Мой идеальный продюсер

Воздух на вечеринке по случаю закрытия какого-то громкого фестиваля был густым, смесью дорогого парфюма, перегара от шампанского и всеобщего, звонкого лицемерия. Сотни голливудских лиц, йотполированных, улыбчивых и абсолютно пустых изнутри. Финн Вулфхард стоял у массивной колонны, медленно потягивая виски со льдом, и наблюдал. Скука. Вечная, знакомая скука. Он уже прошёл этот круг: бешеная популярность в двадцать, выгорание в двадцать три, переход за кулисы. Теперь он создавал хиты для других, и это приносило деньги, уважение и тошнотворное ощущение, что он разговаривает с нарисованными куклами. И тут его взгляд, скользящий по толпе, наткнулся. Мальчик. Нет, не мальчик, молодой мужчина, но с таким выражением лица, будто его только что вынули из защитной упаковки. Ноа Шнапп. Финн знал его в лицо, конечно. Талантливый актёр, чья карьера уверенно катилась вверх. Но сейчас его интересовало не это. Интересовала рубашка. Кремового, почти молочного цвета, с этими дурацкими, раздутыми рукавами-фонариками, которые делали его сильную фигуру хрупкой, почти девичьей. Шёлк, наверное. Он стоял, слегка прислонившись к барной стойке, и что-то оживлённо рассказывал Милли Бонни Бонджови, жестикулируя руками с таким искренним энтузиазмом, которого на этом мероприятии не видели лет десять. Свет софитов играл на его каштановых волосах, а улыбка...Улыбка была открытой, без тени той защитной стены, которую Финн видел в зеркале каждый день. Что-то дёрнулось внутри Финна. Не желание. Желание было привычно и скучно. Это было что-то другое. Острое, почти злое любопытство. Интерес. Как долго эта нежность продержится здесь, в этой мясорубке? Сколько понадобится времени, чтобы стереть её с этого лица и заменить циничной маской, как у всех? Он сделал глоток виски, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается теплом по груди. Его пальцы непроизвольно сжали бокал. Забрать. Испортить. Сделать своим. И, как будто почувствовав на себе вес этого взгляда, Ноа обернулся. Их глаза встретились через толпу. Зелёные, чуть растерянные глаза Ноа на секунду задержались на нём, и в них мелькнуло не просто узнавание, а интерес. Не тот тупой трепет фаната, а живой, расчётливый интерес. Финн не отвел взгляда. Он позволил уголку губ приподняться в едва заметную, недобрую усмешку. Идём. И Ноа...пошёл. Он что-то быстро сказал Милли, кивнул и направился прямо к нему, легко лавируя между гостями. Его походка была уверенной, но в этой дурацкой, мягкой рубашке он казался существом из другого, более невинного измерения, вторгшимся в этот стальной мир. — Финн Вулфхард, — голос Ноа был тише, чем ожидал Финн, но без тени заискивания. — Простите, что отвлекаю. Я Ноа Шнапп. — Я в курсе, — Финн отозвался, намеренно сделав свой голос низким, чуть ленивым. Он медленно провел взглядом от его лица вниз, к глубокому вырезу рубашки, и снова вверх. — Смелый выбор. Для такого мероприятия. Ноа не смутился. Напротив, он слегка наклонил голову, и в его глазах вспыхнул вызов. — Спасибо. Надоели строгие костюмы. Хочется лёгкости. — Легкость здесь быстро кончается, — парировал Финн, делая ещё один глоток. — Её сжирают заживо. Он видел, как по лицу Ноа пробежала тень. Не страх, а понимание. — Возможно. Но я пришёл сюда поговорить не о моде, — Ноа сделал шаг ближе, сократив дистанцию до неприличной для светской беседы. От него пахло чем-то свежим, цитрусовым и надеждой. — Я слышал, вы не просто продюсируете, а...перерождаете артистов. Я хочу попробовать себя в музыке. После моего последнего проекта. Финн замер, изучая его. Глаза, полные амбиций, но без грязи. Голос, в котором звучала дрожь искреннего желания. И эта проклятая, раздражающе-притягательная нежность в каждом жесте. — Музыка – не игра, Шнапп, — сказал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы его слова звучали как интимная угроза. — Это хирургия. Без наркоза. Я вскрываю людей, вытаскиваю всё, что у них есть внутри, боль, страх, похоть и упаковываю это в треки. Готов ли ты к такому? Он ждал, что тот отступит. Испугается. Но Ноа лишь прикусил нижнюю губу, и его взгляд стал ещё острее. — Я актёр, мистер Вулфхард. Я и есть пустая упаковка, которую наполняют чужими эмоциями. Мне интересно, что вы найдёте, если вскроете меня. И что мы из этого...соберём. В этот момент кто-то окликнул Финна со стороны. Он медленно, не отрывая взгляда от Ноа, отпил последний глоток виски и поставил бокал на поднос проходящего официанта. — Завтра, в три, — сказал он коротко, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака чёрную, матовую визитку. Он не протянул её. Он просто поднял руку, и карточка оказалась между его пальцами, в сантиметре от нагрудного кармана Ноа. — Мой лофт. Без опозданий. И смени рубашку. На что-нибудь...