Дрожь в сердце

Я никогда не верил в гадалок. Вся эта эзотерика, карты Таро, хрустальные шары, предсказания — мне казалось это бредом для тех, кто не может справиться с реальностью. Моя реальность была достаточно сложной и без мистики. Но когда тебе говорят в четвёртый раз за неделю "сходи к той женщине на via Mazzini, она видит то, что скрыто", начинаешь задумываться. Милан встретил меня солнцем после недели проливных дождей. Я уже освоился в городе, нашёл любимое кафе, изучил все студии в округе. Хореограф оказался жёстким, но гениальным — мы работали по шесть часов в день, и моё тело откликалось на нагрузку с благодарностью. Живот уже округлился настолько, что скрывать его стало невозможно, но это не мешало — наоборот, придавало движениям новую пластику. — Ты танцуешь как беременная богиня, — сказал Марко, когда заглянул на репетицию. — Это сексуально. — Ты извращенец, — ответил я, но улыбнулся. В тот день после репетиции я почему-то свернул не к отелю, а в переулок, где висела старая вывеска "La Luna Vedente" — "Видящая луна". Надпись была почти стёрта, но дверь оказалась приоткрыта. Я замер. — Заходи, — раздался голос изнутри. Женский, низкий, с хрипотцой. — Я ждала тебя. — Меня? — я удивился. — Вы не могли меня ждать. Я сам не знал, что сюда приду. — Заходи, — повторил голос. — Не бойся. Я толкнул дверь и вошёл. Внутри было темно, пахло травами и воском. Горели свечи — десятки свечей, расставленных на полках, на полу, на маленьком столике, за которым сидела женщина. Старая, очень старая, с морщинистым лицом и глазами такими светлыми, что казались почти белыми. — Садись, — она указала на стул напротив. — Я знала, что ты придёшь. Луна сказала мне три дня назад. — Луна? — я сел, чувствуя себя полным идиотом. — Я не верю в это. Я вообще не верю в гадалок. — Тогда зачем пришёл? Я задумался. Правда — зачем? — Не знаю, — честно ответил я. — Ноги принесли. — Ноги никогда просто так не приносят, — она усмехнулась беззубым ртом. — Дай руку. Я протянул руку. Она взяла её своими сухими, тёплыми пальцами и долго смотрела на линии. — Хм, — сказала она. — Интересно. — Что? — Ты не простой. Ты носишь в себе не одну жизнь. И не две. — Я беременный, — пояснил я. — Это ребёнок. — Я не про ребёнка, — она покачала головой. — Я про тебя. В тебе живут несколько людей. Тот, кем ты был. Тот, кем стал. И тот, кем боишься стать. Я молчал. — Ты любишь, — продолжила она. — Сильно любишь. Троих. — Откуда вы... — Вижу, — перебила она. — Вижу их за твоей спиной. Трое альф. Один — тихий, как горное озеро. Второй — быстрый, как огонь. Третий — светлый, как солнце. У меня перехватило дыхание. Минхо. Чонин. Феликс. Она описала их точнее, чем я бы смог сам. — Они любят тебя, — сказала гадалка. — Все трое. Очень любят. Но... — Но? — сердце пропустило удар. — Но только один останется с тобой до конца, — она подняла на меня свои белые глаза. — Только один пройдёт весь путь до конца. — Что значит "до конца"? — я почувствовал, как холодеют пальцы. — До самой смерти. До последнего вздоха. До финала. — А другие? — Другие будут рядом. Будут любить. Но не так, как ты хочешь. И рано или поздно тебе придётся выбрать. — Выбрать? — я выдернул руку. — Я не буду выбирать! Я люблю их всех! — Знаю, — кивнула она. — Поэтому тебе и придётся выбирать. Любовь не терпит разделения. Сердце может любить многих, но жизнь заставит выбрать одного. — Это неправда, — я встал, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Мы семья. Мы вместе. Мы... — Сядь, — приказала она, и в её голосе появилась сила, которой я не мог сопротивляться. Я сел. — Я не говорю, что ты перестанешь любить других, — мягче сказала она. — Я говорю, что только один останется с тобой в самом конце. Только один будет тем, кому ты отдашь сердце полностью. Без остатка. Без страха. — Кто? — спросил я одними губами. — Кто из них? — Я не могу сказать, — она покачала головой. — Это ты должен узнать сам. Но знак будет. Знак, который ты не сможешь не заметить. — Какой знак? — Тот, который перевернёт всё. Тот, после которого ты поймёшь, что выбор уже сделан. Не тобой — судьбой. Я сидел, не в силах пошевелиться. Мысли разбегались, как тараканы. — А остальные? — спросил я. — Что будет с ними? — Они будут любить тебя, — повторила она. — Всегда. Но по-другому. Не так, как ты хочешь. Не так, как тебе нужно. И это будет больно. Всем. — За что? — я чувствовал, как глаза щиплет от слёз. — За что нам это? — Не за что, — она пожала плечами. — Просто так устроен мир. Не всё в нём — награда или наказание. Некоторые вещи просто случаются. А ты просто должен быть готов. — Я не готов, — прошептал я. — Я никогда не буду готов. — Будешь, — она улыбнулась. — Люди готовы ко всему. Просто не знают об этом. Она отпустила мою руку и откинулась на спинку стула. — Иди, — сказала она. — Живи. Люби. Не бойся. Страх — худший советчик. — Сколько у меня времени? — спросил я. — Не знаю. Месяцы. Годы. Может, дни. Время — не то, чем мы можем управлять. Я встал. Ноги дрожали. — Сколько я вам должен? — Нисколько, — она покачала головой. — Я не беру плату за правду. Особенно за такую. — Но... — Иди, — повторила она. — И помни: знак будет. Ты его не пропустишь. Я вышел на улицу и зажмурился от солнца. Мир вокруг был таким же, как час назад — ярким, шумным, живым. Но внутри меня всё перевернулось. Только один. Только один останется. Я шёл по via Mazzini, не разбирая дороги. Врезался в прохожих, извинялся автоматически, думал о своём. Минхо. Спокойный, надёжный, вечный. Моя скала. Мой якорь. Тот, кто был со мной, когда остальные ушли. Чонин. Страстный, безумный, танцующий. Тот, чьи движения сводили меня с ума. Тот, кто вернулся и привёл с собой Феликса. Феликс. Солнечный, тёплый, нежный. Тот, кто первым признался в любви. Тот, чьи объятия лечили боль. Кто из них? Кто останется? Я достал телефон. Набрал Джисона. — Джинни? — голос друга был обеспокоенным. — Что случилось? Ты плачешь? — Я был у гадалки, — выдохнул я. — Ты? У гадалки? Ты же не веришь... — Больше не знаю, во что я верю, — перебил я. — Джисон, она сказала... она сказала, что только один из них останется со мной до конца. Что остальные будут любить, но не так. Что мне придётся выбрать. Тишина. — Джинни... — осторожно начал Джисон. — Я знаю, что это звучит как бред, — я зашагал быстрее, будто пытаясь убежать от мыслей. — Но она описала их. Точно описала. Минхо — горное озеро. Чонин — огонь. Феликс — солнце. Откуда она знает? — Может, ты сам ей сказал? Не специально, неосознанно? — Нет, — я покачал головой. — Я ничего не говорил. Она просто взяла мою руку и... и увидела. — И ты веришь? — Не знаю, — честно ответил я. — Не знаю, Джисон. Но внутри всё перевернулось. Что, если это правда? — А если нет? — резонно возразил он. — Если это просто старая женщина, которая зарабатывает на доверчивых туристах? — Тогда почему мне так страшно? Джисон вздохнул. — Потому что ты любишь их. Всех. И мысль о том, что придётся выбирать, для тебя невыносима. Это нормально. Это значит, что ты живой. — Что мне делать? — Жить дальше, — твёрдо сказал он. — Любить их. Растить ребёнка. Танцевать. Ехать в Париж. А когда придёт время — разберёшься. Если вообще придёт. — А если она права? — Тогда ты справишься, — голос Джисона стал мягче. — Ты справлялся с худшим. Справишься и с этим. — Спасибо, — выдохнул я. — Всегда. И Джинни? — М? — Не позволяй страху украсть у тебя сегодняшний день. Хорошо? — Постараюсь. Я отключился и посмотрел на небо. Миланское небо — ярко-синее, безоблачное. Совсем не такое, как у меня в душе. До Парижа оставалась неделя. До показа Dior — десять дней. До возвращения домой — неизвестно сколько. А в голове стучало: только один. Только один останется. Кто? Я не знал. Но гадалка сказала: будет знак. И я боялся этого знака больше всего на свете. Вечером я сидел в своём любимом кафе, пил травяной чай и смотрел на телефон. Фотографии. Тысячи фотографий нас четверых. Вот мы на Кубе — молодые, счастливые, только что встретившиеся. Феликс обнимает меня со спины, Чонин