Дрожь в сердце

Это началось не сразу. Первые дни после их возвращения были наполнены суетой, разговорами, привыканием заново. Мы заново учились быть рядом — физически, после стольких лет на расстоянии. Феликс и Чонин обустраивались в своих комнатах (хотя спали почему-то всегда вместе, в одной), Минхо с утра до вечера пропадал на кухне, готовя на четверых, а я ловил себя на том, что постоянно ищу их взглядом. Они тоже искали меня. Я чувствовал это кожей. Их взгляды — везде, всегда, каждую секунду. Феликс мог прервать разговор на полуслове, если я входил в комнату. Чонин находил повод дотронуться — поправить одеяло, когда я сидел в кресле, коснуться плеча, проходя мимо, заправить прядь волос за ухо. — Вы как привязанные, — усмехался Минхо, наблюдая эту картину. — Боитесь, что исчезну? — Боимся, что ты исчезнешь, — серьёзно ответил Чонин. — Мы достаточно глупостей наделали. — Я не исчезну, — улыбался я. — Я же омега. Я ношу дом в себе. И теперь вы тоже здесь. — Здесь, — эхом отзывался Феликс и смотрел так, что у меня подгибались колени. Я забыл это чувство. Забыл, каково это — когда на тебя смотрят два альфы, которые хотят тебя. Не просто любят — хотят. Физически, животно, нестерпимо. За годы, проведённые с одним Минхо (который любил меня беззаветно, но чья страсть всегда была ровной, как горное озеро), я отвык от этого пожара. А теперь пожар вернулся. И грозил сжечь меня дотла. — Тебе нужно отдыхать, — сказал Чонин на третий день, застав меня за мытьём посуды. — Ты беременный. Мы сами всё сделаем. — Я не стеклянный, — запротестовал я, но он уже забрал у меня губку и мягко, но настойчиво оттеснил от раковины. — Стеклянный, — подтвердил Феликс, появляясь из ниоткуда. — Самый дорогой, самый хрупкий, самый драгоценный. Иди сядь. — Я только что села (сел? я до сих пор путался в этих местоимениях). — Ещё раз сядь, — улыбнулся он и подтолкнул меня к дивану. Это стало ритуалом. Они носили меня на руках. Буквально. Если нужно было подняться по лестнице — Чонин подхватывал и нёс, ворча, что беременным нельзя напрягаться. Если я засыпал в гостиной — просыпался уже в кровати, и рядом сидел кто-то из них, читал или просто смотрел. — Вы с ума сошли, — говорил я. — Я же не инвалид. — Ты наше сокровище, — отвечал Феликс. — Сокровища нужно беречь. Это слово — сокровище — приклеилось ко мне моментально. Они называли меня так постоянно. С утра, вечером, среди дня. "Сокровище хочет есть?", "Сокровище устало?", "Сокровище, иди к нам". Минхо сначала посмеивался, но потом и сам подхватил. — Сокровище, — говорил он, целуя меня в висок. — Моё сокровище. Наше. Я таял. Я растворялся. Я забывал, как дышать. А потом наступил тот вечер. Дождь снова лил как из ведра. Альпы спрятались, ветер выл в трубе, и весь мир сузился до размеров нашего дома, нашей гостиной, нашего дивана перед камином. Мы сидели вчетвером. Я — в середине, привалившись к Минхо, ноги вытянув на колени Феликсу, голову положив на плечо Чонину. Они говорили о чём-то своём — о музыке, о танцах, о планах. А я слушал и чувствовал, как по телу разливается странная тяжесть. Не усталость. Другое. Жар. Тот самый, забытый, опасный. Я пошевелился, пытаясь устроиться удобнее, и Чонин вдруг замер. Его рука, лежавшая на моём плече, сжалась чуть сильнее. — Джинни, — его голос сел. — Ты в порядке? — Да, — ответил я и понял, что голос тоже сел. — Всё хорошо. — Пахнет, — тихо сказал Феликс, глядя на меня. — Чем? — спросил Минхо, но по тому, как напряглось его тело, я понял — он тоже знает. — Омегой, — выдохнул Чонин. — Нашим омегой. Я покраснел до корней волос. Потому что знал — они правы. Мои железы, столько лет молчавшие (беременность подавляла течку, делая меня почти бетой), вдруг проснулись. Запах феромонов заполнил комнату, густой, сладкий, призывный. — Я... — начал я и не договорил, потому что Чонин вдруг притянул меня к себе и вдохнул в шею, прямо туда, где билась жилка. — Господи, — выдохнул он. — Я забыл, как это пахнет. Как ты пахнешь. — Чонин, — предостерегающе начал Минхо. — Я помню, что он беременный, — Чонин отстранился, но в глазах горел голод. — Я помню, что нельзя. Но как же трудно... — Трудно всем, — сказал Феликс. Он аккуратно снял мои ноги со своих колен, встал и протянул мне руку. — Пойдём. — Куда? — Наверх. В спальню. — Феликс... — я не договорил, потому что он подхватил меня на руки (легко, как пушинку) и понёс к лестнице. — Мы будем осторожны, — пообещал он. — Мы будем бережно. Ты наше сокровище. Мы никогда не сделаем больно. — Я знаю, — прошептал я и обвил руками его шею. Сзади шли Минхо и Чонин. Я слышал их дыхание — тяжёлое, сбившееся. Чувствовал их запахи — альф, готовых на всё, но сдерживающих себя ради меня. В спальне Феликс опустил меня на кровать — нашу большую кровать, где мы когда-то спали вчетвером, а потом только я и Минхо. Сейчас здесь снова были все. — Раздеть? — спросил Чонин, и это прозвучало как мольба. — Да, — выдохнул я. Они раздевали меня медленно. Безумно медленно. Как будто я был сделан из тончайшего фарфора и любое неосторожное движение могло разбить вдребезги. Феликс стягивал свитер, Чонин расстёгивал джинсы, Минхо гладил мои руки, шепча что-то успокаивающее. — Не надо успокаивать, — попросил я. — Я хочу. Я очень хочу. — Мы знаем, — Чонин коснулся губами моего колена. — Мы тоже хотим. Но мы будем осторожны. — Я не сахарный, — почти взмолился я. — Я не растаю. — Растаешь, — усмехнулся Феликс, наклоняясь к моей груди. — Ты всегда таешь. Но мы тебя соберём заново. И он коснулся губами соска. Я выгнулся дугой. Боже, как давно этого не было. Как давно меня не касались так — не просто с любовью, а с голодом, со страстью, с желанием сожрать и воскресить. — Тихо, тихо, — Минхо погладил меня по животу. — Не напрягайся. Расслабься. Мы всё сделаем сами. — Я хочу... — начал я. — Ты будешь получать, — перебил Чонин, поднимаясь выше и целуя внутреннюю сторону бедра. — Сегодня ты только получаешь. Лежи и чувствуй. Я закрыл глаза. И чувствовал. Чувствовал, как Феликс вылизывает мою грудь, уделяя внимание каждой клеточке, как Чонин прокладывает дорожку из поцелуев от колена до паха, не касаясь самого главного, как Минхо гладит мои волосы и шепчет на ухо, какой я красивый, какой любимый, какое сокровище. — Пожалуйста, — прошептал я, когда Чонин замер у самого основания. — Пожалуйста, Чонин... — Что — пожалуйста? — его голос был хриплым от желания. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя. Вас. Всех. Чтобы вы... — Чтобы мы что? — Чтобы вы сделали меня своим, — выдохнул я. — Снова. Навсегда. Это сломало плотину. Чонин накрыл мой член губами, и я закричал. Феликс усилил натиск на груди, Минхо поцеловал меня в губы, проглатывая крики, и мир взорвался фейерверком. Это было слишком. Это было в самый раз. Это было безумно и нежно одновременно. Они касались меня так, будто я был самым дорогим существом во вселенной. Каждое движение — выверенное, осторожное, но при этом полное страсти. Каждый вздох — синхронный с моим. Каждое слово — любовь, любовь, любовь. — Ты наш, — шептал Феликс. — Всегда был нашим. — Мы никогда больше не уйдём, — обещал Чонин. — Никогда. — Мы здесь, — говорил Минхо. — Всегда здесь. Я кончил от одних их слов, даже не от прикосновений. Просто разорвался на миллион осколков, рассыпался по кровати, по ним, по всему миру. — Сокровище, — прошептал Чонин, поднимаясь ко мне и вытирая губы. — Ты как? — Я... — я не мог говорить. Я мог только дышать. И плакать. От счастья. — Почему слёзы? — испугался Феликс. — Потому что хорошо, — я улыбнулся сквозь них. — Потому что я забыл, как это бывает. Забыл, каково это — быть вашим. — Ты всегда наш, — твёрдо сказал Минхо. — Даже когда нас нет рядом. Даже когда кажется, что всё кончено. — А теперь мы есть, — добавил Чонин. — И больше никуда не денемся. — Обещаете? — Обещаем. Они легли вокруг меня — спереди Феликс, сзади Чонин, Минхо сверху, прикрывая нас всех своим телом, как одеялом. Я лежал в центре этого кокона из любви и чувствовал, как бьются четыре сердца в унисон. — Джинни, — позвал Чонин. — М? — Ты наше сокровище. Самое главное. Самое дорогое. Мы будем беречь тебя всегда. — Даже когда буду толстым и неуклюжим от беременности? — Особенно тогда, — усмехнулся Феликс. — Ты будешь самым красивым толстым и неуклюжим сокровищем в мире. — Идиот, — я ткнул его в бок, но он перехватил мою руку и поцеловал пальцы. — Твой идиот. Навсегда. За окнами выл ветер. В камине догорали дрова. А я лежал в объятиях трёх альф, которые любили меня так, как никто и никогда не любил. И думал о том, что жизнь всё-таки удивительная штука. Иногда ей нужно время, чтобы всё исправить. Но она исправляет. Обязательно исправляет. Если верить. Если ждать. Если любить. Я коснулся кулона на шее — солнца, подаренного Феликсом, — и улыбнулся в темноту. Теперь у меня было три солнца. Три альфы. Три дома в одном сердце. И маленькая жизнь внутри, которая делала всё это ещё более настоящим. — Спасибо, — прошептал я в тишину. — Спасибо вам. За всё. — За что? — сонно спросил Минхо. — За то, что вернулись. За то, что есть. За то, что любите. — Глупый, — он поцеловал меня в макушку. — За это не благодарят. Это просто есть. Как воздух. Как вода. Как жизнь. — Как любовь, — добавил Чонин. — Наша любовь, — закончил Феликс. И я заснул, окружённый этой любовью, чувствуя себя в полной безопасности. Сокровище. Их сокровище. Навсегда.Ненасытность не закончилась той ночью. Она только началась. Проснулся я от того, что кто-то гладит мой живот. Медленно, круговыми движениями, едва касаясь. Чонин. Я узнал его прикосновения — альфы, привыкшего чувствовать тело через танец, через музыку, через кожу. — Ты как? — шепнул он, заметив, что я открыл глаза. — Хорошо, — ответил я, потягиваясь, и замер, потому что сзади ко мне прижималось нечто очень красноречивое. Феликс. И судя по дыханию, он тоже не спал. — Доброе утро, — мурлыкнул тот мне в плечо и поцеловал. — Ты так вкусно пахнешь по утрам. — Я вообще-то беременный, — напомнил я. — Мне положено быть неприкасаемым сокровищем. — Самое время им пользоваться, — усмехнулся Чонин, и его рука скользнула ниже живота. — Вы ненасытные, — выдохнул я, но не отстранился. Наоборот — прижался к Феликсу плотнее. — Три года без тебя, — напомнил Феликс. — Три года мы мечтали об этом. О тебе. Ты думаешь, мы насытимся за одну ночь? — За одну жизнь не насытимся, — добавил Чонин, и его пальцы нашли то, что искали. Я закусил губу, чтобы не застонать слишком громко — Минхо ещё спал рядом, и будить его не хотелось. Но тело уже откликалось, предательски легко забывая о беременности, о сроках, об осторожности. — Тихо, тихо, — прошептал Феликс, переворачивая меня на спину. — Мы будем осторожны. Обещаем. — Обещали уже, — выдохнул я. — Вчера. — И сегодня обещаем. И завтра. И всегда. Чонин наклонился и поцеловал меня в живот, туда, где росла наша общая надежда. — Мы любим тебя, — сказал он. — И его. Или её. Мы любим вас обоих. — Тогда покажите, — попросил я. И они показывали. Долго. Медленно. Осторожно до безумия и безумно осторожно. Каждое движение — выверенное так, чтобы не навредить, но подарить наслаждение. Каждый вздох — синхронный с моим. Каждое слово — любовь. Феликс вошёл первым — медленно, плавно, давая привыкнуть. Чонин ласкал меня спереди, не давая потерять нить удовольствия. А когда я уже был на грани, Минхо вдруг проснулся, увидел эту картину, улыбнулся и присоединился — поцелуями, шепотом, руками. — Вы без меня начали? — спросил он с деланой обидой. — Ты так сладко спал, — ответил я между стонами. — Не хотели будить. — Я не против, чтобы меня будили так, — он наклонился и поцеловал меня, проглатывая очередной стон. Три альфы. Три пары рук. Три сердца, бьющихся в унисон с моим. Это было слишком. Это было в самый раз. Это было невозможно прекрасно. А потом, когда всё закончилось, и я лежал обессиленный, но счастливый в центре этой горы любви, меня накрыло. Мысль пришла неожиданно. Острая, как нож. А что, если бы они не вернулись? Что, если бы тот разговор по телефону так и остался просто разговором? Что, если бы они не примчались под дождём, не упали на колени в прихожей, не пообещали быть рядом? Я представил эту реальность, и внутри всё похолодело. Я просыпаюсь один. Ну, не один — с Минхо. С любящим, заботливым, родным Минхо. Но в доме тихо. Слишком тихо. Нет Феликса, который вечно громко включает музыку по утрам и танцует, пока чистит зубы. Нет Чонина, который молчалив по утрам, но зато вечером готов говорить часами. Я встаю, иду на кухню. Минхо уже готовит завтрак — на двоих. На двоих, не на четверых. Мы едим молча — не потому, что не о чем говорить, а потому что всё уже сказано. Говорить о них больно. Молчать о них — тоже больно. День тянется бесконечно. Я читаю, смотрю в окно, глажу живот. Иногда ловлю себя на том, что прислушиваюсь — не хлопнет ли дверь, не раздадутся ли знакомые голоса. Но дверь молчит. Голоса не раздаются. Вечером мы с Минхо сидим у камина вдвоём. Он обнимает меня, гладит по голове. Я улыбаюсь, но улыбка не доходит до глаз. Мы занимаемся любовью — нежно, осторожно, как и положено с беременным омегой. Но в моей голове — пустота. Не потому, что Минхо плох. А потому что часть меня отсутствует. Две части. Я засыпаю и вижу во сне их лица. Феликс смеётся, Чонин серьёзно смотрит. Я тянусь к ним, но они исчезают, тают, как утренний туман. Просыпаюсь в слезах. Минхо тут же