менее невинное. Он повернулся и растворился в толпе, оставив Ноа стоять с визиткой, которая жгла пальцы, и с ощущением, что он только что заключил сделку не с продюсером, а с чем-то гораздо более древним и опасным. А через двадцать минут, у выхода, Гейтен Матараццо, видевший всю эту сцену, схватил Финна за локоть. — Финн, ты только что посмотрел на того парня, как голодный волк. Это кто? это Ноа, я не смог разглядеть? — Новый проект, — бросил Финн, закуривая. — Проект? — Калеб, подошедший с другой стороны, фыркнул. — У него глаза горят, как у ягнёнка, который верит, что его ведут на водопой. Не делай из этого дерьмо, ладно? Финн выдохнул дым, глядя в ночное небо. — Расслабьтесь, ребята. Просто бизнес. Но в его тоне была лёгкая, едва уловимая нота, которую знали только они. Нота азарта. И это пугало их больше всего. Визитка в руке Ноа казалась не карточкой, а раскалённым углём. Он стоял на том же месте, где его оставил Финн, будто пригвождённый к полу взглядом, который тот ему бросил. В ушах всё ещё гудело: «Вскрываю людей, вытаскиваю боль, страх, похоть». Его собственное сердце билось не от страха, а от чего-то дикого, запретного. От признания. Да, он был пустой упаковкой. Роли, образы, интервью, всё по сценарию. А музыка была шансом вытащить наружу что-то своё. Настоящее. И Финн Вулфхард, с его репутацией алхимика, превращающего сырую боль в платину, казался единственным, кто мог это сделать. Но было и другое. То, как тот смотрел на его рубашку. Не как на предмет одежды, а как на символ. Как на что-то, что нужно снять, испачкать, уничтожить. И Ноа, ему стало жарко от этой мысли. Стыдно, но жарко. Он резко развернулся и направился к выходу, сунув визитку в карман брюк так, будто прятал улику. — Ноа! Подожди! Милли настигла его у лифтов, её лицо было озабоченным. Она схватила его за рукав. — Ты только что говорил с Финном Вулфхардом. Что он тебе сказал? Ты выглядишь так, будто тебя ограбили, но тебе это понравилось. — Он согласился, — выпалил Ноа, и его глаза загорелись. — Согласился поработать со мной. Милли, ты понимаешь? Это Финн Вулфхард! — Я понимаю, что это Финн Вулфхард, — её голос стал тихим и острым, как лезвие. Она оглянулась и потянула его в сторону, в относительно тихую нишу с огромной кадкой с фикусом. — И именно поэтому я говорю беги. Беги, не оглядываясь. — Что? Почему? Он гений! — Он – хирург без скальпеля, Ноа. Ты сам это сказал. Ты слышал слухи. Да, он делает звёзд. Но после работы с ним они другие. Разбитые. Или циничные, как он сам. Это не просто продюсер. Он влезает в голову. Он находит твои слабые места и...— она замолчала, подбирая слова. — И что? Использует их, чтобы сделать музыку лучше? На то он и гений! — Ноа почти зашипел, чувствуя, как его восторг сталкивается с её тревогой, и это его злило. — Ты же хочешь, чтобы у меня всё получилось? — Я хочу, чтобы ты остался собой! — Бонджови сжала его руки. Её глаза были полны искреннего страха. — Посмотри на себя. Он посмотрел на тебя один раз, и ты уже весь на иголках. Ты уже играешь в его игру, даже не зная правил. Он тебя...притягивает. И не в хорошем смысле. Она попала в самую точку. Ноа отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Притягивает. Да. Как магнит. Как пропасть, в которую хочется заглянуть, чтобы проверить, насколько глубоко можно упасть. — Это просто работа, Милли, — сказал он, но его голос звучал плоским, заученным текстом. — Контракт. Музыка. Ничего личного. Он видел, что она ему не верит. Видел, как она смотрит на него с той же материнской грустью, с какой смотрела на свою маленькую дочь, когда та тянулась к чему-то острому. — Тогда будь осторожен, — наконец выдохнула она, отпуская его руки. — Держи дистанцию. И если что-то пойдёт не так позвони мне. В любое время. Пожалуйста. — Обещаю, — солгал Ноа. Он уже знал, что не позвонит. Не сможет. Потому что то, что начиналось между ним и Финном, уже нельзя было объяснить словами «осторожность» и «дистанция». Это было что-то другое. Что-то, что пахло дымом, виски и опасностью. Он уехал с вечеринки один, в своём лимузине. Уперся лбом в прохладное стекло и закрыл глаза. Перед ним стояло лицо Финна, холодное, оценивающее, с той едкой усмешкой. И его собственные слова эхом отдавались в черепе: «Что вы найдёте, если вскроете меня?» Он достал из кармана визитку. Чёрная, матовая, с одним лишь именем «FINN WOLFHARD» и номером телефона, выгравированным рельефно, так, что можно было почувствовать кожей. Ноа провел подушечкой большого пальца по буквам. Потом медленно, очень медленно, поднёс карточку к носу. От неё пахло дорогим табаком, кожей и чем-то ещё металлическим. Как кровь. В груди ёкнуло. Не страх. Нетерпение. Завтра, в три. Лофт. Менее невинная рубашка. Он улыбнулся в темноту салона. Игра началась. И он не собирался проигрывать. Даже если призом в этой игре, как предупреждала Милли, мог оказаться он сам. В квартире Финн скинул пиджак на спинку дивана в своём стерильно-минималистичном лофте. Налил себе ещё виски. Он подошёл к панорамному окну, глядя на огни ночного Лос-Анджелеса. Его город. Его империя из звука и манипуляций. «Новый проект», сказал он Калебу и Гейтену. Но это была ложь. Это был не проект. Это был вызов. Вызов той самой нежности, которая когда-то, может быть, жила и в нём, но которую он давно и тщательно вытравливал. Он хотел посмотреть, как она горит. Хотел быть тем, кто поднесёт спичку. Он достал телефон. Нашел в контактах менеджера Ноа. Набрал короткое сообщение: «Пришлите всё, что есть по Шнаппу. Интервью, соцсети, старые проекты. Всё. К утру.» Он сделал глоток, чувствуя, как по жилам разливается знакомое, сладкое возбуждение охотника, который учуял самую интересную дичь за долгое время. Он думал о том, как Ноа прикусил губу, когда он сказал про хирургию. О вызове в его глазах. Завтра, подумал Финн, и его губы растянулись в улыбку без тени тепла. Завтра мы начнём первую операцию. И где-то в глубине, под слоями цинизма и контроля, шевельнулось что-то тёмное и голодное. Не просто желание сделать хит. Желание обладать. Разрушать. И, возможно, в процессе, найти что-то, что он в себе давно похоронил.