танцует рядом, Минхо снимает на камеру. Вот мы в Швейцарии — первый снег, наш дом на заднем плане. Я в огромном пуховике, они в смешных шапках. Вот мы после их возвращения — у камина, все в обнимку, счастливые до слёз. Я провёл пальцем по экрану, останавливаясь на лице Минхо. Он смотрел в объектив спокойно, уверенно, будто знал что-то, чего не знали другие. — Ты? — прошептал я. — Это ты останешься? Потом Чонин. Его глаза горели даже на статичной фотографии. В них был вызов, страсть, жизнь. — Или ты? Феликс. Улыбка, от которой у меня до сих пор подкашивались колени. — А может, ты? Телефон зажужжал. Входящий вызов — видеозвонок от Минхо. Я принял. — Привет, — его лицо появилось на экране. Уставшее, но родное. — Как ты? — Нормально, — соврал я. — А вы? — Скучаем, — он улыбнулся. — Феликс каждый день твои фотографии пересматривает. Чонин станцевал новую партию и говорит, что посвящает её тебе. — А ты? — А я просто жду, — он пожал плечами. — Знаю, что ты вернёшься, когда будешь готов. Или не вернёшься — если найдёшь что-то важное. — Ты так спокойно об этом говоришь? — А что мне делать? — он вздохнул. — Кричать? Рвать на себе волосы? Я люблю тебя, Джинни. И хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если это счастье будет не со мной. У меня сжалось сердце. — Минхо... — Всё нормально, — перебил он. — Правда. Мы это уже проходили. Я умею ждать. Я умею отпускать. Главное, чтобы ты знал: я всегда буду здесь. — Я знаю, — прошептал я. — Покажи живот, — попросил он. — Соскучился по нему. Я перевёл камеру на свой округлившийся живот. Минхо улыбнулся. — Растёт наш малыш, — сказал он. — Как назовём? — Не знаю, — я погладил живот. — Может, в честь тебя? — Не надо, — он покачал головой. — Пусть будет сам собой. Как ты. — Как я? — Ты же нашёл себя, — напомнил он. — Красный, свободный, счастливый. Пусть и он будет таким. Я почувствовал, как к глазам подступают слёзы. — Я люблю тебя, — сказал я. — Знаю, — ответил он. — И этого достаточно. Мы попрощались. Я отложил телефон и уставился в одну точку. Минхо говорил так, будто знает. Будто готов к любому исходу. Будто уже принял что-то, чего я ещё не принял. А может, это он? Может, он — тот самый один, кто останется? Или это просто его натура — принимать, отпускать, ждать? Я не знал. Но гадалка сказала: будет знак. И я боялся. Потому что знак означал конец чего-то. И начало чего-то другого. А я не был готов ни к тому, ни к другому. Ночь прошла в кошмарах. Мне снилось, что я стою на перекрёстке трёх дорог. На каждой — один из них. Минхо зовёт меня тихо, обещая покой. Чонин танцует, заманивая в ритм. Феликс светит, как солнце, обещая тепло. А я не могу выбрать. Я просыпался в холодном поту, смотрел на пустой потолок и слушал, как бьётся сердце. Маленькое сердечко внутри меня билось в унисон. — Что нам делать? — шептал я своему животу. — Как выбрать? Живот молчал. Он ещё не умел говорить. Но я чувствовал — он знает. Он чувствует то, чего не чувствую я. Утром я пошёл на репетицию. Тело двигалось на автомате, мысли были далеко. Хореограф заметил. — Джинни, — остановил он. — Ты где? — Здесь, — соврал я. — Нет. Ты за тысячу километров отсюда. Что случилось? Я посмотрел на него. Мы знакомы всего неделю, но почему-то именно ему захотелось рассказать. — Мне нагадали, что из трёх моих альф со мной останется только один, — выпалил я. — Что остальные будут любить, но не так. Что мне придётся выбрать. Он присвистнул. — И ты веришь? — Не знаю. Но не могу перестать думать об этом. Он подошёл и сел рядом на пол. Я опустился рядом, чувствуя, как ноет спина после нагрузки. — Слушай, — сказал он. — Я не эксперт в любви. Я эксперт в танце. Но одно я знаю точно: будущее не определено. Его можно протанцевать, прокричать, прожить по-другому. — То есть? — То есть гадалка сказала то, что видит сейчас. А завтра всё может измениться. Ты можешь измениться. Они могут измениться. Судьба — не приговор. Это траектория. А траекторию можно менять. Я задумался. — Ты правда так думаешь? — Правда. Я видел слишком много чудес, чтобы верить в неизбежность. — Например? — Например, парня, который танцевал после травмы позвоночника. Девушку, которая вышла на сцену через месяц после родов. Старика, который начал танцевать в семьдесят лет. Если они смогли переписать свою судьбу, чем ты хуже? Я посмотрел на него с благодарностью. — Спасибо, — сказал я. — Мне это было нужно. — Не за что, — он встал и протянул мне руку. — А теперь давай работать. У тебя через неделю Париж. Dior ждать не будет. Я встал, чувствуя, как тяжесть в груди немного отпускает. Может, он прав. Может, будущее не предопределено. Может, я смогу что-то изменить. Но в глубине души я знал: гадалка сказала правду. Ту правду, которую я всегда чувствовал, но боялся признать. Что трое — это слишком много для одного сердца. Что рано или поздно придётся выбрать. И что этот выбор разобьёт кому-то сердце. Вопрос только — кому.Я решил провести эксперимент. Не научный, не психологический — чисто человеческий. Простой вопрос, который задают миллионы людей каждый день, но ответ на который знает только сердце. «Что такое любовь?» Я отправил это сообщение в наш общий чат поздно ночью, сидя в номере миланского отеля с видом на Дуомо. Луна светила в окно, живот приятно тянуло после долгой репетиции, а в голове крутились слова гадалки: «Только один останется». Ответы пришли почти одновременно. Феликс: «Любовь — это когда ты просыпаешься и первая мысль о человеке. Когда хочешь сделать его счастливым, даже если самому больно. Когда готов отдать последнее, лишь бы он улыбнулся. Это как солнце — греет, даже когда ты далеко». Я улыбнулся. Феликс — вечное солнце. Даже в сообщениях от него веет теплом. Чонин: «Любовь — это движение. Когда ваши сердца бьются в одном ритме, когда вы танцуете, даже если нет музыки. Это когда ты чувствуешь человека кожей, даже за тысячи километров. Когда его боль — твоя боль. Его радость — твоя радость. Это огонь, который не гаснет». Чонин и его огонь. Конечно. Он даже любовь измеряет танцем и страстью. Минхо молчал дольше всех. Я уже начал волноваться, когда пришло его сообщение. Минхо: «Любовь — это выбор. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Это не про чувства, которые накрывают с головой. Это про решение быть рядом, даже когда трудно. Когда хочется уйти, но ты остаёшься. Когда легче было бы отпустить, но ты держишь. Это тишина, в которой не нужно слов. Это дом, в который всегда хочется возвращаться». Я перечитал его сообщение три раза. Выбор. Каждый день. Каждую минуту. Решение быть рядом, даже когда трудно. В моей голове что-то щёлкнуло. Я сам не заметил, как мои пальцы набрали его номер. Не видеозвонок, не сообщение — просто звонок. Голос в трубку. — Джинни? — его голос был сонным, но тёплым. — Ты чего не спишь? У вас там ночь. — А ты чего не спишь? — спросил я. — У вас утро, но ты же обычно в это время уже на ногах. — Сегодня выходной, — он зевнул. — Решил поспать подольше. Но ты же меня разбудил. — Прости. — Не извиняйся, — он хмыкнул. — Рад тебя слышать. Что случилось? — Ничего, — я помолчал. — Просто... твой ответ понравился. — Какой ответ? — Про любовь. Про выбор. Он молчал несколько секунд. — Ты поэтому позвонил? — Наверное, — я сам не понимал, зачем звоню. — Слушай, Минхо... — М? — Я скучаю. Тишина. Потом его дыхание — чуть более частое. — Я тоже, — сказал он. — Очень. — Не по всем сразу, — вдруг признался я. — По тебе. Конкретно по тебе. — Джинни... — Не знаю, почему, — перебил я, боясь, что он скажет что-то, что остановит меня. — Я люблю их. Правда. Феликса — за свет. Чонина — за страсть. Но к тебе... к тебе меня тянет по-другому. Сильнее. Глубже. Как будто ты — это не просто любовь. Ты — это дом. — Джинни, — его голос сел. — Ты сейчас под влиянием момента. Не надо... — Не надо мне говорить, что я под влиянием, — я почувствовал, как раздражение поднимается в груди. — Я знаю, что говорю. Я думал об этом всю неделю. С тех пор, как была у той гадалки. — У какой гадалки? Я рассказал. Всё. Про