обнимает, успокаивает. Но рана не заживает. Она кровоточит каждый день. Ребёнок растёт. Мы готовимся к родам. Комната для малыша готова — мы сделали её сами, вдвоём. Красивая, уютная, но в ней чего-то не хватает. Двух голосов, которые должны были петь колыбельные. Двух пар рук, которые должны были качать кроватку. Фотографии на стене. Мы вчетвером — на Кубе, в Швейцарии, здесь, в этом доме. Я смотрю на них каждый день. Иногда разговариваю с ними. Спрашиваю, как у них дела. Рассказываю, как растёт малыш. Они молчат. Они всегда молчат. Они далеко. В своей жизни. В своём счастье друг с другом. Они ведь поженились. Я знаю. Они счастливы. Я должен радоваться за них. И я радуюсь. Правда. Но внутри — чёрная дыра, которая засасывает всё тепло. Роды. Я кричу от боли, сжимая руку Минхо. Мне страшно. Мне больно. Мне нужны они. Все трое. Но их только двое. Он один. Хотя он делает всё возможное и невозможное. Малыш рождается. Крошечный, сморщенный, с моими глазами и носом Минхо. Я плачу от счастья. И от горя. Потому что двое не видят этого чуда. — Надо им позвонить, — говорит Минхо. — Они должны знать. — Должны, — соглашаюсь я. Я набираю номер. Феликс отвечает не сразу. — Джинни? — его голос взволнован. — Что случилось? — Ничего, — я улыбаюсь сквозь слёзы. — Всё хорошо. Я родил. Тишина. Потом всхлип. — Господи, Джинни... Поздравляю. Вы с Минхо... вы такие молодцы. — Спасибо. — Кто? Мальчик, девочка? — Мальчик. — Как назвали? Я смотрю на малыша, который сопит у меня на груди. Имя готово давно. Мы выбрали его вместе — я и Минхо. Но сейчас, в этот момент, я понимаю, что это имя — памятник. Памятник тому, что могло бы быть, но не случилось. — Феликс, — говорю я. — Мы назвали его Феликсом. На том конце провода — тишина. А потом я слышу, как он плачет. — Спасибо, — шепчет он. — Спасибо тебе. — Он будет знать о вас, — обещаю я. — Он будет знать, что у него есть ещё два папы. Далеко, но любящих. — Мы приедем, — вдруг говорит он. — Мы обязательно приедем. — Не надо, — я качаю головой, хотя он этого не видит. — У вас своя жизнь. Свои проекты. Мы справимся. — Но... — Правда, Феликс. Мы справимся. Живите своей жизнью. Будьте счастливы. — Мы... — он замолкает. — Мы стараемся. — Я знаю. Мы прощаемся. Я кладу трубку и смотрю на сына. На маленького Феликса, который никогда не узнает своего тёзку по-настоящему. Который будет знать только фотографии и рассказы. — Ты как? — спрашивает Минхо. — Нормально, — вру я. — Всё нормально. Но это неправда. Это никогда не будет нормально. Потому что семья — это когда все вместе. А мы не вместе. Мы разорваны расстоянием, временем, жизнью. Маленький Феликс растёт. Он учится ходить, говорить, смеяться. Он похож на меня, но характер — вылитый Минхо. Спокойный, уравновешенный, надёжный. Иногда я ловлю себя на том, что ищу в нём черты других — тех, кого нет рядом. Чониновскую страсть к движению, Феликсовскую лёгкость. Но их нет. Есть только мы. Я и Минхо. И наш сын. Они присылают подарки на праздники. Игрушки, книжки, одежду. Мы ставим их в комнате сына, и я каждый раз смотрю на них со смешанными чувствами. Радость — они помнят. Боль — они далеко. Фотографии, которые они присылают. Вот Феликс на премьере своего спектакля. Вот Чонин с наградой. Вот они вместе — обнимаются, счастливые. У меня сердце сжимается. Я рад за них. Правда рад. Но внутри — чёрная дыра, которая никогда не заполнится. Проходят годы. Сын подрастает. Мы рассказываем ему о дяде Феликсе и дяде Чонине. Он знает их по фотографиям, по видеозвонкам по праздникам. Он машет им рукой, дарит рисунки. А потом бежит играть, и они остаются в телефоне, в экране, в другой реальности. Однажды, когда сыну исполняется пять, он спрашивает: — Пап, а почему дядя Феликс и дядя Чонин не живут с нами? Они же тоже наши? Я замираю. Минхо рядом тоже напрягается. — Они... они живут далеко, сынок. У них работа. Важная работа. — А разве работа важнее семьи? Я не знаю, что ответить. Потому что в его устах этот вопрос звучит как приговор. — Не важнее, — наконец говорю я. — Но иногда так получается. Что люди любят друг друга, но живут в разных местах. — Я их люблю, — серьёзно говорит сын. — Они хорошие. Когда они приедут? — Скоро, — обещаю я. — Обязательно скоро. И мы ждём. Всегда ждём. Годами. А они всё не приезжают. То работа, то проекты, то новая жизнь, которая закручивает и не отпускает... — Джинни. Голос Минхо выдернул меня из кошмарной реальности. — Ты где? — он обеспокоенно заглядывал мне в лицо. — Ты так напряжён. Что случилось? Я моргнул, возвращаясь в настоящий момент. Феликс дремал, уткнувшись носом мне в плечо. Чонин всё ещё гладил мой живот, но уже почти спал. Камин тихо потрескивал. Всё было хорошо. Всё было правильно. — Просто подумал, — тихо ответил я. — О том, что было бы, если бы вы не вернулись. — Не думай, — Минхо поцеловал меня в висок. — Мы здесь. Мы все здесь. — Я знаю, — я прижался к нему крепче. — Просто иногда страшно представить. — Не представляй, — сонно пробормотал Феликс. — Мы никуда не денемся. Никогда. — Обещаешь? — Обещаю. — И я, — добавил Чонин, не открывая глаз. — И я, — эхом отозвался Минхо. Я закрыл глаза и вдохнул их запахи. Три альфы. Три запаха. Три любви. Моя реальность была прекрасна. И я не променял бы её ни на что. Даже на спокойствие. Даже на предсказуемость. Даже на жизнь без боли расставаний. Потому что без боли не бывает счастья. Без потерь не бывает обретений. Без тьмы не бывает света. А они были моим светом. Все трое. Моим солнцем в кулоне на шее. Моим домом в горах. Моей семьёй. Навсегда. *** — Я хочу ананасы. Чонин, который в этот момент пытался уговорить меня съесть ложку овсяной каши, замер с ложкой на полпути. — Что, прости? — Ананасы, — повторил я, отодвигая кашу. — Свежие. Сладкие. Много. — Джинни, сейчас февраль, — осторожно напомнил Феликс. — В Швейцарии ананасы... — Я знаю, где Швейцария, — перебил я. — Но я хочу ананасы. Организм требует. Ребёнок требует. Мы сидели за завтраком всей четвёркой — редкое утро, когда никто никуда не спешил. За окнами лежал снег, Альпы сверкали на солнце, а внутри меня поселилось непреодолимое желание съесть тропический фрукт, который в этой стране стоил как крыло самолёта. — Будет тебе ананас, — Минхо уже потянулся к телефону. — Закажу с доставкой из Италии. К вечеру привезут. — Я хочу сейчас, — капризно протянул я и удивился сам себе. Я никогда не был капризным. Даже в беременность с первым (или первым? я до сих пор путался в мыслях о том, сколько раз я рожал в этой бесконечной реальности) я был спокойным и покладистым. Но сейчас, кажется, гормоны играли со мной злую шутку. — Солнце моё, — Феликс подошёл и обнял меня со спины, целуя в макушку. — Давай я съезжу в город? Там