***

Лофт Финна был именно таким, каким Ноа его и представлял: просторное помещение в индустриальном стиле с высокими потолками, залитое холодным светом через огромные окна. Здесь не было ничего лишнего, диван-остров, стойка с аппаратурой, дорогая на первый взгляд акустика, и стол из цельного дерева, на котором лежал одинокий макбук и папка. Пахло кофе, дорогим деревом и чистотой. Стерильной, почти больничной. Ноа пришёл минута в минуту, в три ровно. Он послушался насчёт рубашки, на нём была простая чёрная водолазка и тёмные джинсы. Он чувствовал себя голым без своего привычного защитного слоя воздушной ткани, или худи, более уязвимым. И от этого, ещё более возбуждённым. Финн встретил его не у двери. Он стоял у окна, спиной к комнате, разговаривая по телефону. Ноа услышал обрывки фраз: «нет, биты должны быть грязнее...это не грусть, это ненависть к себе, переделай». Голос был ровным, командным, без интонаций. Ноа осторожно прошёл внутрь, давая ему закончить. Его взгляд упал на стену, не на голый кирпич, а на закрытую, почти незаметную дверь. Скорее всего, спальня. Он быстро отвел глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Точность, — голос Финна прозвучал прямо у него за спиной. Ноа вздрогнул. Тот подошёл бесшумно. — Хорошее качество. Садись. Финн был одет ещё проще, серая футболка, тренировочные штаны. Босиком. Он выглядел не как глава лейбла, а как тот самый уставший гений в своём убежище. И от этого казался ещё опаснее. Он прошёл к столу, сел и открыл папку. — Твой менеджер прислал стандартный договор. Я его выкинул, — он щёлкнул языком. — Вот мой вариант. Он пододвинул несколько листов к Ноа. Тот сел напротив, стараясь не смотреть на босые ноги Финна под столом, и углубился в чтение. Условия были...жёсткими. Права на первые три сингла полностью у лейбла, жёсткий график записей и промо, запрет на любые параллельные музыкальные проекты без согласования. Исключительное право Финна на продюсирование всего материала. Это был договор не на сотрудничество, а на полное подчинение. — Это...довольно сурово, — осторожно заметил Ноа, поднимая глаза. — Это реальность, — Финн откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. — Я не вожусь с дилетантами. Если ты со мной, ты со мной на все сто. Или иди пой песенки в тикток. Выбор за тебя. Вызов. Опять. Ноа почувствовал, как сжимаются кулаки под столом. Он не дилетант. Он пришёл сюда работать. — Я не собираюсь петь в тикток, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я согласен. Но хочу внести одно условие. Финн приподнял бровь. Интерес. — Какое? — Я хочу участвовать в написании текстов. Не просто исполнять, что дали. У меня есть, что сказать. На секунду в карих глазах Финна мелькнуло что-то. Одобрение? Насмешка? Сложно было понять. — Покажи мне, — просто сказал он. — Сейчас. О чём ты хочешь спеть? Одной фразой. Давление. Прямо здесь, без подготовки. Ноа замер. Он думал об этом месяцами. О чувстве, когда заканчиваются съёмки, и ты остаёшься в пустой гримёрке, смывая с себя чужого персонажа, и не знаешь, кто ты теперь. — О...пустоте — выдохнул он наконец. — О том, что остаётся, когда все уходят, а свет софитов гаснет. Финн молчал, не отрывая от него взгляда. Потом медленно кивнул. — Неплохо. Болезненно. Искренне. — Он потянулся за ручкой. — Вносим поправку. Соавторство по текстам. При условии, что я имею право вето. Это была не победа. Это была уступка, выстраданная в бою. Ноа кивнул. — Согласен. Финн что-то быстро написал на полях, потом протянул ему ручку. Ноа потянулся, чтобы взять её, но Финн не отпускал. Он держал её за один конец, заставляя Ноа взяться за другой. Их пальцы почти соприкоснулись. В лофте повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом города за окном. — Подписывай, — тихо сказал Финн, не отпуская ручку. Ноа подписался, чувствуя, как жар от точки соприкосновения бежит по его руке. Потом второй экземпляр. Финн наконец отпустил ручку, взял один экземпляр и встал. — С этого момента, Шнапп, ты мой. Всё, что ты делаешь в музыке, проходит через меня. Твои успехи – мои. Твои провалы – тем более. Он обошёл стол и остановился так близко, что Ноа почувствовал исходящее от него тепло. Финн протянул руку, но не для рукопожатия. Он кончиками пальцев провёл по рукаву его водолазки, от плеча до локтя медленно, почти невесомо. — Чёрный цвет тебе идёт, — произнёс он так тихо, что это было похоже на мысли вслух. — Но я всё ещё вижу ту рубашку. Она мне так понравилась, Ноа. Шнапп замер, не в силах пошевелиться. Прикосновение было едва ощутимым, но оно жгло ткань, будто прожигало её насквозь. — Я...— он не нашёл слов. — Молчи, — Финн убрал руку. Его лицо снова стало непроницаемым. — Первая запись — послезавтра. Адрес пришлю. Не опаздывай. Принеси с собой то, что написал. И приготовься к тому, что всё, что ты принесёшь, я разнесу в пух и прах. Чтобы собрать из обломков что-то стоящее. Он повернулся и пошёл обратно к окну, явно давая понять, что встреча окончена. Ноа медленно поднялся, держа в руках свой экземпляр договора. Документ, который только что отдал его в руки этого человека. Человека, который одним прикосновением свёл с ума все его мысли. — До послезавтра, мистер Вулфхард, — сказал он, уже направляясь к выходу. — Финн, — поправил тот, не оборачиваясь. — Если мы собираемся вытаскивать из тебя всю эту боль, нам лучше быть на короткой ноге. Ноа кивнул, хотя Финн этого не видел, и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он прислонился к стене в пустом коридоре, закрыл глаза и выдохнул. «Ты мой». Это прозвучало как угроза. И как обещание. В груди всё сжалось в тугой, горячий комок азарта и страха. Игры, в которой ставки только что взлетели до небес. Игра, из которой он уже не хотел выходить. В лофте Вулфхард стоял у окна, глядя, как далеко внизу крошечная фигурка Ноа садится в машину. Он поднял руку и медленно потер подушечки пальцев, те самые, что только что касались его рукава. На них всё ещё будто сохранялось ощущение той ткани, а под ней тепла тела. Он повторил про себя слова Ноа. Глубоко, болезненно. Идеально. Уголки его губ дрогнули. Это было лучше, чем он ожидал. Гораздо лучше. Он повернулся к столу, взял свой экземпляр контракта и провёл пальцем по свежей, ещё пахнущей чернилами подписи «Noah Schnapp» — Добро пожаловать в мою мастерскую, Ноа, — прошептал брюнет в тишину лофта. — Посмотрим, на что ты годен. И впервые за долгое время он почувствовал не скуку, а предвкушение. Жгучее, острое, почти болезненное. Как перед самой лучшей, самой разрушительной работой в его жизни.