старуху на via Mazzini, про её слова, про знак, про выбор. Про то, как эти слова въелись в подкорку и не отпускают. — И ты решил устроить эксперимент с вопросом? — уточнил он, когда я закончил. — Да. — И что выяснил? — Что Феликс говорит про солнце, Чонин — про огонь, а ты — про выбор, — я сглотнул. — И что к тебе тянет сильнее. — Это не эксперимент, — мягко сказал Минхо. — Это твои чувства. Они были всегда. Просто ты боялся их признать. — Почему я должен был их бояться? — Потому что если признаешь, что я для тебя что-то особенное, то придётся признать, что другие — не такие особенные. А ты не хочешь никого ранить. Я молчал. Потому что он был прав. Чёрт возьми, он всегда прав. — Что мне делать? — спросил я шепотом. — Ничего, — ответил он. — Жить. Чувствовать. Не торопиться. Любовь не терпит спешки. — А если я сделаю неправильный выбор? — Неправильного выбора не бывает, — он вздохнул. — Бывает выбор, который надо принять. И жить с ним. — Ты так спокойно говоришь, будто это не про тебя. — Это про меня, — в его голосе появилась грусть. — Очень даже про меня. Но я не могу решать за тебя. И не хочу. Ты должен сам понять, что тебе нужно. — А если мне нужен ты? Тишина. Длинная, тягучая, как мёд. — Тогда я буду ждать, — наконец сказал он. — Сколько надо. Всегда. — Даже если я выберу не тебя? — Даже тогда, — он усмехнулся. — Я же сказал: любовь — это выбор. Мой выбор — быть с тобой, даже если ты выберешь не меня. — Это звучит как-то неправильно. — Это звучит как правда, — поправил он. — Иногда любовь — это отпускать. Ты это знаешь лучше других. Я вспомнил, как они уезжали. Как я отпускал их в Европу, в турне, в новую жизнь. Как внутри всё разрывалось, но я улыбался и говорил: "Поезжайте, это ваш шанс". — Да, — выдохнул я. — Знаю. — Вот видишь, — он зевнул снова. — Джинни, уже поздно. Иди спать. Завтра новый день. Новые танцы. Новые мысли. — А ты? — А я ещё посплю. И буду думать о тебе. — Я тоже буду думать о тебе, — сказал я и понял, что это правда. Мы попрощались. Я отложил телефон и уставился в потолок. Тянет к Минхо. Сильнее, чем к другим. Всегда тянуло, просто я не позволял себе это признать. Потому что если признать — надо что-то делать. А я не знал что. Феликс и Чонин. Они тоже любили. Тоже были рядом. Тоже часть меня. Но Минхо... Минхо был другим. Он был тишиной, в которой можно молчать. Он был надёжностью, в которой не страшно. Он был домом, в который хочется возвращаться. А они — солнце и огонь. Ярко, красиво, но обжигающе. — Что же мне делать? — прошептал я в темноту. Ответа не было. Только маленькое сердце внутри меня билось ровно и спокойно. Будто знало что-то, чего не знал я. Утром я проснулся с мыслью о Минхо. Не о Феликсе, не о Чонине — о нём. Я представил его лицо — спокойное, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Его руки — сильные, но такие нежные. Его голос — низкий, успокаивающий. — Чёрт, — выдохнул я. — Чёрт-чёрт-чёрт. Я влюблён в Минхо. Не так, как в остальных. Не "тоже", а "особенно". Я всегда это знал. Просто боялся признать. Потому что если признать — надо что-то менять. А я не знал, как менять, не разрушив всё. Телефон зажужжал — сообщение от Чонина. «Доброе утро, красный! Как спалось? Мы тут с Феликсом завтрак готовим и думаем о тебе. Приезжай скорее, скучаем» К нему прилагалось фото: Чонин и Феликс на кухне, оба в фартуках, перепачканные мукой, счастливые. Фотография дышала теплом, уютом, любовью. Я улыбнулся, но в груди кольнуло. Они любят меня. Очень. Искренне. Но... но. Я набрал ответ: «Спасибо, милые. Скучаю тоже. Скоро вернусь. Целую» Стандартно. Тепло. Без обязательств. А потом открыл чат с Минхо. Наш личный, который мы почти не использовали — обычно писали в общем. «Привет, — набрал я. — Как ты?» Ответ пришёл через минуту. «Привет. Хорошо. Снег сегодня пошёл. Красиво. А ты как?» «Нормально. Думаю о тебе» Отправил и замер. Слишком откровенно. Слишком прямо. Он ответил не сразу. «Я всегда о тебе думаю. Это уже привычка» «Плохая?» «Хорошая. Самая хорошая» Я улыбнулся в экран. «Минхо?» «М?» «Когда я вернусь... мы поговорим. Хорошо?» «Хорошо» «Ты не боишься?» «Чего?» «Того, что я скажу» Пауза. Потом: «Я ничего не боюсь, Джинни. Кроме одного — потерять тебя. А всё остальное — решаемо» Я смотрел на эти слова и чувствовал, как сердце заходится в бешеном ритме. Он не боится. А я боюсь. Боюсь сказать, боюсь признать, боюсь разрушить то, что мы строили годами. Но гадалка сказала: только один останется. И чем больше я думал, тем больше понимала (понимал) — это Минхо. Не потому, что другие хуже. А потому, что он — другой. Он — выбор. Каждый день. Каждую минуту. Навсегда. — Простите, — прошептал я, обращаясь к Феликсу и Чонину, которые даже не слышали меня. — Простите, мои хорошие. Но сердцу не прикажешь. Я закрыл глаза и представил нашу жизнь. Минхо и я. Ребёнок. Дом в горах. Тишина. А Феликс и Чонин — где-то рядом. Любящие, но по-другому. Счастливые, но отдельно. Будет ли им больно? Да. Будет ли мне больно? Очень. Но если не сделать выбор сейчас, больно будет всем. Постоянно. Каждый день. — Я не хочу выбирать, — прошептал я. — Но, кажется, выбора нет. За окном светало. Милан просыпался, наполняясь шумом машин и голосами людей. А я сидел на кровати и смотрел на фотографию в телефоне. Мы вчетвером. Счастливые. Целые. Скоро это изменится. И я ничего не мог с этим поделать.Психолог встретила меня с тем же спокойным, чуть отстранённым вниманием, которое я успел оценить за прошлые сессии. Я сидел в том же кресле, пил ту же воду из того же стакана, но внутри меня бушевал ураган. — Мистер Хван, — она посмотрела на меня поверх очков. — Выглядите уставшим. Что произошло за эту неделю? Я рассказал. Всё. Про гадалку, про её слова, про эксперимент с вопросом, про разговор с Минхо, про свои чувства, про страх выбора. Она слушала молча, не перебивая, только изредка кивая. Когда я закончил, в комнате повисла тишина. — Гадалки, — наконец сказала она, — это гадалки. Они видят тени, отражения, вероятности. Но тело не обманешь. — В смысле? — В прямом, — она откинулась в кресле. — Вы можете думать что угодно, можете анализировать, сравнивать, взвешивать. Но ваше тело всегда знает правду. Оно реагирует раньше, чем мозг успевает обработать информацию. — И что мне делать? — я чувствовал, как внутри загорается надежда. — Эксперимент, — она улыбнулась. — Простой, но эффективный. Сегодня вечером, когда будете одни, завяжите себе глаза. — Зачем? — Чтобы отключить визуальный контроль. Чтобы не видеть лица, не отвлекаться на внешность. Только ощущения. Я слушал, затаив дыхание. — Представьте, что вы с ними, — продолжила она. — Не со всеми тремя сразу, а с каждым по отдельности. Закройте глаза и почувствуйте: чьи руки вы хотите ощутить на своей коже? Чьё дыхание хотите услышать рядом? Чьи поцелуи... — она сделала паузу, — ...