есть большой супермаркет. Может, найду. — Один не поедешь, — тут же встрепенулся Чонин. — Снегопад обещали. Вдруг застрянешь? — Тогда поедем вместе, — пожал плечами Феликс. — А Джинни? — Минхо нахмурился. — Оставлять его одного? — Я не инвалид, — буркнул я, но внутри разливалось тепло от их заботы. — И вообще, ананасы подождут. Я, кажется, нашёл, чем себя занять. Я выразительно посмотрел на Чонина, который стоял ближе всех. Тот поперхнулся воздухом. — Джинни, ты чего? — Того, — я поманил его пальцем. — Иди сюда. — Мы завтракаем, — попытался возразить он, но уже двигался ко мне. Потому что мой запах — беременного омеги, который хочет своего альфу — действовал безотказно. — Завтрак подождёт, — я потянул его за руку, усаживая к себе на колени. — А я не подожду. — Ты с ума сошёл, — выдохнул он, но руки уже легли мне на талию. — Ты же беременный. Нам нельзя... — Можно, — я поцеловал его в шею. — Осторожно можно. А я хочу осторожно. С тобой. — Мы здесь вообще-то, — подал голос Феликс с деланой обидой. — Присоединяйтесь, — щедро разрешил я. Минхо закатил глаза, но улыбался. Феликс уже стягивал свитер. — Я говорил, что беременность делает его ненасытным? — спросил он у Чонина. — Ты говорил, — кивнул тот. — Но я не думал, что настолько. — Вы двое, — я притворно нахмурился. — Если будете обсуждать меня в третьем лице, пойду в спальню одна (один? я снова запутался в своих местоимениях, но в такие моменты было не до грамматики). — Не надо одна, — Минхо подошёл и подхватил меня на руки. — Мы все пойдём. И ананасы потом. Сначала ты. — Ананасы потом, — согласно кивнул Феликс. — Хотя... знаете, что? — Что? — спросил Чонин. — Ананасы сейчас. И Джинни сейчас. — Это как? — не понял я. Феликс загадочно улыбнулся и вышел из кухни. Вернулся через минуту с тарелкой, на которой лежали консервированные ананасы — банка завалялась в кладовке с прошлого лета. — Не свежие, — предупредил он. — Но сладкие. — Ты гений, — выдохнул я. — Я знаю, — он самодовольно улыбнулся и подошёл ближе. — И сейчас я покажу тебе, как можно совместить приятное с полезным. Чонин понял первым. Он тихо засмеялся. — Феликс, ты извращенец. — Я романтик, — поправил тот. — Джинни хочет ананасы. Джинни хочет нас. Почему бы не совместить? — И как ты себе это представляешь? — Минхо приподнял бровь. — А вот так, — Феликс взял один кружок ананаса, положил в рот и наклонился ко мне. Поцелуй был сладким. Буквально. Сок ананаса смешался с моей слюной, с его дыханием, с чем-то тёплым и тягучим, от чего у меня потемнело в глазах. — Ещё, — попросил я, когда он отстранился. — Сначала ты, — он подтолкнул меня к дивану. — Мы будем кормить тебя. И любить. Одновременно. — Господи, — выдохнул Чонин. — Я же говорил, что этот ребёнок сведёт нас с ума. — Не ребёнок, — улыбнулся Минхо. — Джинни. Он всегда нас сводил с ума. Просто теперь у него есть оправдание. Дальше было безумие. Чистое, сладкое, ананасовое безумие. Феликс кормил меня кусочками, передавая их изо рта в рот, и каждый такой поцелуй длился вечность. Чонин ласкал мою грудь, которая стала чувствительной до невозможности. Минхо гладил живот, шепча что-то успокаивающее, но от его шёпота мне хотелось совсем не успокаиваться. — Я хочу ещё, — простонал я, когда тарелка опустела. — Хочу вас. Всех. По-всякому. — Как по-всякому? — уточнил Чонин, и в его глазах горел опасный огонёк. — По-разному, — я облизнул губы, на которых остался ананасовый вкус. — Экзотично. — Экзотично? — Феликс приподнял бровь. — Джинни, у нас в Швейцарии вообще-то свои представления об экзотике. — А я хочу по-вашему, — я посмотрел на Чонина. — По-твоему. Помнишь, как ты танцевал на Кубе? Ты двигался так, что я с ума сходил. — Помню, — его голос сел. — Я хочу, чтобы ты двигался так сейчас. Надо мной. Во мне. Чтобы танец не останавливался. — Джинни, — выдохнул он. — Ты не представляешь, что говоришь. — Представляю, — я притянул его за шею и прошептал на ухо несколько слов, от которых он покраснел до корней волос. — Это... это невозможно, — прохрипел он. — Почему? — я невинно похлопал ресницами. — Потому что ты беременный. Потому что мы можем тебе навредить. Потому что... — Потому что ты боишься, — перебил я. — Ты всегда боялся, Чонин. Боялся быть слишком страстным, слишком диким, слишком настоящим. А я хочу настоящего. Я хочу тебя настоящего. Он посмотрел на Минхо. Тот пожал плечами. — Если осторожно... — Я буду осторожен, — пообещал Чонин. — Я всегда осторожен с ним. — Тогда покажи, — прошептал я. — Покажи мне свой танец. Чонин встал. Он сбросил одежду так быстро, что я не успел моргнуть. И начал двигаться. Боже, как он двигался. Это было не просто сексуально. Это было запредельно. Каждое движение — текучее, плавное, опасное. Мышцы перекатывались под кожей, бёдра описывали восьмёрки, руки тянулись ко мне и замирали в миллиметре, дразня, мучая, обещая. — Подойди, — попросил я. Он подошёл. Наклонился надо мной, продолжая двигаться. Его тело нависало, но не касалось. Только жар, только запах, только обещание. — Пожалуйста, — выдохнул я. — Что — пожалуйста? — его голос был низким, хриплым, чужим. — Войди в меня. Он замер. — Джинни... — Я хочу чувствовать тебя, — я обхватил его ногами. — Хочу, чтобы ты двигался во мне так же, как снаружи. Хочу твой танец внутри. — Осторожно, — напомнил Минхо. — Очень осторожно, — пообещал Чонин и медленно, мучительно медленно начал входить. Я закричал. Не от боли — от полноты ощущений. Он был везде. Заполнял меня целиком. И при этом продолжал двигаться — телом, бёдрами, каждой мышцей. Этот танец передавался мне, мы стали одним целым, одним существом, одной вибрацией. Феликс и Минхо не мешали. Они просто смотрели. Ласкали себя. Ждали своей очереди. Но сейчас был только Чонин. Только его танец. Только его ритм. — Ещё, — шептал я. — Ещё, пожалуйста. Он ускорился. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я задыхался. Ровно настолько, чтобы мир сузился до точки соприкосновения наших тел. — Я сейчас... — выдохнул он. — В меня, — попросил я. — Внутрь. Я хочу чувствовать тебя внутри. — Джинни, ты же... — Я знаю, что беременный, — перебил я. — И я знаю, что можно. Минхо, скажи ему. — Можно, — подтвердил Минхо. — Если осторожно. — Осторожно, — эхом отозвался Чонин и кончил, зарывшись лицом в мою шею. Я последовал за ним почти сразу — от его пульсаций внутри, от вида, от запаха, от всего этого безумного, прекрасного, невозможного утра. Мы лежали впятером (я, трое альф и маленькая жизнь внутри), тяжело дыша. — Я всё ещё хочу ананас, — сказал я в тишину. Феликс засмеялся первым. Потом Чонин. Потом Минхо. И я вместе с ними. — Ты невыносим, — простонал Феликс. — Ты просто невыносим. — Я сокровище, — напомнил я. — Сокровища имеют право капризничать. — Имеют, — согласился Чонин, целуя меня в плечо. — Но ананасов больше нет. — Тогда я хочу манго. — Джинни! — И киви. И маракуйю. И чтобы вы меня любили. — Мы тебя любим, — в три голоса ответили они. — И чтобы кормили фруктами, пока любите. — Это мы уже поняли, — Минхо вздохнул и потянулся за телефоном. — Буду заказывать тропические фрукты с доставкой из Италии. И, кажется, нам придётся открыть свой магазин, чтобы прокормить этого омегу. — Не магазин, — мечтательно протянул я, устраиваясь поудобнее в кольце их рук. — Плантацию. Свою собственную плантацию в Швейцарии. — В Швейцарии не растут ананасы, — резонно заметил Феликс. — Вырастут, — уверенно заявил я. — Если очень захотеть. А я очень хочу. — Чего ты ещё хочешь? — осторожно спросил Чонин. Я задумался. — Хочу, чтобы вы научили меня танцевать. Все трое. Чтобы я двигался так же красиво, как вы. — Ты двигаешься красиво, — возразил Феликс. — Особенно когда... — Феликс! — я ткнул его в бок. — Что? Я правду говорю. — Я хочу по-настоящему, — я посмотрел на них. — Хочу чувствовать своё тело. Хочу, чтобы оно двигалось так, как хочет. Без страха. Без стеснения. С вами. — Научим, — пообещал Чонин. — Чему угодно научим. — Сальсе? Танго? Современным танцам? — Всему, — улыбнулся Минхо. — Мы научим тебя всему, что умеем сами. — А если не получится? — Получится, — твёрдо сказал Феликс. — Потому что ты — наше сокровище. А сокровища всё могут. — Даже родить тройню? — пошутил я. Повисла тишина. — Это была шутка, — быстро сказал я. — Шутка! — Слава богу, — выдохнул Чонин. — Одного достаточно. — Одного, но какого, — Минхо погладил мой живот. — Нашего. Самого лучшего. — Самого любимого, — добавил Феликс. — Самого желанного, — закончил Чонин. А я лежал и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно я представлял себе реальность, где они не вернулись, и это было хуже ада. А сейчас я лежал в раю, окружённый любовью, и требовал ананасы. — Я люблю вас, — сказал я просто. — Мы знаем, — ответили они хором. — И мы тебя. — Безумно. — Сильно. — Навсегда. За окнами падал снег. В камине потрескивали дрова. Внутри меня росла новая жизнь. А вокруг меня были три альфы, готовые на всё ради моего счастья. Даже на ананасовую плантацию в Швейцарии. Особенно на ананасовую плантацию в Швейцарии. *** — Вы понимаете, мистер Хван, проблема не в том, что вы слишком много времени проводите вместе. Проблема в том, что вы перестали быть собой вне этих отношений. Психолог — женщина лет пятидесяти с мягким голосом и пронзительными глазами — смотрела на меня поверх очков. Я сидел в удобном кресле, пил воду из стакана и чувствовал себя полным идиотом. — Я не понимаю, — честно сказал я. — Я счастлив. У меня трое альф, которые меня обожают, я беременный, мы живём в доме мечты... — И вы пришли ко мне, потому что? — Потому что... — я замялся. — Потому что иногда я просыпаюсь и думаю: а где здесь я? Психолог кивнула, будто именно этого ответа и ждала. — Расскажите подробнее. — Ну... — я покрутил стакан в руках. — Они всё время рядом. Постоянно. Если я иду на кухню — кто-то идёт со мной. Если я хочу в душ — кто-то присоединяется. Если я просто сижу и читаю — они сидят рядом и смотрят. Смотрят на меня. Часами. — И это тяготит? — Нет! То есть... не знаю. Я люблю их. Я хочу, чтобы они были рядом. Но иногда мне кажется, что у меня нет своего пространства. Своих мыслей. Своей жизни. — Вы боитесь раствориться? — Да, — выдохнул я. — Именно. Раствориться. Стать просто "их омегой", а не собой. Психолог откинулась в кресле. — Знаете, мистер Хван, — сказала она. — Посмотрите на это под другим углом. Одиночество тоже может быть прекрасным. Не постоянное, но иногда — необходимое. Чтобы вспомнить, кто вы есть на самом деле. — Но как я могу побыть один, если они постоянно рядом? — Скажите им об этом. — Я пробовал. Они обижаются. Думают, что я их разлюбил или что-то в этом роде. — Значит, проблема не только в вас, но и в их неуверенности, — психолог сделала пометку в блокноте. — Работайте над этим вместе. А пока... может быть, вам стоит найти занятие, которое будет только вашим? — Например? — Не знаю. Хобби. Работа. Учёба. Что-то, что напомнит вам о том, кто вы есть вне отношений. Я задумался. — Раньше я танцевал, — сказал я. — До всего этого. До беременности. До них. Я мечтал о сцене. — Почему бы не вернуться к этой мечте? — Сейчас? — я усмехнулся и погладил живот. — С таким-то пузом? — А почему нет? — психолог улыбнулась. — Беременные танцуют. Беременные поют. Беременные живут полной жизнью. Вы же не инвалид. — Но они... — я запнулся. — Они меня не отпустят. — А вы попробуйте. Не спрашивать разрешения, а ставить перед фактом. Иногда это единственный способ напомнить, что вы — отдельная личность, а не приложение к их жизни. Я вышел из кабинета с тяжёлыми мыслями и лёгким сердцем. Странное сочетание. Одиночество — прекрасно. Надо же. Я думал об этом всю дорогу домой. Сидя в такси, глядя на проплывающие за окном Альпы. Они прекрасны. Но они — не я. Дома меня встретил переполох. — Где ты был? — Чонин налетел сразу, как только я переступил порог. — Мы обыскались! Твой телефон был недоступен, мы уже хотели в полицию звонить! — Я был у психолога, — спокойно ответил я, снимая куртку. — Телефон разрядился. Извините, что не предупредил. — У психолога? — Феликс появился из гостиной. — Зачем? — Затем, что мне нужно было поговорить с кем-то, кто не будет на меня смотреть как на сокровище, — я прошёл мимо них в комнату. — Не обижайтесь. Это не про вас. Это про меня. Минхо стоял в стороне и молчал. Он всегда чувствовал меня лучше всех. — Что случилось, Джинни? — тихо спросил он. — Ничего не случилось, — я повернулся к ним. — Просто я вспомнил, что я — это я. А не только ваша пара. Не только носитель вашего ребёнка. Не только объект обожания. А личность. Со своими желаниями, мечтами, потребностями. — Мы никогда не думали о тебе иначе, — начал Чонин. — Я знаю, — перебил я. — Но так получилось. И мне нужно немного времени. Для себя. Тишина повисла в комнате. Тяжёлая, неудобная. — Сколько? — спросил Феликс. — Не знаю. День. Два. Может, неделя. — Но ты же беременный, — растерянно сказал Чонин. — Тебе нужна забота... — Мне нужно быть собой, — твёрдо ответил я. — Иначе я сойду с ума. Или возненавижу вас. Или себя. Или всех вместе. — Мы поняли, — Минхо шагнул вперёд и обнял меня. Крепко, но коротко. — Иди. Делай что хочешь. Мы будем здесь. Когда вернёшься. — Спасибо, — я поцеловал его в щёку и пошёл к двери. — Куда ты? — вырвалось у Феликса. — Менять имидж, — ответил я, не оборачиваясь. Я вернулся через пять часов. Они ждали в гостиной. Все трое. Как на иголках. Минхо делал вид, что читает, но