***

Студия «Electric Blue» была царством полумрака и мягкого свечения диодов. В воздухе висела вечная смесь запахов, пыли, старого ковра, пластика и кофе. Ноа пришёл раньше, с блокнотом, полным строчек, которые теперь казались ему детским лепетом. Финн появился через десять минут после назначенного времени. Чёрная футболка с капюшоном, накинутым на голову. Он бросил спортивную сумку на диван и, не глядя на Ноа, прошёл к пульту. — Показывай, что набросал. Голос был безэмоциональным, деловым. Ноа протянул блокнот. Финн быстро пролистал, его лицо ничего не выражало. Потом он отложил блокнот в сторону. — Ладно. Заходи в будку. Спой мне что-нибудь. Любое. Чтобы я услышал твой голос чистым, без всей этой...литературной шелухи. Это был удар. Ноа стиснул зубы, кивнул и зашёл в звукоизолирующую кабину. Надел наушники. В ушах зазвучала тихая метрономная дробь. Он видел через стекло, как Финн настраивает что-то на пульте, его профиль сосредоточен и холоден. — Ну? — в наушниках раздался его голос, чёткий и безжалостный. Ноа глубоко вдохнул и запел. Первое, что пришло в голову, куплет из старой блюзовой баллады. Он пел о потере, о пустом стуле у окна. Он вложил в это всё, что мог, всю свою актёрскую подачу, всю накопленную тоску. Закончил. Тишина в наушниках была оглушительной. Финн сидел, подперев голову рукой, не двигаясь. Потом нажал кнопку. — Выходи. Ноа вышел, сердце колотилось где-то в горле. — Ну? — Ужасно, — сказал Финн, поднимая на него глаза. Констатация факта. — Ты не поёшь. Ты играешь поющего человека. Слышишь разницу? Ты нарядил свои эмоции в красивый костюмчик. Это фальшь. — Я старался быть искренним! — вырвалось у Ноа, горечь подступила к глазам. — Искренность не в том, что ты поёшь, — Финн поднялся и подошёл к нему. Слишком близко. — Она в том, как. Ты зажат. Контролируешь каждую ноту. Как будто боишься, что из тебя вырвется что-то настоящее, некрасивое. Он обвёл его взглядом с ног до головы, медленно, как сканер. — Вот здесь, — он неожиданно ткнул пальцем в основание горла Ноа, чуть выше ключицы. Прикосновение было резким, диагностическим. — Зажим. И здесь, — его взгляд и рука опустились ниже, к диафрагме. Но это был не просто указательный жест. Вся ладонь Финна легла ему на живот, чуть ниже солнечного сплетения, через тонкий хлопок футболки. Прикосновение было твёрдым, властным, не оставляющим пространства для протеста. — Дыхание поверхностное. Весь корпус в тисках. Ты будто ждёшь удара. Ноа ахнул, воздух вырвался из лёгких под давлением этой ладони. Это было подавляюще. Он почувствовал тепло, силу, полный контроль. Его собственные мышцы живота непроизвольно напряглись ещё сильнее. — Расслабься, — голос Финна стал низким, бархатным, опасным. Его большой палец начал делать медленные, давящие круги чуть ниже пупка. Движение было клиническим. От этого, ещё более невыносимым. — Дай воздуху пройти сюда. В самый низ. Чувствуешь напряжение? Отпусти его. Ноа не чувствовал ничего, кроме жгучего стыда и дикого, запретного возбуждения, которое начало растекаться низом живота. Он был парализован. Ладонь Финна замерла, чувствуя, как под ней всё дрожит. Потом, так же резко, как и коснулась, убралась. Ноа пошатнулся. — И здесь, — голос Финна звучал прямо у его уха. Теперь его пальцы вернулись к шее. Большой палец снова прижался к ярёмной впадине, нажим уверенный, владеющий. — Голос идёт отсюда. Но ты его душишь. — Палец начал водить вверх-вниз по напряжённой мышце, и каждый проход отзывался мурашками. И тогда Финн наклонился. Тёплые, чуть шершавые губы прижались к его шее. Твёрдо. Почти укусом. Он прижался ртом к коже, прямо над пульсирующей артерией, и задержался. Дыхание Финна обжигало. Ноа услышал тихий, глубокий вдох, будто тот вдыхал его запах, его панику, его возбуждение. Это длилось вечность. Вечность, в которой Ноа думал, что умрёт. Потом губы исчезли, оставив после себя жгучее, мокрое пятно. Финн отстранился. Его глаза были тёмными, нечитаемыми. На его губах блестела влага, от его кожи. — Адреналин, — констатировал он голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. — Страх, возбуждение, стыд. Вот это настоящее. Вот это сырьё. Запомни это ощущение. Он повернулся и пошёл обратно к пульту, будто только что поправил микрофон. — А теперь иди обратно в будку. И спой эту же балладу. Но не о пустом стуле. Спой о том, что ты почувствовал только что. О том, как кто-то, кому ты не должен этого позволять, прикоснулся к тебе и заставил забыть, как дышать. Ноа стоял, не в силах пошевелиться. Его шея и живот горели. Всё тело дрожало мелкой, предательской дрожью. Он посмотрел на Финна, который уже снова погрузился в настройки, его профиль был освещён голубым светом экранов. Это был не урок вокала. Это была инициация. Медленно, на ватных ногах, он вернулся в будку. Надел наушники. Глубоко вдохнул. И запел. На этот раз голос сорвался с первых же нот. Он был хриплым, неровным, полным той самой дрожи. Он пел не о вымышленной потере. Он пел о границе, стёртой одним властным прикосновением. И в его голосе не было ни капли фальши. Через стекло он увидел, как Финн медленно, почти незаметно, кивнул. И в уголке его рта дрогнуло что-то, что можно было принять за улыбку. Не добрую. Удовлетворённую. Цена первого урока была выплачена. Частью его неприкосновенности, кусочком стыда и целым океаном нового, пугающего влечения. И Ноа, к своему ужасу, понимал, что готов платить и дальше.