чьи поцелуи заставляют ваше сердце биться быстрее? — Но я люблю их всех, — возразил я. — Как я могу выбрать? — Вы не выбираете, — она покачала головой. — Вы слушаете. Тело не врёт. Оно покажет вам правду, даже если разум будет сопротивляться. — А если я почувствую всех? — Тогда мы будем работать дальше, — она пожала плечами. — Но я думаю, вы уже знаете ответ. Просто боитесь его признать. — Почему вы так думаете? — Потому что вы здесь, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Потому что вы пришли ко мне с этим вопросом. Потому что гадалка сказала вам то, что вы и так знали, но боялись услышать. Я молчал. Потому что она была права. — Попробуйте, — мягко сказала она. — Сегодня вечером. Никаких анализов, никаких сравнений. Просто закройте глаза и почувствуйте. Тело скажет. Я вышел из кабинета с лёгкой дрожью в руках. Вечером. Один. С завязанными глазами. Звучало как начало эротического сна. Или как пытка. Я вернулся в отель, принял душ, заказал ужин в номер (беременность требовала регулярного питания, даже когда душа разрывалась на части). Ел автоматически, не чувствуя вкуса. Мысли были далеко. А потом наступил вечер. Я достал из сумки шёлковый шарф — случайно купленный на миланском рынке за его красно-золотую красоту — и посмотрел на своё отражение. Красные волосы. Подведённые глаза. Округлившийся живот. Усталое, но красивое лицо. — Ну что, Хван, — сказал я себе. — Время узнать правду. Я завязал глаза. Тьма. Абсолютная, непроницаемая. Только звуки — шум улицы за окном, гул кондиционера, собственное дыхание. Я сел на кровать, положил руки на колени и постарался успокоить мысли. — Феликс, — прошептал я. Его лицо возникло сразу — яркое, солнечное, с вечной улыбкой. Я представил его руки — тёплые, нежные, которые обнимают так, будто хотят защитить от всего мира. Его поцелуи — лёгкие, игривые, от которых хочется смеяться. Я прислушался к телу. Сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. Никаких особых реакций. — Странно, — подумал я. — Раньше от одного его вида у меня подкашивались колени. Я представил ситуацию: Феликс входит в комнату, подходит ко мне, обнимает со спины. Щекочет дыханием шею. Целует в плечо. Тепло. Приятно. Уютно. Но сердце... сердце молчало. — Чонин, — позвал я. Другое лицо. Острое, страстное, с горящими глазами. Его руки — сильные, танцующие, которые умеют касаться так, что мурашки по коже. Его поцелуи — глубокие, требовательные, от которых перехватывает дыхание. Я представил: Чонин танцует вокруг меня, его тело движется в опасной близости, он наклоняется и целует — жадно, собственнически, безумно. Дыхание участилось. Внизу живота что-то дрогнуло. — О, — выдохнул я. — Вот это да. Тело откликалось. На Чонина — откликалось. Страсть, огонь, желание — всё это было. Но... Но была какая-то нотка, какой-то оттенок, который мешал. Слишком интенсивно. Слишком ярко. Слишком — как фейерверк, который сгорает быстро. Я отогнал образ Чонина и замер. — Минхо, — прошептал я. И тело ответило раньше, чем я успел что-то представить. Тепло разлилось по груди. Дыхание стало глубже, спокойнее. Сердце забилось ровно, но сильно — сильно, будто хотело выпрыгнуть. Руки сами потянулись вперёд, будто ища его. — Минхо, — повторил я, и голос дрогнул. Я представил его. Не лицо — а ощущение. Его присутствие. Тишину, которая возникает, когда он рядом. Спокойствие, которое разливается по телу, когда он обнимает. Надёжность, которая позволяет расслабиться и ничего не бояться. Его руки — я чувствовал их на своей коже, хотя он был за тысячи километров. Шершавые подушечки пальцев, твёрдая ладонь, бережное касание. Его поцелуи — я чувствовал их на своих губах. Медленные, глубокие, говорящие больше, чем любые слова. — Минхо, — выдохнул я, и по щеке покатилась слеза. Тело плакало. Не от горя — от узнавания. От правды, которую я так долго прятал от самого себя. Я представил, как он входит в комнату. Как молча садится рядом. Как берёт мою руку в свою. Как смотрит — долго, спокойно, с той любовью, которая не требует слов. И в этом образе было всё. Дом. Семья. Будущее. Счастье. Не фейерверк — а ровный, тёплый свет, который не гаснет. — Минхо, — в третий раз прошептал я, и слёзы потекли сильнее. Я сидел в темноте, с завязанными глазами, и плакал. Потому что тело сказало правду. Я люблю их всех. Но Минхо — по-особенному. Минхо — это тот, с кем я хочу просыпаться каждый день. С кем хочу стареть. С кем хочу растить ребёнка. А Феликс и Чонин... Я люблю их. Правда. Но это другая любовь. Любовь к тем, кто был частью моей жизни, кто подарил мне столько счастья, кто останется в моём сердце навсегда. Но не на каждый день. Не до конца. — Господи, — выдохнул я, снимая повязку. — Господи, прости меня. Свет резанул по глазам. Я моргнул, привыкая, и посмотрел на своё отражение в тёмном экране телефона. Красные волосы. Размазанная подводка. Мокрые щёки. И глаза — опустошённые, но спокойные. Я знал. Теперь точно знал. Вопрос был только в том, как сказать. Телефон зажужжал. Сообщение от Феликса: «Спокойной ночи, наше солнышко! Сладких снов! Целуем!» Я посмотрел на эти слова и почувствовал, как сердце сжимается от боли. Они любят меня. Они не заслуживают того, что я собираюсь сделать. Но и я не заслуживаю жить во лжи. Я набрал ответ: «Спокойной ночи, мои хорошие. Вы у меня самые лучшие. Правда». И добавил в личный чат Минхо: «Я всё понял». Он ответил через минуту: «Что именно?» «Кого я выбираю» Пауза. Длинная, тягучая. Я смотрел на экран и боялся дышать. «Не торопись, — написал он. — Это слишком важное решение, чтобы принимать его быстро» «Я не тороплюсь. Я слушал себя. Тело не обманешь» «И что сказало тело?» «Что без тебя я не могу дышать» Долгая пауза. Потом: «Джинни...» «Я знаю, что это больно. Для всех. Но я не могу больше притворяться. Я люблю тебя. Сильнее, чем остальных. Сильнее, чем думал. Сильнее, чем готов признать» «Я тоже тебя люблю, — пришёл ответ. — Всегда любил. И всегда буду. Но...» «Но?» «Но не торопись. Пожалуйста. Приезжай. Поговорим. Всё вместе. Не по телефону» Я выдохнул. Он прав. Конечно, он прав. «Хорошо, — набрал я. — После Парижа я вернусь. И мы поговорим» «Я буду ждать» «Я знаю. Ты всегда ждёшь» «Всегда» Я отложил телефон и посмотрел в окно. Милан светился огнями, шумел, жил своей жизнью. А я сидел в номере отеля с красными волосами и разбитым сердцем и понимал, что самое трудное ещё впереди. Сказать Феликсу и Чонину. Увидеть боль в их глазах. Объяснить, что любовь бывает разной. Что я не перестану их любить — просто по-другому. Что они всегда будут частью моей жизни. Но не всей жизнью. Я провёл рукой по животу. Маленькое сердечко внутри меня билось ровно, спокойно. Оно ещё не знало, что его ждёт. Что у него будет один основной папа и два любящих дяди. — Прости меня, малыш, — прошептал я. — Прости, что не смогла (не смог) сохранить нашу семью целой. Живот дрогнул — первый раз я почувствовал толчок. Будто ребёнок отвечал: «Я понимаю. Я принимаю. Я люблю тебя». Я улыбнулся сквозь слёзы. — Мы справимся, — сказал я. — Мы все справимся. Завтра будет новый день. Послезавтра — Париж и Dior. А потом — дом. И разговор, который изменит всё.Я отправил сообщение в общий чат утром, накануне отъезда в Париж. «Хочу, чтобы вы приехали. Все трое. Провели со мной несколько дней в Париже. Это важно» Ответы пришли мгновенно. Феликс: «Мы уже собираем чемоданы!» Чонин: «Наконец-то! Задыхались без тебя» Минхо: «Будем завтра. Скинь адрес» Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Они едут. Они будут здесь. А потом я сделаю то, что задумал. Это жестоко. Это правильно. Это единственный выход. Я не спал всю ночь. Лежал, смотрел в потолок и думал о том, как мы дошли до этой точки. Всё началось много лет назад. Когда я был ребёнком, который пытался заполнить пустоту внутри себя любовью. Любой любовью. От кого угодно. Я раздавал себя направо и налево, не потому что был распущенным, а потому что внутри зияла чёрная дыра, которую надо было чем-то заполнить. Потом появились они. Трое. Самые лучшие. Самые любящие. И я думал, что дыра закроется. Что их любви хватит. Что я наконец-то буду целым. Но дыра не закрылась. Она просто стала меньше. Или я перестал её замечать за их спинами. А теперь она разверзлась снова. Потому что я понял: нельзя заполнить пустоту другими людьми. Можно только научиться жить с ней. Или найти того, с кем эта пустота становится не такой страшной. Для меня этот человек — Минхо. Не потому что он лучше. А потому что с ним я чувствую себя дома. Даже когда пустота внутри ноет, я знаю — он рядом. Он не уйдёт. Он выдержит. А Феликс и Чонин... они как фейерверки. Ярко, красиво, но быстро. И когда фейерверк гаснет, пустота становится ещё темнее. Я не виню их. Это не их вина. Это моя. Моя неспособность быть счастливым с теми, кто дарит мне солнце и огонь. Мне нужна земля. Тишина. Надёжность. Минхо. Утром я встал разбитый, но решительный. Заказал завтрак, съел через силу. Потом пошёл в душ и долго стоял под горячей водой, будто пытаясь смыть с себя прошлое. Не смылось. Они приехали в обед. Я встречал их в холле отеля — красноволосый, с подведёнными глазами, с округлившимся животом. При виде их сердце забилось чаще. Всех троих. Феликс влетел первым — обнял, закружил, расцеловал. — Солнышко! Как же мы скучали! Ты такой красивый! Париж тебе идёт! Чонин подошёл следом — обнял крепче, дольше, вглядываясь в глаза. — Ты похудел? Или это беременность так... Ты нормально ешь? Минхо подошёл последним. Просто обнял. Молча. Но в этом объятии было всё. Я зарылся носом в его шею и вдохнул. Запах дома. Запах правильности. Запах выбора. — Привет, — шепнул он. — Привет, — ответил я. Мы поднялись в номер. Я снял большой люкс с тремя спальнями — специально для этого. Чтобы было где побыть вместе и где разойтись. — Ну, рассказывай, — Феликс плюхнулся на диван. — Зачем звал? Что за тайны? — Просто хочу побыть с вами, — я сел в кресло. — Настоящими. Без телефонов, без работы, без расстояния. Несколько дней в Париже. Только мы. — Звучит как мечта, — Чонин улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то... настороженность? Или мне показалось? Минхо молчал. Просто смотрел на меня. И в его взгляде было понимание. Он знал. Конечно, он знал. — Договорились, — сказал он за всех. — Несколько дней только мы. Первые два дня прошли как в сказке. Мы гуляли по Парижу — я показывал им свои любимые места. Монмартр, где я сидел с блокнотом и записывал идеи для танцев. Сену, где я кормил уток и думал о жизни. Нотр-Дам, который всё ещё восстанавливали после пожара, но который был прекрасен даже в строительных лесах. Мы ели круассаны в маленьких кафе, пили шоколад (я — травяной чай, беременность есть беременность), смеялись и фотографировались. Феликс был вездесущ, как солнечный зайчик. Чонин то включал серьёзность, то дурачился. Минхо просто был рядом — тихо, надёжно, необходимо. На третий день мы пошли в Лувр. Я стоял перед "Моной Лизой" и думал о том, что она улыбается не потому, что счастлива, а потому что знает какую-то тайну. Тайну, которую не хочет раскрывать. — О чём задумался? — Минхо подошёл сзади и положил руки мне на плечи. — О том, что улыбка может скрывать что угодно, — ответил я. — Даже боль. Он ничего не сказал. Просто сжал плечи чуть крепче. Вечером четвёртого дня я понял: пора. Мы сидели в номере, пили вино (я сок), болтали о всякой ерунде. Феликс показывал новые танцевальные движения, Чонин критиковал, Минхо смеялся. Всё было как всегда. Как в лучшие времена. — Я хочу кое-что предложить, — сказал я, когда наступила пауза. Все посмотрели на меня. — Игру. — Игру? — Феликс оживился. — Я люблю игры! — Какую? — Чонин насторожился. — С завязанными глазами, — я достал из сумки тот самый красный шёлковый шарф. — Я завяжу себе глаза. А потом... потом я уйду в одну из спален. И тот, кого я позову... тот, кого я выберу... пойдёт со мной. Тишина. Тяжёлая, густая, как сироп. — Джинни... — начал Чонин. — А остальные двое останутся здесь, — перебил я, чувствуя, как голос дрожит. — Просто останутся. И будут ждать. — Что за бред? — Феликс побледнел. — Зачем? — Чтобы я понял, — я смотрел на них, на трёх самых любимых людей в моей жизни. — Чтобы моё тело сказало то, что я боюсь сказать словами. Минхо молчал. Он знал. Он всё знал. — Ты хочешь выбрать? — голос Чонина был тихим, почти неслышным. — Сейчас? Так? — Я хочу знать, — ответил я. — По-настоящему знать. Без мозгов, без анализов, без страха. Только тело. Только сердце. — А если мы не согласны? — Феликс вскочил. — Если мы не хотим в это играть? — Тогда я уеду завтра утром, — сказал я. — И мы никогда не вернёмся к этому разговору. Но я буду жить с вопросом. И вы будете жить с вопросом. А вопросы убивают медленнее, чем ответы, но так же верно. Феликс смотрел на меня с ужасом. Чонин — с болью. Минхо — с принятием. — Я согласен, — вдруг сказал Минхо. Все повернулись к нему. — Ты... — начал Чонин. — Я согласен, — повторил Минхо. — Потому что это не игра. Это правда. И я хочу, чтобы Джинни узнал эту правду. Даже если она будет не в мою пользу. — Минхо... — я почувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Ты не должен меня жалеть, — он покачал головой. — Ты должен выбирать. По-настоящему. И я приму любой выбор. Чонин смотрел на нас. Долго. Потом перевёл взгляд на Феликса. — Мы тоже согласны, — тихо сказал он. — Потому что если не сейчас, то когда? Если не так, то как? Феликс молчал. Он просто стоял и смотрел на меня. В его глазах были слёзы. — Ты обещал, — прошептал он. — Ты обещал, что мы всегда будем вместе. — Я помню, — ответил я. — И мы будем. Просто... по-другому. — По-другому — это не вместе. — Это всё ещё любовь, Феликс. Просто разная. Он отвернулся. Плечи дрожали. Я подошёл к нему, обнял со спины. — Прости меня, — прошептал я. — Прости, что я такой. Что не могу быть счастлив иначе. Что во мне дыра, которую нельзя заполнить солнцем. — Ты не виноват, — его голос был глухим. — Ты просто ищешь. Как все мы. — Нашёл, — сказал я. — Кажется, нашёл. Он развернулся и посмотрел на меня. — Тогда делай, что задумал. Только... только не тяни. Я кивнул. Достал шарф. — Я завяжу глаза. Посижу так минуту. А потом пойду в спальню. И тот, кого я позову... пусть войдёт. Только он. — А если ты никого не позовёшь? — спросил Чонин. — Значит, я ещё не готов, — я улыбнулся сквозь слёзы. — Значит, нам есть над чем работать. Я завязал глаза. Тьма. Та же тьма, что и в миланском отеле. Только теперь они были рядом. Я чувствовал их — дыхание, запах, энергию. Феликс пах солнцем и ванилью. Чонин — дымом и мускусом. Минхо — деревом и домом. Я сидел и слушал себя. Сердце билось ровно. Дышалося легко. Странно — я думал, будет страшнее. Я встал. На ощупь пошёл к двери спальни — той, что была ближе. Моей спальни на эти дни. Открыл дверь. Вошёл. Остановился в центре комнаты. И позвал. — Минхо. Тишина. Секунда. Две. Три. Шаги. Медленные, спокойные, уверенные. Дверь открылась и закрылась. Руки легли на мои плечи. Тёплые, родные, правильные. — Я здесь, — сказал он. Я сорвал повязку. Минхо стоял передо мной. Спокойный, как всегда. Но в глазах — боль. И любовь. И принятие. — Ты знал, — прошептал я. — Знал. — С самого начала? — С того дня, как ты позвонил из Милана. Сказал, что скучаешь по мне конкретно. — И молчал? — Ждал, — он провёл рукой по моей щеке. — Когда ты сам поймёшь. Когда будешь готов. — Я готов, — я прижался к его ладони. — Только мне страшно. — Чего? — Их. Их глаз. Их боли. — Они переживут, — Минхо вздохнул. — Люди переживают всё. Даже это. — А мы? — А мы будем жить, — он улыбнулся. — Долго и счастливо. Как в сказках. — В сказках не бывает таких сложных выборов. — В сказках бывает всё, — он наклонился и поцеловал меня. Медленно, глубоко, обещающе. Я закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть с ним. Быть собой. Быть дома. А за дверью остались двое. Те, кого я тоже люблю. Но по-другому. Солнце и огонь. Которые будут греть и жечь уже не меня. Кого-то другого. Когда-нибудь. Я надеялся. Утром я вышел в гостиную первым. Феликс и Чонин сидели на диване. Бледные, опухшие от слёз, но держащиеся друг за друга. Минхо остался в спальне — я попросил его не выходить пока. — Джинни... — начал Феликс. — Не надо, — перебил я. — Не надо слов. Просто... просто знайте, что я люблю вас. Всегда буду любить. Но по-своему. — Мы знаем, — Чонин смотрел в пол. — Мы всё знали. С самого возвращения. Просто не хотели признавать. — Почему? — Потому что тогда пришлось бы отпустить, — Феликс всхлипнул. — А мы не умеем отпускать. Мы умеем только уезжать. Я подошёл и сел между ними. Обнял обоих. — Вы не уезжаете, — сказал я. — Вы остаётесь. В моей жизни. В жизни ребёнка. Просто... просто не со мной. Не так. — А как? — спросил Чонин. — Как семья, — ответил я. — Как самые близкие люди, с которыми мы не спим в одной кровати. Как дяди. Как друзья. Как те, к кому я всегда приду за советом и поддержкой. — Это будет больно, — прошептал Феликс. — Будет, — согласился я. — Но меньше, чем жить во лжи. Мы сидели втроём, обнявшись, и плакали. Плакали о том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что будет теперь. А потом из спальни вышел Минхо. Он остановился в дверях, глядя на нас. — Идите сюда, — позвал Феликс сквозь слёзы. — Идиот. Ты же теперь главный. Иди обниматься. Минхо подошёл. Мы обнялись вчетвером. В последний раз как четверо любовников. В первый раз как семья нового образца. — Я люблю вас, — сказал я. — Всех. Сильно. Навсегда. — Мы знаем, — ответил Чонин. — Мы тоже, — добавил Феликс. — Мы справимся, — закончил Минхо. За окном светило парижское солнце. Внутри меня билось маленькое сердце. А в моём сердце бились четыре имени. Три любви. Одна семья. По-новому.