книга была перевёрнута. Чонин мерил шагами комнату. Феликс просто сидел и смотрел на дверь. Когда я вошёл, они замерли. Мои волосы. Мои прежние, густые, блестящие, ставшие такими красивыми при беременности волосы — теперь были красными. Ярко-красными. Огненными. Как закат на Кубе. Как пламя в камине. Как вызов. Глаза — подведённые чёрным, что делало взгляд глубоким, почти пугающим. Чёрная одежда — свободная, скрывающая живот, но подчёркивающая фигуру. — Ну? — спросил я, останавливаясь в дверях. — Как вам? Тишина. Потом Феликс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... ты красный, — выдавил он. — Наблюдательно, — усмехнулся я. — Зачем? — Чонин подошёл ближе, рассматривая меня, будто впервые видел. — Зачем ты это сделал? — Затем, что я так захотел, — ответил я. — Это мои волосы. Моё тело. Моя жизнь. — Но они были такие красивые... — начал Феликс. — Они и сейчас красивые, — перебил я. — Просто другие. Как и я. Минхо молчал. Просто смотрел. И в его взгляде было что-то... странное. Не страх. Не отторжение. Скорее — узнавание. — Ты вернулся, — наконец сказал он. — Что? — Ты вернулся, — повторил он. — Тот Джинни, который был до нас. Который танцевал на Кубе и смотрел на мир с вызовом. Он вернулся. Я улыбнулся. Впервые за долгое время — настоящей улыбкой. — Да, — сказал я. — Вернулся. И у меня есть план. — План? — насторожился Чонин. — Я хочу вернуться на сцену. Тишина стала вакуумной. — На какую сцену? — осторожно спросил Феликс. — На любую. Я буду танцевать. Петь. Выступать. Я хочу снова чувствовать свет софитов на коже, слышать аплодисменты, дышать этим воздухом. — Джинни, ты беременный, — напомнил Чонин. — У тебя скоро живот будет огромный... — И что? — я пожал плечами. — Беременные танцуют. Беременные выступают. Я не инвалид. — Но мы... — начал Феликс. — А вы будете с ребёнком сидеть, — перебил я, и в моём голосе появились стальные нотки. — Вот так вот. Карма. — Что? — Вы уезжали. Оставляли меня. Строили свою карьеру, пока я тут сидел и ждал. Теперь моя очередь. Я буду разъезжать, выступать, покорять мир. А вы — будете дома. С ребёнком. Ждать меня. — Джинни... — Минхо шагнул вперёд. — Что — Джинни? — я посмотрел на него в упор. — Вы думали, я всё простил и забыл? Думали, достаточно просто вернуться и всё станет как раньше? Нет. Я помню. Я помню каждый день ожидания. Каждую ночь в одиночестве. Каждый момент, когда вы были там, а я — здесь. — Мы просили прощения... — начал Чонин. — И я простил, — кивнул я. — Но это не значит, что я забыл. И это не значит, что теперь всё будет по-вашему. Теперь будет по-моему. Я обвёл их взглядом. Три альфы. Три растерянных, испуганных, любящих альфы. — Я не ухожу, — смягчился я. — Я не бросаю вас. Я просто хочу свою жизнь. Свою карьеру. Свою мечту. А вы — будете частью этой жизни. Но не всей жизнью. Понимаете? — Понимаем, — выдохнул Феликс. — Правда? — Правда, — кивнул Чонин. — Мы заслужили. Мы всё заслужили. — Никто ничего не заслужил, — покачал головой Минхо. — Просто так сложилось. И теперь мы будем учиться жить по-новому. — Вместе? — спросил я. — Вместе, — ответили они хором. Я улыбнулся и провёл рукой по красным волосам. — Значит, договорились. Вы — сиделки. Я — звезда. — Можно хотя бы на выступления приходить? — жалобно спросил Феликс. — Можно, — великодушно разрешил я. — Если будете хорошо себя вести. — А как мы должны себя вести? — поинтересовался Чонин. — Слушаться, — я подмигнул. — Не доставать. Давать личное пространство. И каждый вечер говорить, какой я красивый. — Ты и так красивый, — вырвалось у Феликса. — Знаю, — я самодовольно улыбнулся. — Но приятно слышать. Минхо подошёл и осторожно коснулся моих волос. — Красный тебе идёт, — сказал он просто. — Очень идёт. — Правда? — Правда. Ты похож на пламя. — На закат, — добавил Чонин. — На вызов, — закончил Феликс. Я стоял посреди комнаты, красноволосый, с подведёнными глазами, с маленькой жизнью внутри и с огромной жизнью впереди. И чувствовал себя собой. Наконец-то. Полностью. Без остатка. — Завтра начинаю искать хореографа, — объявил я. — А сегодня... сегодня вы будете моими зрителями. Хочу потанцевать. Для вас. Последний раз перед тем, как стану звездой. — Последний? — переспросил Чонин. — Ну, не последний, — я улыбнулся. — Просто... другим будет уже для всех. А этот — только для вас. Феликс включил музыку. Ту самую — с Кубы. Которая всё изменила. И я начал танцевать. Красные волосы развевались, чёрная подводка делала взгляд глубоким, живот не мешал — он стал частью танца, частью меня, частью этой новой, моей жизни. А они смотрели. Три альфы. Три пары любящих глаз. Три сердца, бившихся в ритм с моим. И я знал, что всё будет хорошо. Потому что я наконец вспомнил, кто я. И кто они. И что вместе мы — сила. Но и по отдельности — тоже личности. С красными волосами и большими мечтами. *** Аэропорт Цюриха встречал привычной швейцарской сдержанностью — чистота, порядок, минимум эмоций. Идеальное место, чтобы чувствовать себя абсолютно не на месте с красными волосами и подведёнными глазами. Я сидел в зале ожидания, потягивая какой-то травяной чай (беременность не отменяла заботу о себе, даже когда ты на пути к великой карьере), и смотрел на табло. Рейс до Милана через сорок минут. Там меня ждал хореограф, с которым я договорился через знакомых. Италия — страна страсти, движения, жизни. Идеальное место, чтобы начать всё заново. Мысли перескакивали с одного на другое. Как они там, дома? Феликс наверняка уже сто раз позвонил, но телефон я намеренно оставил в беззвучном. Чонин, скорее всего, мерит шагами комнату. Минхо делает вид, что спокоен, но внутри разрывается. Я улыбнулся. Хорошо, что я уехал. Хорошо, что они ждут. Хорошо, что я — это снова я. — Простите, мистер Хван? Я поднял голову. Передо мной стояла женщина в строгом костюме — явно не случайная попутчица. Слишком деловая, слишком уверенная. — Да? — насторожился я. — Меня зовут Клара Мюллер, я представитель Dior в Швейцарии, — она протянула визитку. — Мы сидели в соседнем зале ожидания, и я не могла не заметить вас. — Меня? — я моргнул. — Заметить? — Ваш образ, — она обвела рукой мои красные волосы, чёрную подводку, свободную, но стильную одежду. — Ваша энергия. Вы... вы не похожи на других. И я подумала: такой человек должен быть на наших показах. В нашей рекламе. — Что? — я был уверен, что ослышался. — Dior ищет новые лица, — продолжила она. — Нестандартные. Яркие. Мы хотим расширять границы красоты. И вы... вы идеально вписываетесь в это видение. Я смотрел на неё и не верил. — Но я... я же беременный, — вырвалось у меня. — У меня живот скоро будет... — И что? — она улыбнулась. — Беременные женщины прекрасны. Беременные мужчины — тем более. Это