***

Спустя почти месяц работы над текстами для альбома. Машина мягко катила по солнечным улицам Лос-Анджелеса. Ноа смотрел в окно, но не видел ни пальм, ни вилл. В кармане ждала смс с адресом фотостудии и временем. Всё было чётко, как военная операция. Завибрировал телефон. Милли. Он вздохнул и ответил. — Привет, Милл, я в... — Ноа, ты с ума сошёл? — её голос в трубке был сдавленным, словно она только что перестала кричать. — Ты едешь на съёмку к Эйприл Рейн? — Привет тебе тоже, — он попытался шутить, но голос выдавал напряжение. — Да, кажется, так зовут фотографа. А что? — А что? — она задохнулась. — Ты вообще в курсе, что она снимает? Она не делает портреты! Она делает...это. Издевательства под видом высокого искусства! Она раздевает, заливает моделей водой, заставляет принимать унизительные позы, всё это в полупрозрачной одежде! Это порно для глянцевых страниц, и все в индустрии это знают! В ушах зазвенело. Ноа почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Финн сказал, это нужно для имиджа, — его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Промо. — Финн, Финн, Финн! — Милли чуть не закричала, и в её голосе послышались слёзы. — Он что, специально это выбрал? Он знает её репутацию! Это ловушка, Ноа! Прозрачная, как эта твоя будущая рубашка! Он хочет тебя выставить, унизить, сделать товаром в самом низком смысле! Отмени съёмку. Сейчас же. Скажи, что заболел. Что угодно! Ноа закрыл глаза. Перед ним снова встало лицо Финна в студии звукозаписи, холодное, оценивающее, голодное. Ладонь на животе. Шёпот: «Запомни это ощущение». Это была не просто работа. Это был ритуал. И его пригласили не как модель, а как участника. — Я не могу, Милл. Контракт. График. И это часть пути. — Это НЕ часть пути к музыке! — она почти рыдала. — Это часть пути к нему. Он проверяет границы. Сначала студия, теперь это, что будет дальше? Ты действительно готов на всё ради этого альбома? Даже на такое? Молчание в трубке гудело, как напряжение перед грозой. Ноа сжал телефон так, что костяшки побелели. — Я уже в пути, — наконец выдавил он, и эти слова прозвучали как приговор самому себе. На той стороне повисла тишина. Потом горестный, тихий выдох. — Боже...— прошептала Милли. Её голос стал безжизненным. — Ладно. Тогда хотя бы не давай им слишком много. Держись. Сопротивляйся. И ради всего святого, не смотри на него там так, будто ты ждёшь этого. Пожалуйста. Хотя, мне кажется, что тебе это нравится. Она положила трубку. Ноа ещё долго сидел, уставившись в одну точку, пока водитель не объявил мягким голосом: —Мы приехали, мистер Шнапп. Фотостудия была ярко освещённым белым кубом, где даже тени казались предательством. Теперь каждый луч софита, каждый белый фон для Ноа был напоминанием: «Ты знал. Ты пришёл». Когда он вышел на площадку в той самой тончайшей рубашке и обтягивающих брюках, Финн уже ждал. Он стоял, беседуя с высокой, худощавой женщиной с седыми волосами, стриженными под мальчика –Эйприл Рейн. Увидев Ноа, Финн прервался. Его взгляд, холодный и оценивающий, совершил тот же путь, что и предупреждение Милли: сверху вниз, задерживаясь на бёдрах, на груди, на всём, что вот-вот станет публичным достоянием. Но в его глазах не было удивления. Был аппетит. И глубокая, безмолвная удовлетворённость. Позы, вода, прозрачная ткань, прилипающая к коже, всё это было теперь в тысячу раз острее. Каждая команда фотографа, каждый щелчок затвора отдавался в Ноа эхом голоса Милли: «Унизительные позы...порно для глянца». А поверх этого наложился взгляд Финна. Неподвижный, тяжёлый, пожирающий. Он наслаждался не просто картинкой. Он наслаждался его смущением, его покорностью, его осознанным выбором быть здесь. Ноа сидел на стуле задом наперёд, широко расставив ноги, чувствуя, как тонкая ткань брюк натягивается. Софиты жгли кожу. Финн сделал несколько шагов вперёд, будто чтобы лучше оценить кадр. Он остановился прямо перед Ноа, так близко, что тот мог видеть каждую деталь его лица в тени. — Расслабь бёдра, — тихо сказал Финн, так, чтобы слышал только он. — Ты слишком напряжён. Это видно. И прежде чем Ноа успел что-то понять, рука Финна опустилась и легла ему на внутреннюю поверхность бедра, чуть выше колена. Прикосновение было быстрым, деловым, но оно жгло. Ноа резко дёрнулся. — Не двигаться! — крикнула Эйприл. — Видишь? — прошептал Финн, убирая руку. Его пальцы на мгновение скользнули чуть выше, едва ли не касаясь паха. — Зажим. Мы с этим ещё поработаем. Он отошёл обратно к фотографу, и тут к нему подбежала та самая ассистентка рыжеволосая, в оверсайз худи, с яркими заколками в волосах. — Финн, извини, что перебиваю! — её голос был звонким, нарочито милым. — Ты же обещал послушать демо моей группы? Я скинула тебе, ты слышал? Она положила руку ему на предплечье, встала на цыпочки, будто делясь секретом. Финн наклонился к ней. — Слышал, — сказал он, и в его голосе появились те самые, публичные нотки лёгкости и обаяния, которых Ноа никогда не слышал, обращёнными к себе. — Бас-гитара у твоего парня огонь. А тебе нужно поработать над вокалом. Слишком чисто. Надень на него что-нибудь, сделай грязнее. — О боже, серьёзно? Спасибо! — она засмеялась, толкнула его плечом. — Ты гений! Может, заскочишь как-нибудь на нашу репетицию? Покажешь, как эту «грязь» сделать? — Возможно, — Финн улыбнулся ей той самой улыбкой — открытой, дружеской, знаменитой. Улыбкой, которую Ноа видел в журналах. Он провёл рукой по её спине, коротким, ободряющим жестом. — Держи меня в курсе. Она что-то ещё весело лопотала, а Финн слушал, кивая, его пальцы всё ещё касались её худи. Они выглядели...естественно. Как старые приятели. Как будто между ними есть какая-то история, какая-то лёгкость, которой между ним и Ноа никогда не было и не будет. В Ноа что-то лопнуло. Горячая, едкая волна поднялась из желудка к горлу. После всего. После студии, после мокрой рубашки, после прикосновения к бедру, он стоит здесь, почти голый, а Финн флиртует с какой-то ассистенткой? Смотрит на неё так, будто она.... интересна. Без этого голодного, хищного блеска в глазах, а с простым человеческим интересом. — Можно я, наконец, передохну? Или вы тут надолго запланировали свидание? — его голос прозвучал громко, резко, перекрывая болтовню девушки. Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами, полные яда и детской обиды. В студии воцарилась мёртвая тишина. Эйприл опустила камеру. Ассистентка замерла с открытым ртом. Финн медленно, очень медленно повернулся к нему. Его улыбка исчезла без следа, лицо стало каменной маской. — Что ты сказал? — его голос был тихим, ровным и от этого в тысячу раз страшнее. Ноа уже пожалел, но отступать было поздно. Адреналин и ревность топили разум. — Я сказал, что здесь фотосессия, а не не быстрые свидания! Если тебе так интересно её демо, может, вам пойти обсудить это в другом месте? А я переоденусь, пока меня не продуло. Он встал со стула, грубо стягивая с себя мокрый подол рубашки, пытаясь прикрыть грудь. Весь его вид кричал об унижении и злости. Финн неспешными шагами приблизился к нему. Остановился так близко, что Ноа почувствовал исходящее от него напряжение, как электрическое поле перед грозой. — Извинись, — тихо сказал Финн. Не приказ. Констатация. — За что? За правду? — Ноа фыркнул, но голос его дрогнул. — За то, что ты сейчас нахамил профессионалу, который здесь работает, и выставил себя истеричным ребёнком перед всей командой, — голос Финна нарастал, оставаясь при этом ледяным. — Это не твоя съёмочная площадка, где ты можешь кричать снято. Здесь командую я. И я решаю, кто и о чём здесь разговаривает. Он наклонился, и его губы оказались в сантиметре от уха Ноа. — А эта твоя жалкая, смешная ревность...— он прошептал так, что мурашки пробежали по спине Ноа, — её ты оставишь при себе. Понял? Ты здесь не для того, чтобы ревновать. Ты здесь для того, чтобы работать. И выглядеть сногсшибательно. А пока что ты выглядишь как испорченный ребёнок. Прямо на глазах у всех, Финн поднял руку. Он не ударил. Он положил ладонь на боковую часть шеи Ноа, большой палец упёрся под челюсть, в то самое уязвимое место, где бешено стучал пульс. Нажим был твёрдым, неоспоримым. Это выглядело со стороны как дружеское, почти братское похлопывание, но Ноа почувствовал в этом жесте удушье, власть, железную хватку. — Успокойся. Дыши. И извинись перед Лиз, — сказал Финн громко, для всех, лицо его вдруг снова осветила та самая, широкая, беззаботная улыбка. Он отпустил его шею, похлопал по щеке, будто только что помирился с капризным младшим братом. — Он просто устал, ребята, простите. Пять минут перерыва, а потом закончим. Ты великолепен, Ноа, просто сбрось пар. Он развернулся и ушёл обратно, что-то оживлённо говоря Эйприл, снова включая свой "публичный" режим. Ассистентка Лиз бросила на Ноа взгляд, полный смеси жалости и брезгливости, и быстро удалилась. Ноа стоял, его шея горела там, где лежала ладонь Финна. В глазах стояли предательские слёзы от ярости, унижения и стыда. Стыда за свою вспышку, за свою беспомощность, за то, как смешно и жалко он выглядел в глазах всех, и больше всего в глазах Финна. Но сильнее стыда было другое. То самое, глубокое, извращённое влечение, которое вспыхнуло в момент, когда сильные пальцы врезались в его шею. Когда Финн назвал его ревность жалкой и смешной прямо в ухо. Когда он показал ему его место. Он посмотрел на Финна, который теперь спокойно пил воду, смеясь над чьей-то шуткой, и понял. Его вспышка не разозлила Финна. Она развлекла его. Она была ещё одной кнопкой в этой игре, которую он нажал. И Ноа, рыча и кусаясь, лишь подтвердил, что кнопка работает. Он глубоко, сдавленно вдохнул. Проиграл этот раунд. Унизительно, с треском. Съёмка закончилась. Натянутая, неловкая тишина после инцидента так и не рассеялась, превратив работу в механическую рутину. Последние кадры Эйприл ловила уже без всякого энтузиазма, а Ноа отбывал номер, глядя в объектив стеклянным, отстранённым взглядом. Как только прозвучало «Всё, спасибо!», он, не глядя ни на кого, рванул с площадки в сторону гримёрки. Дверь захлопнулась за ним с таким звуком, будто он хотел отрезать себя от всего мира. В гримёрке пахло пудрой, лаком для волос и его собственным холодным потом. Он сел перед зеркалом, освещённым голыми лампочками, и уставился на своё отражение. Мокрые каштановые пряди липли ко лбу и щекам. Рубашка, всё ещё влажная и полупрозрачная, холодным комком висела на нём. Он видел в зеркале того самого испорченного ребёнка, о котором говорил Финн. И ему было от этого противно. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, подступили к горлу комом. Он не дал им пролиться, просто сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и зажмурился. Идиот. Полный идиот. Тихий стук в дверь. Он проигнорировал. Дверь тихо открылась. Ноа не обернулся, но в зеркале увидел отражение Финна. Он стоял на пороге, засунув руки в карманы джинсов, без своей обычной царственной уверенности. Он выглядел усталым. Почти таким же, как Ноа. — Можно? — спросил Финн, и его голос был лишён всякой стати, обычной для него стальной оболочки. Ноа молча кивнул, не отрывая взгляда от собственных рук. Финн вошёл и закрыл дверь. Звук щелчка замка был громким в тишине. Он подошёл и остановился сзади, так что в зеркале их взгляды встретились. — Послушай...— начал Финн и запнулся. Он провёл рукой по лицу. — То, что там было, это было перебор. С моей стороны. Ноа фыркнул, всё ещё не оборачиваясь. — Какая разница? Ты же был прав. Я вёл себя как истеричный ребёнок. Нарушил рабочий процесс. — Да, нарушил, — согласился Финн тихо. — Но я спровоцировал тебя. Сознательно. И... зажал тебя при всех. Это было непрофессионально. И жестоко. — Он сделал паузу, будто слова давались ему с трудом. — Я не должен был этого делать. Прости. Это прости прозвучало не как формальность. Оно прозвучало искренне. Ноа наконец обернулся на стуле, чтобы увидеть его лицо не в зеркале. Финн смотрел прямо на него, и в его карих глазах не было ни насмешки, ни расчёта. Была усталость. И сожаление. — Зачем ты это сделал? — спросил Ноа, и его голос дрогнул. — Эта девушка...на моих глазах. После всего. После студии. После нашего общения... — Чтобы посмотреть, взорвёшься ли ты, — честно признался Финн. Он прикусил губу. — Плохой тест. Глупый. Примитивный. Я веду себя как мудак, когда не знаю, как ещё проверить на что ты способен. На что способны мы. Он медленно протянул руку, но не чтобы схватить. Чтобы осторожно, почти робко, отодвинуть мокрую прядь волос со лба Ноа. Его пальцы едва коснулись кожи, но это прикосновение было таким нежным, таким контрастным по сравнению с железной хваткой у горла, что у Ноа перехватило дыхание. — Ты не должен ревновать, — тихо сказал Финн. Его пальцы задержались у виска, большой палец провёл по мокрой коже под глазом, смахивая невысохшую влагу, то ли воду, то ли предательскую слезу. — Мне её демо действительно понравилось. Но она просто звук, пустой и глупый. А ты...