Я сидел на подоконнике в своём номере, обхватив живот руками, и смотрел, как парижское утро крадётся по крышам. За спиной тихо спал Минхо — его дыхание было ровным, спокойным, обещающим. А в голове крутилось одно и то же: почему? Почему в моей жизни сразу было три человека? Почему я не мог остановиться на одном? Почему мне всегда нужно было больше? И ответ пришёл не сразу, а накатывал волнами, как прилив. Детство. Маленький Хёнджин, который сидит в углу комнаты и смотрит, как родители ссорятся. Крики, слёзы, хлопанье дверьми. А потом тишина. И он один. Снова один. — Ты мне мешаешь, — говорит мама, когда он подходит обняться. — Иди поиграй. — Не сейчас, — говорит папа, когда он просит почитать сказку. — Я занят. Он не был нелюбимым. Он был... недостаточным. Как будто его любви не хватало, чтобы удержать их вместе. Как будто он сам был неполным, дефектным, бракованным. В школе — то же самое. Друзья приходили и уходили. Учителя хвалили, но как-то... отстранённо. Он старался быть лучшим, чтобы его заметили. Чтобы похвалили. Чтобы обняли. Не обнимали. — Ты такой талантливый, — говорили. — У тебя большое будущее. А он думал: "Будущее не греет. Мне нужно сейчас". Подростковый возраст. Первые влюблённости. Первые разочарования. Он отдавал себя полностью, без остатка, а получал крохи. Объяснения "ты слишком хороший для меня", "я не готов к серьёзным отношениям", "давай останемся друзьями". Друзья. Сколько их было? Тех, кто уходил. Тех, кто оставался на расстоянии. Тех, кто не мог дать ему то, в чём он нуждался больше всего — простого, тёплого, человеческого "ты нужен мне". А потом появились они. Сначала Минхо. Тихий, надёжный, вечный. Тот, кто просто был рядом. Не требовал, не оценивал, не убегал. Потом Чонин. Страстный, безумный, танцующий. Тот, кто увидел в нём что-то особенное и не побоялся это показать. Потом Феликс. Солнечный, тёплый, нежный. Тот, кто улыбался так, будто Джинни был самым важным человеком на земле. Их было трое. И впервые в жизни Хёнджин почувствовал, что его любви хватает. Что он не должен выбирать. Что можно любить всех и быть любимым всеми. Но это было не про них. Это было про него. Про ту чёрную дыру внутри, которую он пытался заполнить чужими чувствами. Про детскую травму, которая заставляла его собирать любовь по крупицам, потому что своей собственной любви к себе у него никогда не было. — Джинни? — голос Минхо выдернул из воспоминаний. — Ты чего не спишь? Я обернулся. Он сидел на кровати, лохматый, сонный, прекрасный. — Думаю, — ответил я. — О чём? — О детстве. О том, почему в моей жизни сразу было три человека. Минхо молчал. Ждал. Он умел ждать. — Меня всегда было недостаточно, — сказал я. — Для родителей. Для друзей. Для первой любви. Я всегда старался, выкладывался, отдавал всё, а получал крохи. И когда вы появились... все трое... я подумал: вот оно. Теперь меня хватит. Теперь я заполню эту пустоту. — И заполнил? — Нет, — я покачал головой. — Пустота не заполняется другими людьми. Она только замазывается, как трещина штукатуркой. А под штукатуркой всё равно дыра. — А сейчас? Я посмотрел на него. На его спокойное, родное лицо. На руки, которые столько раз меня обнимали. На глаза, в которых никогда не было осуждения — только любовь. — Сейчас я думаю, что, может быть, дело не в том, сколько людей тебя любят. А в том, умеешь ли ты любить себя сам. — Умеешь? — Учусь, — я улыбнулся. — С тобой учусь. Он встал, подошёл к подоконнику, сел рядом. Взял мою руку в свою. — Знаешь, — сказал он. — Я тоже не сразу научился. Я тоже думал, что если буду достаточно хорош, достаточно надёжен, достаточно тих — меня будут любить. Но это не работает. — Что работает? — Быть собой, — он пожал плечами. — Просто быть. Не стараться. Не заслуживать. Не доказывать. И позволять другим быть рядом не потому, что они должны, а потому что хотят. — Ты так и живёшь? — Стараюсь, — он усмехнулся. — Получается не всегда. Но с тобой — получается. Я прижался к его плечу. — Минхо? — М? — А ты не боишься, что я снова начну искать? Что мне снова будет мало? — Нет, — он поцеловал меня в макушку. — Потому что теперь ты знаешь. Про дыру. Про детство. Про то, что нельзя заполнить пустоту другим человеком. Теперь ты будешь заполнять её сам. — А ты? — А я буду рядом. Не чтобы заполнять. А чтобы быть. Я закрыл глаза. В груди разливалось тепло. Не то, которое бывает от фейерверков — яркое, быстрое. А другое — глубокое, ровное, как горное озеро. — Я люблю тебя, — сказал я. — Знаю, — ответил он. — И себя тоже... кажется, начинаю любить. — Это главное. Мы сидели на подоконнике, обнявшись, и смотрели, как Париж просыпается. А внутри меня что-то менялось. Что-то важное. Что-то, что не имело отношения ни к гадалкам, ни к выбору, ни к прошлому. Я переставал быть тем ребёнком, который вечно ищет любви. Я становился взрослым, который умеет любить себя. И это было важнее всех выборов на свете. Через час я вышел в гостиную. Феликс и Чонин сидели на диване, пили кофе и делали вид, что всё нормально. Но я видел — они ждали. Ждали слов. Ждали объяснений. Ждали хоть чего-то, что сделает эту боль меньше. Я сел напротив. — Я хочу рассказать вам одну историю, — начал я. — Историю про маленького мальчика, которому всегда было мало любви. И я рассказал. Всё. Про детство, про родителей, про одиночество, про попытки заполнить пустоту. Про то, как они появились в моей жизни и как я вцепился в них, потому что думал, что их любовь спасёт меня. — Я не поэтому выбрал Минхо, — закончил я. — Я выбрал его, потому что с ним я научился любить себя. А с вами... с вами я всегда чувствовал, что должен быть лучшим. Достойным вашего света и огня. — Ты и так был лучшим, — тихо сказал Феликс. — Ты всегда был лучшим. — Для вас — да, — я кивнул. — А для себя — нет. И это была проблема. — Что теперь? — спросил Чонин. — Теперь я учусь быть лучшим для себя, — я улыбнулся. — А вы... вы будете моими самыми близкими друзьями. Самыми любимыми дядьями для ребёнка. Самыми родными людьми на свете. Просто не в моей постели. — Это будет трудно, — Чонин смотрел в пол. — Будет, — согласился я. — Но легче, чем жить во лжи. Легче, чем делать вид, что я могу быть счастлив с тремя, когда моё сердце бьётся ровно только с одним. — Он хороший, — вдруг сказал Феликс. — Минхо. Он всегда был хорошим. Мы знали, что рано или поздно... просто надеялись... — Я знаю, — я встал и подошёл к ним. — И я никогда не перестану вас любить. Просто по-другому. Мы обнялись втроём. Долго. Крепко. Прощаясь с чем-то и встречая что-то новое. — Мы останемся, — прошептал Чонин. — В вашей жизни. В жизни ребёнка. Обещаем. — Мы больше не сбежим, — добавил Феликс. — Я знаю, — ответил я. — Теперь знаю. В дверях стоял Минхо. Смотрел на нас с той своей спокойной улыбкой, которая значила больше, чем любые слова. — Завтракать будете? — спросил он. Мы рассмеялись. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь потерю. — Будем, — ответил я за всех. Потому что жизнь продолжалась. И в этой жизни было место для всех. Просто по-разному.