новая реальность, мистер Хван. И Dior хочет быть в авангарде этой реальности. — Но я даже не модель. Я танцор. Я никогда... — Тем интереснее, — перебила она. — Мы не ищем стандартных моделей. Мы ищем личности. А вы — личность. Я это вижу. Она протянула мне конверт. — Здесь приглашение на наш закрытый показ в Париже. Через две недели. Приходите. Посмотрите. Познакомитесь с креативным директором. И, возможно, мы обсудим сотрудничество. Я взял конверт дрожащими руками. — Я... я не знаю, что сказать, — прошептал я. — Скажите «да», — улыбнулась она. — А остальное решится само. Она ушла так же внезапно, как появилась. А я остался сидеть с конвертом в руках, чувствуя, как мир переворачивается. Dior. Dior, мать его. Тот самый дом, чьи показы я смотрел на YouTube, лёжа на диване и мечтая о несбыточном. Тот самый бренд, чьи духи я нюхал в магазинах, не смея даже мечтать о том, чтобы когда-нибудь прикоснуться к этому миру. А теперь они зовут меня. Меня. С красными волосами и подведёнными глазами. С животом, в котором растёт ребёнок. С прошлым, полным боли и потерь. С будущим, которое только начинается. — Господи, — выдохнул я. — Господи-господи-господи. Эмоции накрыли с головой. Хотелось кричать. Прямо здесь, в стерильном швейцарском аэропорту, где никто никогда не кричит. Хотелось плакать — от счастья, от неверия, от того, что жизнь вдруг повернулась такой стороной, о которой я даже мечтать не смел. Хотелось смеяться — истерично, громко, навзрыд. Я зажал рот рукой, чтобы не разбудить весь зал. Но слёзы уже текли по щекам, размазывая подводку. Джисон. Мне нужно позвонить Джисону. Хан Джисон — мой лучший друг ещё с догугловских времён. Единственный, кто знал меня настоящего до всех этих альф, до беременности, до Швейцарии. Единственный, кто поймёт, почему я сейчас рыдаю в аэропорту над приглашением от Dior. Я достал телефон. Руки тряслись так, что я дважды промахнулся мимо контакта. — Ёб твою мать, — выругался я сквозь слёзы. Наконец вызов пошёл. Гудок. Второй. — Джинни? — голос Джисона, сонный, недовольный. — Ты знаешь, который час? Я только лёг после смены... — Джисон, — выдохнул я. — Джисон, слушай. — Ты плачешь? Что случилось? Твои альфы тебя обидели? Я им сейчас... — Нет, нет! — замахал я руками, будто он мог меня видеть. — Всё хорошо. Всё просто... Джисон, я в аэропорту. — В аэропорту? Куда ты собрался? Ты же беременный, тебе нельзя... — В Италию. К хореографу. Я решил вернуться на сцену, помнишь, я говорил? — Помню, — голос Джисона стал осторожным. — И что? — И тут ко мне подошла женщина. Представитель Dior. Сказала, что я им нужен. Что я... что я не похож на других. Что они хотят меня. В рекламе. На показах. Джисон, Dior! На том конце провода повисла тишина. — Джисон? — испуганно позвал я. — Ты там? — Джинни, — голос друга дрогнул. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Dior? Тот самый Dior? — Тот самый, мать его! — И что ты им сказал? — Ничего! Я просто взял приглашение. У меня руки трясутся, я рыдаю в аэропорту, подводка потекла, я похож на панду... — Ты всегда был пандой, — фыркнул Джисон, но я слышал, как он сам пытается не разреветься. — Просто теперь панда красная. — Джисон, — я засмеялся сквозь слёзы. — Джисон, ты понимаешь? Это же... это же мечта. О которой я даже мечтать не смел. — Понимаю, — выдохнул он. — Джинни, я так рад за тебя. Ты даже не представляешь. После всего, через что ты прошёл... после этих трёх лет ожидания, после их ухода, после возвращения... ты заслужил это. — Я ничего не заслужил, — всхлипнул я. — Просто... просто жизнь даёт шанс. — Жизнь даёт шанс тем, кто готов его взять, — твёрдо сказал Джисон. — А ты готов. Ты всегда был готов. Просто боялся. — Боялся, — согласился я. — Но теперь... теперь я красный. Красные не боятся. — Красные зажигают, — подхватил Джисон. — Слушай, а что твои альфы? Они в курсе? — Они знают, что я лечу к хореографу. Про Dior... я им ещё не сказал. — И не говори, — неожиданно посоветовал Джисон. — Что? Почему? — Потому что это твоё, — объяснил он. — Понимаешь? Твоё личное достижение. Не наше, не их — твоё. Ты сам этого добился. Ты, со своим красным идиотизмом и подведёнными глазами. Пусть это останется твоим маленьким секретом. Хотя бы на день. — Но они же обрадуются... — Обрадуются, — согласился Джисон. — И начнут опекать. Советовать. Волноваться. Ты же знаешь их. А тебе нужно прожить это самому. Хотя бы несколько часов. Вдохнуть, выдохнуть, поверить. Я задумался. Он был прав. Чёрт возьми, он всегда был прав. — Ты гений, Джисон. — Я знаю, — самодовольно ответил он. — Так что давай. Бери билет, лети в свою Италию, танцуй, пока живот позволяет. А потом поедешь в Париж и покажешь этим Dior, кто тут настоящая звезда. — А если не возьмут? — Возьмут, — уверенно сказал Джисон. — Ты же красный. Красных берут всегда. Я засмеялся. Истерично, счастливо, свободно. — Спасибо тебе, — сказал я. — За то, что ты есть. — За то, что ты есть, — ответил он. — А теперь иди. Самолёт ждёт. И вытри слёзы, а то на таможне решат, что тебя похитили. — Идиот. — Твой идиот. Звони, как долетишь. — Позвоню. Я отключился и посмотрел на конверт в руках. Dior. Париж. Через две недели. А потом на табло. Милан. Посадка начинается. Я встал, поправил сумку, вытер слёзы (подводка действительно потекла, но это придавало мне вид панды-бунтарки, и, кажется, это даже шло). Подошёл к зеркалу в зале ожидания, посмотрел на своё отражение. Красные волосы. Чёрные разводы под глазами. Счастливая улыбка. Живот, уже заметный, но не мешающий. — Ну что, Хван Хёнджин, — сказал я своему отражению. — Ты готова (готов) стать звездой? Отражение улыбнулось в ответ. — Готов, — ответило оно. — Готов, готов, готов. Я развернулся и пошёл на посадку. Впереди была Италия. Танец. Новая жизнь. А в кармане — приглашение в мир, о котором я даже не смел мечтать. Карма, говорите? Нет, это не карма. Это — я. Наконец-то нашедший себя. И готовый сиять. *** Милан встретил меня дождём. Не противным, осенним, а тёплым, почти летним ливнем, который обрушился на город, как только я вышел из аэропорта. Итальянцы вокруг матерились, разбегались под козырьки, а я вдруг остановился посреди площади и подставил лицо воде. — Сумасшедший! — крикнул кто-то из укрытия. — Знаю! — крикнул я в ответ и рассмеялся. Вода стекала по красным волосам, затекала за шиворот, промочила насквозь лёгкую куртку. Мне было всё равно. Впервые за долгое время мне было абсолютно, тотально всё равно. Я — в Милане. У меня — приглашение от Dior в кармане. У меня — трое альф дома, которые меня любят. У меня — новая жизнь, которая только начинается. Я заслужил этот дождь. Я заслужил это безумие. Отель нашёлся быстро — маленький, уютный, в центре, с