— он замолчал, его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим, — ты материал. Ты вызов. Ты всё, о чём я думаю, когда ложусь спать, и первое, что приходит в голову, когда просыпаюсь. Так что прекрати. Пожалуйста. Это было не извинение продюсера перед артистом. Это было признание. Грубое, неуклюжее, но настоящее. Ноа чувствовал, как его защитная стена, построенная из обиды и злости, трещит и рассыпается под тяжестью этих слов и этого прикосновения. Он ничего не сказал. Просто наклонил голову, позволяя щеке лечь на ладонь Финна, которая всё ещё лежала у его виска. Закрыл глаза. Это была капитуляция. Мгновенная, полная, безоговорочная. Финн замер на секунду, будто удивлённый такой лёгкой победой. Потом его вторая рука поднялась, и он обеими ладонями взял лицо Ноа, заставив того поднять голову. — Не плачь из-за меня, — прошептал он, и его голос стал низким, тёплым, каким Ноа ещё никогда не слышал. — Сохрани слёзы для песен. Они будут бесценны. А я буду стараться быть лучше. Обещаю. Он наклонился и поцеловал его в лоб. Быстро, сухо, почти по-отечески. Но губы его горели. Потом опустился ниже и поцеловал слезу на щеке. Это было уже нежно, интимно, граничаще с чем-то большим. — Иди, переоденься в сухое, — сказал Финн, отстраняясь, его голос снова приобрёл лёгкую, деловую окраску, но в ней теперь была забота. — Тебя отвезут домой. И...фото получились феноменальными. Ты был безупречен. Идеален. Он повернулся и вышел, оставив Ноа сидеть в тишине гримёрки с лицом, которое всё ещё горело от его прикосновений, и с душой, разорванной на части. Злость ушла. Осталась только странная, щемящая пустота и тягучее, сладкое тепло там, где его коснулись губы. Это было в тысячу раз опаснее, чем грубость. Потому что это заставляло верить. Верить, что где-то под маской циничного продюсера скрывается кто-то, кто может быть нежным. Кто может пожалеть. Кто видит в нём не только материал. И это была самая коварная ловушка из всех. Лофт Финна поглотил его обратно, как всегда, тишиной, порядком и стерильным холодом. Но сегодня тишина звенела по-другому. В ушах стоял приглушённый звук его собственного голоса, произносящего: Прости. И эхо тихого всхлипа Ноа в ответ. Слабость, прошипела в голове рациональная часть. Он ненавидел извинения. Ненавидел эту липкую, неконтролируемую эмоциональную волну, которая накрыла его в гримёрке. Он сел за свой стол, запустил компьютер, пытаясь утонуть в работе, правке битов, просмотре статистики. Бесполезно. На экране ноутбука всплыло уведомление от фотографа. Папка «Schnapp_Promo» Он на мгновение замер, потом щёлкнул. Первые кадры были хороши. Профессиональны. А потом пошли те, что после. После его провокации с ассистенткой. После взрыва Ноа. Кадры, где тот уже не старался выглядеть «горячо». Он выглядел разбито. Глаза чуть блестели от слёз, которые он отчаянно сдерживал, губы были плотно сжаты, в позе читалась скованность и желание исчезнуть. И от этого он был в тысячу раз прекраснее. Уязвимее. Финн откинулся на спинку кресла, проводя рукой по лицу. Он увеличил один из кадров. Мокрая ткань рубашки, прозрачная на груди. Напряжённая линия челюсти. Взгляд, полный немого укора. Жар пробежал по его жилам, знакомый и ненавистный. Не просто возбуждение. Жажда. Жажда обладать не просто образом, а этой самой уязвимостью. Разрушить её окончательно, чтобы она принадлежала только ему. Чтобы эти слёзы текли по его пальцам, а не высыхали под софитами на чужих камерах. Он потянулся к телефону. Набрал сообщение Ноа. Рука дрогнула. Он стёр написанное. Нет. Сначала действие. Потом реакция. Он отправил ему три самых сильных, на его взгляд, кадра. Без комментариев. Просто изображения. Потом, после паузы, добавил подпись к последнему, тому, где Ноа смотрел прямо в камеру с выражением потерянного вызова: «Жаль, ты не согласился на более откровенные кадры. Это было бы...горячо.» Он поставил телефон на стол экраном вниз, встал и направился к мини-бару. Налил виски, выпил залпом, чувствуя, как огонь растекается по груди, но не гасит внутренний жар. Он снова подошёл к компьютеру. Увеличил фото ещё сильнее, пока на экране не осталась только полоска обнажённой кожи на животе, проглядывающая сквозь мокрую ткань. Рука сама потянулась вниз, к ширинке. Это был не акт удовольствия. Это было восстановленем контроля. Над ситуацией. Над своими чувствами. Над ним. Он представлял, как та самая рука, что лежала у Ноа на горле, сейчас скользит ниже. Как тот бы вздрогнул. Как бы замер, чувствуя, что контроль окончательно и бесповоротно ускользает. Как бы прошептал его имя, не в гневе, а в той самой, смешанной со страхом, покорности, которая мелькнула в гримёрке. Ладонь ускорилась, заставляя сглотнуть и прикрыть глаза представляя ноа перед глазами. Дыхание Финна участилось. Он стиснул зубы, из под полу прикрытых глаз глядя на застывшее изображение на экране, но в голове картинка была живой, грязной, реальной. Он видел, как краснеет кожа под его прикосновениями, слышал сдавленные звуки. Это было быстро, жёстко, почти болезненно. Оргазм нахлынул волной не наслаждения, а овладения. Мимолётного, иллюзорного, но необходимого. Он облокотился на стол, тяжело дыша, чувствуя привкус горечи и триумфа на языке. Прошло несколько минут. Он привёл себя в порядок с холодной водой. Поднял телефон. На экране горело уведомление от Ноа. Он открыл его. И воздух вырвался из его лёгких. Это было не сообщение. Это была фотография. Но не селфи. Фото в полный рост в зеркале ванной. Ноа стоял боком, выгнув спину в дугу, подчёркивая линию бёдер. Ничего не было видно откровенно, но всё было намечено, тень на внутренней стороне бедра, изгиб позвоночника, затылок, запрокинутый так, что видны были длинные ресницы и покусанная губа. Свет падал так, чтобы очертить каждую мышцу, каждую косточку. Это была не просто нагота. Это была подача. Искусная, отчаянная и невероятно смелая. Под фото была одна строка: «Не говори жаль» Финн рассмеялся. Коротко, хрипло, беззвучно. Его пальцы сжали телефон так, что хрустнуло стекло чехла. Вот оно. Не капитуляция. Ответный выстрел. Идеальный по точности. Он медленно выдохнул, чувствуя, как по телу снова, уже по-новому, разливается возбуждение. Не жажда обладания. Уважение. И дикое, неконтролируемое любопытство. До чего этот мальчик может его довести? Он написал ответ, тщательно подбирая тон. Нежность из гримёрки испарилась, осталась лишь лёгкая, одобрительная снисходительность, скрывающая бурю внутри. «Такой умница. Я всегда знал, что ты лучше прошлых моих артистов.» Он отправил. И откинулся в кресле, глядя в потолок. Игра вышла на новый уровень. И теперь ставки были выше. Гораздо выше. Потому что Ноа только что доказал, что он не просто пассивная жертва. Он игрок. Опасный, непредсказуемый и чертовски привлекательный. А в его голове уже складывались обрывки мелодии. Грубой, тяжёлой, пронизанной стыдом и желанием. Музыка, которую они сделают вместе. Или которую он сделает из него.