Роды начались неожиданно, как всегда начинается всё настоящее. Мы были дома, в Швейцарии. Прошло три месяца после того разговора в Париже. Три месяца, как мы учились жить по-новому. Феликс и Чонин сняли дом неподалёку — хотели быть рядом, но не мешать. Минхо почти не отходил от меня, хотя я уже научился не задыхаться от его присутствия. В тот вечер мы сидели в гостиной вчетвером — такая традиция у нас сложилась: раз в неделю собираться вместе, ужинать, смотреть кино, просто быть семьёй. Я уже был огромный — девятый месяц, живот казался мне размером с альпийскую гору. — Ой, — сказал я вдруг, замирая с ложкой супа у рта. — Что? — Минхо напрягся мгновенно. — Кажется... кажется, это оно. Феликс выронил вилку. Чонин побелел. — В смысле "оно"? — голос у него сел. — В смысле роды, — я почувствовал, как схватка отпускает, и выдохнул. — Но пока рано. Интервал большой. — В больницу! — Феликс вскочил. — Надо ехать в больницу! — Феликс, интервал пятнадцать минут, — я попытался улыбнуться. — Успеем. — Ничего не успеем! — он уже метался по комнате. — Чонин, тащи сумки! Минхо, вызывай такси! Я... я не знаю, что я делаю! — Ты паникуешь, — спокойно сказал Минхо, подходя ко мне. — Дыши, Джинни. Всё хорошо. Я дышал. С ним рядом действительно было хорошо. В больницу мы доехали с интервалом в семь минут. Ещё через час интервал сократился до трёх. А потом начался ад. Я не буду врать — роды это больно. Очень больно. Даже когда ты омега, даже когда природа приспособила твоё тело к этому, даже когда рядом трое альф, готовых разорвать любого, кто посмотрит косо. — Тужься, Джинни, — говорила акушерка. — Ещё. Ещё немного. — Не могу, — орал я. — Не могу больше! — Можешь, — Минхо держал мою руку, и его голос пробивался сквозь пелену боли. — Ты всё можешь. Ты самый сильный человек, которого я знаю. — Я не человек, я омега! — заорал я в ответ и тут же закричал от новой схватки. Феликс стоял в углу и плакал. Честно, по-настоящему плакал, размазывая слёзы по лицу. — Я не выдержу, — бормотал он. — Я не выдержу, если с ним что-то случится. — Не случится, — Чонин обнимал его за плечи, хотя у самого тряслись руки. — Он сильный. Она сильная. Они справятся. — КТО ОНА? — заорал я. — Я НЕ ЗНАЮ, КТО ТАМ! — Узнаешь скоро, — акушерка улыбнулась. — Ещё усилие, Джинни. Головка уже показалась. Я собрал последние силы. Заорал так, что, наверное, в соседней деревне было слышно. И вдруг — тишина. А потом крик. Тоненький, отчаянный, прекрасный. — Молодец, — акушерка подняла что-то крошечное, красное, орущее. — Молодец, папа. У вас девочка. Девочка. У меня девочка. — Девочка, — выдохнул я и разрыдался. Минхо целовал мои мокрые от пота волосы. Феликс и Чонин подбежали, замерли в изголовье, боясь дышать. — Можно посмотреть? — прошептал Феликс. — Дайте ей мне, — попросил я. Акушерка положила мне на грудь крошечный комочек. Такая маленькая. Такая сморщенная. Такая... моя. — Привет, Эмма, — прошептал я. Мы выбрали это имя давно, ещё до всех этих событий. Эмма — значит "целая", "всеобъемлющая". Мне казалось, это правильно для девочки, у которой будет трое отцов (ну, один главный и два любящих дяди). Она открыла глаза. Тёмные, глубокие, как у Минхо. Посмотрела на меня. И вдруг перестала плакать. — Она смотрит, — ахнул Чонин. — Она правда смотрит. — Дети в этом возрасте не фокусируют взгляд, — авторитетно заявила акушерка. — Но материнский запах чувствуют. — Отцовский, — автоматически поправил я, но мне было всё равно. Эмма смотрела на меня. Моя дочь. Моя девочка. — Можно подержать? — Феликс выглядел так, будто сейчас упадёт в обморок. — Сядь сначала, — приказал Минхо и пододвинул ему стул. — И руки помой. — О боже, руки, — Феликс рванул к раковине. Чонин стоял и просто смотрел. В его глазах было столько нежности, что у меня сердце сжималось. — Ты как? — спросил он. — Я только что родил человека, — усмехнулся я. — Я великолепно. — Ты великолепен, — поправил Минхо и поцеловал меня в лоб. Через час мы уже были в палате. Эмму принесли, перепеленутую, пахнущую чем-то неземным. Я держал её на руках и не мог насмотреться. — Она похожа на тебя, — сказал Феликс, заглядывая через плечо. — Нос твой, — добавил Чонин. — А глаза Минхо, — заметил я. — Глаза мои, — Минхо улыбнулся той своей редкой, но такой тёплой улыбкой. Мы сидели вчетвером вокруг маленького человечка, и это было правильно. По-новому правильно. Не как раньше — любовники в одной постели. А как семья, которая нашла свой способ быть вместе. — Эмма, — позвал Феликс. — Маленькая Эмма. Знаешь, сколько людей тебя любят? — Четверо, — ответил Чонин. — Уже четверо. — Пятеро, — поправил я — Ты, я, Минхо, Чонин, Феликс. И это только основные. — И Джисон, — добавил Феликс. — Он же крёстный? — Он будет самым ненормальным крёстным в истории, — улыбнулся я. — Эмме повезло. Эмма спала. Сморщенная, красная, совершенно неземная в своей новорождённой красоте. — Можно я её подержу? — вдруг спросил Чонин. — Одну минуточку. Аккуратно. — Садись, — я кивнул на кресло. — Руки помыл? — Сто раз, — он сел, и я осторожно переложил Эмму ему на руки. Чонин смотрел на неё так, будто видел чудо. А ведь так и было. — Она такая маленькая, — прошептал он. — Такая хрупкая. — Не сломается, — заверил Минхо. — Наши дети не ломаются. — Наши, — эхом отозвался Феликс. Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я разрывался между тремя, боялся выбрать, боялся потерять. А теперь мы сидим в палате роддома, и всё на своих местах. Не идеально. Не так, как мечталось. Но правильно. — Минхо, — позвал я. — М? — Подойди. Он подошёл. Я взял его за руку и прижал к своей щеке. — Спасибо, — сказал я. — За что? — За то, что ждал. За то, что верил. За то, что не сдался. — Глупый, — он улыбнулся. — Ты же моя жизнь. — А ты — моя. Феликс и Чонин переглянулись. В их взглядах была боль, но и принятие. — Мы пойдём, наверное, — сказал Чонин. — Вам отдохнуть надо. — Оставайтесь, — я покачал головой. — Вы же семья. Новая, но семья. — Правда? — Феликс просиял. — Правда. Эмме нужно много любви. А вы умеете любить. Они остались. Сидели до вечера, пока медсестра не прогнала. Успели подержать Эмму, пошептать ей какие-то свои тайны, пообещать горы и звёзды. А когда ушли, я остался с Минхо и дочкой. — Устал? — спросил он. — Вымотан, — признался я. — Но счастлив. — Поспи, — он взял Эмму, укачал, положил в прозрачную кроватку рядом. — Я покараулю. — Ты всегда караулишь. — Потому что люблю. Я закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, впервые за много месяцев. Проснулся от того, что кто-то смотрит на меня. Эмма. Она лежала в кроватке и смотрела своими тёмными, как у Минхо, глазами. Не плакала, не кричала — просто смотрела. — Привет, малышка, — прошептал я. — Доброе утро. Она моргнула. — Знаешь, — сказал я ей. — У тебя будет самая необычная семья на свете. два папы. Два любящих дяди. Она, кажется, улыбнулась. Или мне показалось. — Но главное, — продолжил я. — Ты будешь знать, что тебя любят. Всегда. Сколько бы людей ни было рядом. Любят просто так. За то, что ты есть. Эмма вздохнула и закрыла глаза. А я смотрел на неё и думал о том, что эта маленькая девочка уже никогда не будет чувствовать себя недостаточной. Она вырастет с уверенностью, что любви хватит. Что она — целая. Что её не надо заполнять другими. — Спасибо, — прошептал я в потолок. Кому? Богу? Судьбе? Себе? Наверное, всем сразу. В палату зашёл Минхо с подносом завтрака. — Проснулся? — он поставил поднос на столик. — Как Эмма? — Смотрит на мир, — я улыбнулся. — Учится. — Будет такой же философ, как ты. — Будет лучше, — я покачал головой. — У неё будет больше уверенности в себе. — С такими отцами — будет, — Минхо наклонился и поцеловал меня. А потом Эмму в лобик. — Всё будет. За окнами вставало солнце над Альпами. В кроватке сопела маленькая Эмма. Рядом сидел Минхо. А в соседней комнате ждали своей очереди понянчиться Феликс и Чонин. Моя жизнь была не идеальной. Но она была моей. И этого было достаточно. Два года пролетели как один миг. Эмма росла, и каждый день приносил что-то новое. Первое слово — "папа", сказанное Минхо, от чего Феликс обижался целую неделю. Первые шаги — в сторону Чонина, который танцевал перед ней, заманивая, как змей. Первый снег, первая ёлка, первый смех, от которого у нас у всех сердце таяло. Мы научились жить по-новому. Феликс и Чонин построили дом рядом — буквально в пяти минутах ходьбы. Они приходили каждый день, нянчились с Эммой, оставались на ужин, иногда ночевали в гостевой комнате. Границы стёрлись, но появились новые — уважение к нашему с Минхо пространству, к нашей постели, к нашей интимности. Я