынете ведь. Они поднялись, непонимающе глядя на меня. — Это значит «да»? — спросил Феликс с такой надеждой в глазах, что у меня сердце сжалось. — Это значит, что вы всегда были здесь, — я коснулся рукой сначала его груди, потом груди Чонина. — Внутри. Даже когда уезжали. Даже когда молчали. — Джинни… — выдохнул Чонин. — А теперь будете снаружи, — улыбнулся я сквозь слёзы. — Если обещаете не сбегать больше. — Никогда, — хором ответили они. Минхо шагнул вперёд и обнял их обоих сразу. Я прижался к ним со спины, и мы снова стояли вчетвером, мокрые, счастливые, целые. — Мы так боялись, что вы прогоните, — прошептал Феликс мне в макушку. — Глупый, — я погладил его по спине. — Как можно прогнать часть себя? — А ребёнок? — осторожно спросил Чонин. — Он… он будет знать, что у него три отца? — Четыре, — поправил Минхо. — У него будет четыре отца. Двое, которые рядом, и двое, которые всегда будут приезжать. — Не приезжать, — твёрдо сказал Феликс. — Жить. Мы хотим жить здесь. С вами. Если вы не против. Я посмотрел на Минхо. Он улыбнулся и кивнул. — Места много, — сказал я. — Дом большой. Строили на четверых. — На пятерых, — Чонин осторожно коснулся моего живота. — Скоро будет пятеро. — На шестерых, — усмехнулся Феликс. — Если у нас будет ещё один. — Куда вы торопитесь? — засмеялся я. — Дайте этого сначала родить. — А потом? — Чонин подмигнул. — А потом посмотрим, — ответил Минхо. — Жизнь длинная. Всякое бывает. — Главное, что вместе, — сказал я. И это было правдой. Главное, что вместе. Вечером мы сидели в гостиной у камина. Дождь кончился, облака рассеялись, и в окна лился лунный свет, отражаясь от снежных вершин. Феликс и Чонин, переодетые в сухое, пили чай и рассказывали о своих приключениях. Оказывается, они летели с двумя пересадками, потом брали такси, потому что поезда из-за непогоды отменили, потом шли пешком последние три километра под дождём. — Сумасшедшие, — качал головой Минхо. — Безумцы, — соглашался я. — Влюблённые безумцы, — поправлял Феликс и смотрел на нас с такой нежностью, что у меня сердце заходилось. Чонин сидел рядом, положив голову мне на плечо, и гладил мой живот — осторожно, почти благоговейно. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Что? — Его. Её. Как оно там? — Растёт, — я улыбнулся. — Пока только растёт. Шевелиться начнёт позже. — Мы будем рядом, когда начнёт, — пообещал он. — Мы всё пропустили за эти годы. Больше ничего не пропустим. — Обещаете? — Обещаем, — ответил Феликс за двоих. Я посмотрел на кулон — солнце на груди — и подумал, что жизнь всё-таки удивительная штука. Три года назад мы стали семьёй официально. Потом разбежались, как лодки в море. А теперь снова собрались вместе, в этом доме, у этого камина, в этой любви, которая оказалась сильнее расстояний и времени. — Спой мне, — попросил я Феликса. — Помнишь, как на Кубе? — Помню, — он улыбнулся и запел ту самую песню, под которую мы танцевали тогда, на закате, когда всё только начиналось. Чонин подхватил. Минхо молчал, но я чувствовал, как он вибрирует рядом — напевает про себя, поддерживает. А я закрыл глаза и слушал. Слушал, как поют мои любимые. Как потрескивают дрова в камине. Как бьётся маленькое сердечко внутри меня. И думал о том, что семья — это не всегда просто. Не всегда гладко. Не всегда по плану. Но если это настоящая семья — она найдёт способ быть вместе. Вопреки всему. Несмотря ни на что.