видом на Дуомо. Я заселился, скинул мокрую одежду, залез под горячий душ и простоял там минут двадцать, тупо глядя в стену и улыбаясь. Мысли скакали как сумасшедшие. Dior. Париж. Показ. Креативный директор. Рекламная кампания. А ещё — танец. Хореограф, который ждёт меня завтра в студии. Новые движения. Новое тело. Новые возможности. — Спокойно, — сказал я себе, выключая воду. — Спокойно, Хван. Ты беременная истеричка с красными волосами. Ты можешь всё. Из душа я вышел другим человеком. Решительным. Готовым. Диким. — Надо отпраздновать, — объявил я пустой комнате. Отель был милым, но скучным. Я хотел движа. Хотел жизни. Хотел всего и сразу. Телефон зажужжал — сообщения от Феликса. «Долетел?» «Как прошёл полёт?» «Ты где остановился?» «Скинь адрес отеля» «Джинни, ответь, пожалуйста, мы волнуемся» Я набрал ответ: «Долетел. Жив. Здоров. В отеле. Люблю вас. Завтра позвоню». И выключил телефон. Потому что сегодня — мой день. Сегодня я отдыхаю от "мы", "нас", "нашего". Сегодня есть только я. Я одел то, что казалось правильным в тот момент — чёрные узкие джинсы, свободную белую рубашку, которую я не застегнул, оставив нараспашку, и те же чёрные ботинки на толстой подошве. Волосы — мокрые после душа, но уже начинали виться красными волнами. Глаза — снова подвёл, густо, смело. — Ну что, Милан, — сказал я своему отражению. — Встречай. Я вышел в ночь. Город гудел. Милан не спит никогда — это я знал ещё по прошлым визитам, но тогда я был с ними, под присмотром, в клетке из любви. Сейчас клетка распахнулась. Первый бар на моём пути назывался просто — "Notte". Ночь. Я зашёл. Внутри было полутемно, пахло парфюмом и алкоголем, играла громкая музыка. Я заказал сок (беременность есть беременность, даже в отрыве), но пил его так, будто это была текила — залпом, с вызовом, с наслаждением. Ко мне сразу кто-то подошёл. Высокий брюнет с томными глазами. — Ciao, bello, — протянул он. — Da solo? — Стоп, — я выставил руку. — Во-первых, я не говорю по-итальянски. Во-вторых, я занят. — Чем? — он улыбнулся, обнажая идеальные зубы. — Собой, — ответил я и отвернулся. Он не отставал. Подсел ближе, положил руку на стойку рядом с моей. — Ты очень красивый, — сказал он уже с акцентом, но по-английски. — Я таких не видел. Красные волосы... как огонь. — Спасибо, — кивнул я. — Я знаю. — Может, выпьем вместе? Я угощаю. — Я беременный, — ляпнул я первое, что пришло в голову. Он замер. Посмотрел на мой живот, который под свободной рубашкой был почти незаметен. — Шутишь? — Нет. И у меня трое мужей дома. Им будет неприятно, если я с кем-то выпью. — Трое? — его брови поползли вверх. — Ты шутишь. — Не шучу, — я допил сок и встал. — Так что извини. Я занят. Собой и своей семьёй. Даже когда я один. Он остался сидеть с открытым ртом, а я вышел на улицу, чувствуя себя супергероем. Ночь продолжалась. Я нашёл клуб. Не самый пафосный, но громкий. Танцпол был забит, музыка долбила так, что вибрировали кости. Я втиснулся в толпу и закрыл глаза. И начал двигаться. Не так, как учил Чонин. Не плавно, не технично. А так, как хотело моё тело. Дико, свободно, безумно. Руки летали, бёдра вращались, красные волосы метались в свете стробоскопов. Кто-то рядом что-то кричал, кто-то пытался прижаться, но я был в своём мире. В мире, где есть только ритм, только движение, только я. Я не знаю, сколько прошло времени. Час? Два? Три? Я просто таял в музыке, растворялся в ней, становился ею. А потом кто-то тронул меня за плечо. — Эй, ты круто двигаешься, — сказал парень с разноцветными дредами. — Ты танцор? — Бывший, — крикнул я в ответ. — И будущий. — Понял, — он улыбнулся. — Хочешь воды? Ты выглядишь уставшим. И только тут я почувствовал — ноги гудят, дыхание сбилось, живот даёт о себе знать лёгким напряжением. — Чёрт, — выдохнул я. — Да, воды. Спасибо. Мы сели в углу, подальше от динамиков. Парня звали Марко, он был диджеем и тоже приехал в Милан "покорять". — Ты местный? — спросил он. — Из Кореи. Но живу в Швейцарии. С тремя мужьями. — Ничего себе, — присвистнул он. — И они тебя отпустили одну? — Отпустили, — я усмехнулся. — Пришлось постараться. — Свободные отношения? — Нет, — я покачал головой. — Любящие. Они просто поняли, что мне нужно пространство. Что я задыхаюсь. — Это круто, — серьёзно сказал Марко. — Когда любят — отпускают. Когда не любят — держат. — Откуда ты такой мудрый? — Оттуда, — он усмехнулся. — Сам через это проходил. Мы проболтали ещё час. О музыке, о жизни, о мечтах. Он дал мне свою визитку — мало ли, пригодится в Европе. Я пообещал позвать на свой первый сольник, если он когда-нибудь случится. — Случится, — уверенно сказал Марко. — Я в тебя верю. В отель я вернулся под утро. Разбитый, счастливый, пахнущий чужим дымом и потом. Скинул одежду прямо на пол, рухнул на кровать и уставился в потолок. Перед глазами всё плыло — не от алкоголя, а от усталости и счастья. Я включил телефон. Сотни сообщений. Феликс: «Ты где?» Чонин: «Ответь, пожалуйста» Минхо: «Я понимаю, что тебе нужно пространство, но хотя бы дай знать, что жив» Феликс: «Джинни, я звоню в полицию» Чонин: «Мы прилетаем» Минхо: «Я люблю тебя. Пожалуйста, ответь» Я набрал общий чат. «Жив. Здоров. Танцевал до утра в клубе. Познакомился с диджеем. В отеле. Люблю вас. Спокойной ночи». Ответ пришёл через секунду. Феликс: «Ты с ума сошёл» Чонин: «Слава богу» Минхо: «Отдыхай. Мы здесь. Всегда» Я улыбнулся и отключил телефон снова. Завтра будет хореограф. Послезавтра — ещё один день свободы. А через две недели — Париж. Dior. Новая жизнь. Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Утром меня разбудил стук в дверь. Спросонья я ничего не соображал. Натянул джинсы, накинул рубашку, поплёлся открывать. На пороге стоял курьер с огромным букетом красных роз. — Синьор Хван? — уточнил он. — Да, — я моргнул. — Для вас. Я взял букет. К нему была прикреплена открытка. «Мы знаем, что тебе нужно пространство. Но пространство не значит, что мы не думаем о тебе каждую секунду. Скучаем. Любим. Ждём. Твои альфы». Я прижал цветы к лицу и вдохнул. Пахло любовью. Пахло домом. Пахло ими. — Дураки, — прошептал я в розы. — Какие же вы дураки. Но внутри всё пело. Потому что даже на свободе, даже в отрыве, даже когда я — только я — они были со мной. Не клеткой. А крыльями. Я поставил цветы в вазу, нашёл в телефоне контакт хореографа и набрал сообщение: «Готов начать. Где и когда?» Ответ пришёл мгновенно: «Через час. Студия "Fiamma". Не опаздывай, красный». Я улыбнулся. Красный. Теперь это было не просто про волосы. Это было про меня. Я — красный. Я — пламя. Я — тот, кто сжигает старую жизнь и строит новую из пепла. И ни один альфа, ни одна беременность, ни один Dior не заставят меня забыть об этом. Вперёд.