танцевал. Не так много, как хотел бы, но Dior взял меня в рекламную кампанию для будущих родителей — я был на плакатах с красными волосами и огромным животом, и это было прекрасно. Потом были показы, съёмки, интервью. Я становился узнаваемым, и это было странно — после стольких лет в тени. Но самое главное было здесь. В этом доме. В этой семье. В то утро я проснулся и понял: что-то не так. Организм. Он чувствовался иначе. Тяжелее. Чуть более... беременным. Я сел на кровати, прислушиваясь к себе. Минхо ещё спал — разметавшись по подушке, лохматый, родной. Эмма должна была проснуться только через час — Феликс обещал забрать её в семь утра на свою "утреннюю вахту". Я тихо встал, дошёл до ванной и достал тест. Руки не дрожали. Странно — в первый раз дрожали, а сейчас нет. Будто я знал. Две полоски. Яркие, чёткие, не оставляющие сомнений. — Ох, — выдохнул я. И в ту же секунду воспоминание накрыло с головой. Тот вечер. Два месяца назад. Мы с Минхо остались одни. Эмма ночевала у Феликса и Чонина — у них там была традиционная "ночь с дядей", полная мультиков, печенья и обнимашек. Дом был пуст. Тишина. Только мы вдвоём. — Соскучился, — сказал Минхо, обнимая меня со спины, пока я мыл посуду после ужина. — По кому? — спросил я, улыбаясь. — По тебе. По нам. По тому, как было раньше. — Раньше, когда было трое? — Нет, — он поцеловал меня в шею. — Раньше, когда мы могли не думать, не планировать, не быть родителями. Просто быть. Я выключил воду и повернулся к нему. — Хочешь побыть? — Хочу, — его глаза потемнели. — Тогда бери. Он не стал церемониться. Подхватил меня на руки, отнёс на кухонный стол — тот самый огромный деревянный стол, за которым мы ели всей семьёй. Смахнул салфетки, посуду (тарелка жалобно звякнула, но не разбилась), уложил меня на прохладное дерево. — С ума сошёл? — выдохнул я. — Здесь же... — Здесь же мы, — перебил он. — Только мы. Никого больше. И накрыл мой рот поцелуем. Это было дико. Почти животно. Не похоже на нашего с Минхо обычного секса — нежного, медленного, глубокого. Это был голод. Двухлетнее воздержание от безумства, от страсти, от того, чтобы просто взять и быть взятым. Он рвал на мне одежду. Буквально рвал — пуговицы полетели в стороны, ткань затрещала. — Минхо... — выдохнул — Молчи, — приказал он. — Просто чувствуй. Я чувствовал. Чувствовал, как его язык врывается в мой рот, требуя, беря, не спрашивая разрешения. Чувствовал, как его руки сжимают мои бёдра, разводят их шире, открывая меня полностью. Чувствовал, как его член упирается в меня — твёрдый, горячий, готовый. — Хочешь? — спросил он хрипло. — Хочу, — ответил я. — Возьми меня. Сильно. Как хочешь. Он вошёл одним движением. Без подготовки, без прелюдий — просто ворвался внутрь, заполнил до краёв, заставил закричать. — Тихо, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Дом пустой, но кричать всё равно не надо. — Не могу, — простонал я. — Ты слишком... — Слишком что? — Слишком много. Слишком глубоко. Слишком... Он задвигался. Быстро, жёстко, ритмично. Стол скрипел под нами, посуда где-то на краю позвякивала в такт. Я вцепился в его плечи, царапая спину, оставляя следы. — Смотри на меня, — приказал он. Я посмотрел. В его глазах горело что-то первобытное. Не тот спокойный, надёжный Минхо, которого я знал. Другой. Дикий. Мой. — Ты мой, — сказал он, будто читая мои мысли. — Только мой. Навсегда. — Твой, — выдохнул я. — Всегда твой. Он ускорился. Ещё. Ещё. Я чувствовал, как приближается оргазм — горячей волной, накрывающей с головой. — Минхо... я сейчас... — Вместе, — он сжал мою руку. — Вместе. Мы кончили одновременно. Я закричал — громко, не сдерживаясь, потому что сил не осталось. Он зарычал мне в шею, кусая, метя, оставляя зарубку на память. А потом мы лежали на холодном столе, мокрые, липкие, счастливые, и смеялись. — Это было... — начал я. — Безумно, — закончил он. — Дико. — Животно. — Прекрасно. — Сделаем ещё? — Сделаем, — я поцеловал его в нос. — Но не на столе. Спина болит. — На кровати, — согласился он. — Много раз на кровати. Мы тогда ещё не знали, что в ту ночь зародилась новая жизнь. Я вышел из ванной с тестом в руке. Минхо уже проснулся. Сидел на кровати, лохматый, сонный, прекрасный. — Что случилось? — спросил он, увидев моё лицо. — Ты бледный. — Я не бледный, — я подошёл и сел рядом. — Я беременный. Он замер. Посмотрел на тест. Потом на меня. Потом снова на тест. — Опять? — выдохнул он. — Опять. — Но... мы же... мы не планировали... — Мы не предохранялись, — напомнила я (напомнил я). — После того раза на столе. Он вдруг улыбнулся. Так широко, так ярко, как улыбался только мне. — Тот раз на столе, — повторил он. — Значит, это дитя стола. — Дитя стола, — засмеялась я (засмеялся я). — Эмма будет рада. Она просила братика. — Или сестрёнку, — он притянул меня к себе, обнял, погладил по животу, ещё плоскому. — Ещё один маленький человек. — Ты рад? — Я счастлив, — он поцеловал меня в висок. — Ты же знаешь. — Знаю, — я прижалась (прижался) к нему. — Я тоже. Мы сидели обнявшись, слушая, как за окном просыпаются птицы, как где-то в соседнем доме Эмма уже требует завтрак, как тикают часы на стене. — Надо сказать остальным, — сказал я. — Надо, — согласился он. — Они обрадуются. — Ещё бы. — Феликс будет прыгать до потолка. — Чонин будет делать вид, что спокоен, а сам уже придумывает танец для малыша. — Им будет больно, — вдруг сказал я. — Немного. Что у нас будет второй, а у них... — У них своя жизнь, — мягко перебил Минхо. — Они строят её сами. И если захотят — тоже будут родителями. Просто по-другому. — Ты прав, — вздохнул я. — Ты всегда прав. — Не всегда, — он усмехнулся. — Но сегодня — да. В дверь постучали. Эммин голос: — Папа! Папа Минхо! Папа Джинни! Я пришла! Дядя Феликс сказал, что вы ещё спите, но я не верю! Мы переглянулись и рассмеялись. — Идём, маленькая, — крикнул Минхо. — Мы уже проснулись. Через минуту Эмма влетела в комнату — трёхлетний ураган в пижаме с единорогами. Запрыгнула на кровать, обняла нас обоих. — Вы мои папочки, — заявила она. — Самые лучшие. Я вас люблю. — И мы тебя любим, — я поцеловал её в макушку. — Эмма, у нас для тебя новость. — Какая? — У тебя скоро будет братик или сестричка. Она замерла. Посмотрела на меня огромными глазами — тёмными, как у Минхо. — Правда? — Правда. — Можно я буду его (её) нянчить? — Обязательно. — И учить танцевать? — И учить танцевать. — И купать? — И купать, — подтвердил Минхо. — Но под присмотром. — Ура! — Эмма запрыгала на кровати. — У меня будет маленький! Я буду старшей сестрой! Она выбежала из комнаты — делиться новостью с Феликсом и Чонином. А мы остались. Вдвоём. На пороге нового приключения. — Ещё один, — сказал Минхо. — Ещё один, — эхом отозвался я. — Ты не устал? От всего этого? — От тебя — никогда, — ответил я. — От жизни — иногда. Но ты рядом, и всё становится легче. — Всегда рядом, — пообещал он. За окнами вставало солнце над Альпами. В доме пахло кофе и счастьем. А внутри меня зарождалась новая жизнь — дитя любви, дитя страсти, дитя того безумного вечера на кухонном столе. — Знаешь, — сказал я. — Если это будет мальчик, назовём его Столом. — Джинни! — Минхо засмеялся. — Ты серьёзно? — Шучу, — я улыбнулся. — Хотя... оригинально же. — Оригинально — не значит хорошо, — он закатил глаза. — Пусть будет просто человеком. Без странных имён. — Как скажешь, — я прильнул к нему. — Главное, чтобы здоровый. — И счастливый. — Как мы. — Как мы. Мы сидели и слушали, как Эмма в гостиной взахлёб рассказывает Феликсу и Чонину про братика или сестричку. Как Феликс ахает и обещает золотые горы. Как Чонин молчит, но я знаю — у него в глазах слёзы счастья. — Минхо? — М? — Спасибо, что выбрал меня. — Это ты меня выбрал, — он поцеловал меня в губы. — И я благодарен каждый день. — Я тоже. Мы целовались под утреннее солнце, под детский смех, под тихое счастье новой жизни. Впереди было ещё много всего. Бессонные ночи, первые зубы, первые шаги, первые ссоры и первые примирения. Но сейчас, в это мгновение, всё было идеально. Потому что мы были вместе. По-настоящему.