***

Вечеринка была в том самом модном клубе с потайными этажами, куда пускали только по спискам и где знаменитости могли на час забыть, что за ними следят камеры. Музыка била в грудь тяжёлым басом, свет мелькал стробоскопами, выхватывая из темноты знакомые лица. Ноа пришёл с Милли и Сэди. Он был на взводе. После того фото, после его отчаянного ответа и короткого, но такого весомого «умница» от Финна, мир казался вывернутым наизнанку. Он ловил себя на том, что ищет в толпе одну-единственную фигуру. Он нашёл его у барной стойки. Финн стоял в кругу своих, Калеб что-то рассказывал, жестикулируя, Гейтен слушал, улыбаясь. Финн пил виски, его поза была расслабленной, но глаза, как всегда, сканировали помещение. Они встретились взглядами через зал. Финн не улыбнулся. Он просто слегка приподнял бокал в его сторону, едва заметное, интимное приветствие. И Ноа почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он хотел подойти, но его остановила Милли, схватив за локоть. — Он тут? — спросила она, и её голос был напряжённым. — У бара. — Отлично. Держись от него подальше. Давай потанцуем с Сэди, выпьем, забудем. Хорошо? Ноа кивнул, но его взгляд снова потянулся к бару. Финн уже отвернулся, что-то говорил Калебу, и они оба рассмеялись. Этот смех, такой простой и свободный, уколол Ноа. Он хотел быть частью этого круга. Не как артист. А как...кто-то ближе. Прошёл час. Финн исчез. Сначала Ноа не придал значения, может, в туалет, может, на балкон курить. Но время тянулось, а его не было. Беспокойство, липкое и тошнотворное, начало скручивать желудок. Он оторвался от девушек под предлогом «пойду поищу Калеба, хочу спросить про его новый проект» и начал бродить по клубу. Глубокие коридоры за основным залом вели в более приватные зоны, комнаты для випов, курилки. И вот оттуда, из-за полуприкрытой тяжёлой двери, донёсся звук. Не музыка. Приглушённый, но отчётливый. Женский стон. И низкий, знакомый голос, что-то говорящий шёпотом. Кровь отхлынула от лица Ноа. Он замер, как вкопанный. Потом, движимый чем-то сильнее страха и благоразумия, медленно, на цыпочках, подошёл к щели в дверном проёме. И увидел. Комната была освещена только неоновой вывеской с улицы, бившей в окно синим светом. Финн стоял, прислонившись к стене, его брюки были расстёгнуты. Перед ним, была девушка в коротком платье. Она опиралась руками о стену по бокам от его бёдер, её голова была запрокинута. Финн двигался в ней медленными, глубокими толчками. Его лицо было обращено к двери. К нему. Их взгляды встретились в полумраке. Финн не остановился. Его движения даже не сбились. Он лишь замедлил их, сделав их ещё более отчётливыми, демонстративными. Он смотрел прямо в глаза Ноа через плечо девушки, и в его взгляде не было ни смущения, ни злорадства. Был вызов. И холодная, бездонная пустота. Ноа почувствовал, как земля уходит из-под ног. В ушах зазвенело. Горло сжалось. Он видел, как мышцы на спине Финна напрягаются под тонкой тканью рубашки, слышал приглушённые звуки, чувствовал запах пота и секса, смешанный с дорогим парфюмом. Это был не просто акт измены. Это был акт уничтожения. Уничтожения той хрупкой иллюзии близости, что возникла между ними несколько часов назад. Он отпрянул от двери, будто его ударили током. Развернулся и побежал. Не видя пути, натыкаясь на людей. Ему нужно было выбраться. На воздух. Прочь. Из этого ада. Финн вышел из комнаты через пять минут, застёгивая брюки. Девушка что-то бормотала ему вслед, но он уже не слушал. Он прошёл в основной зал, к бару, где Калеб и Гейтен всё ещё обсуждали что-то. — Где Ноа? — спросил он, взяв со стойки свой недопитый бокал. — Только что пробежал мимо, выглядел не очень, — нахмурился Калеб. — Что случилось? — Ничего. Перебрал, наверное, — Финн отпил, но вкус виски был теперь как зола. Он чувствовал прилив странной, липкой эйфории. Он сделал это. Он показал ему правду. И теперь ему было пусто. Гейтен, самый молчаливый из них, изучающе смотрел на него. — Финн, — тихо сказал он. — Только что. Ты не? — Что «я не»? — Финн повернулся к нему, и его глаза стали острыми, как лезвия. — Ты не стал вовлекать его в какую-то свою ебучую игру? — Гейтен не отвёл взгляда. — Я видел, как он смотрел на тебя, когда пришёл. И я видел, как ты на это смотрел. Это не просто работа. — Это именно работа, — отрезал Финн, но в его голосе не было убедительности. Была усталая злость. — Он артист. Я продюсер. Всё. — Бред, — хмыкнул Калеб, ставя свой бокал со стуком. — Ты смотрел на него не как на артиста, а как на следующую свою фикс-идею. И, судя по тому, как он убежал, ты уже начал над ней работать. Остановись, Финн. Остановись, пока не разнёс всё к чертям. — Он сам ко мне пришёл, — тихо сказал Финн, глядя на дно бокала. — Сам. Он хочет этого. — Он хочет петь! — почти закричал Калеб, привлекая взгляды соседей. Он понизил голос, наклонившись. — Он не хочет быть твоей очередной игрушкой, которую ты сломаешь и выбросишь, когда надоест! Ты же знаешь, как это кончается. Каждый раз одинаково. Финн молчал. Он знал. Он помнил опустошённые глаза других, тех, кто до Ноа верил в его «особенный» подход. Но этот был другим. Более сильным. Более нужным. — Он справится, — наконец сказал он, больше себе, чем им. — Это не в том дело, справится он или нет! — Гейтен схватил его за предплечье. — Дело в том, что ты превращаешь человека в проект своей больной головы. И когда проект закончится, тебе будет всё равно, а ему придётся собирать себя по кускам. Мы твои друзья, чёрт возьми. Мы тебя любим. И мы говорим: хватит. Финн выдернул руку. Его лицо стало каменным. — Мне не нужны няньки. И не нужно читать мораль. Я знаю, что делаю. Он развернулся и пошёл прочь, оставив их стоять с выражениями обречённости на лицах. Они видели этот путь. И знали, что остановить его не смогут. А Финн шёл по клубу, и в голове у него стояла одна картинка: широко раскрытые, полные шока и боли глаза Ноа в синем свете неона. И он чувствовал не раскаяние. Он чувствовал голод. Голод по тому, что будет дальше. Потому что игра только началась по-настоящему. И следующий ход, он знал, будет за ним. Как всегда. Шнапп не помнил, как добрался до дома. Он помнил только вспышки уличных фонарей за окном такси, холодное стекло, к которому он прижимал лоб, и однообразный голос водителя, что-то говорившего по радио. Он слышал в этом голосе насмешку. Во всём теперь слышалось насмешка. Его квартира, просторная, светлая, стерильно чистая, купленная на первые большие гонорары от актёрской карьеры встретила его гробовой тишиной. Он щёлкнул выключателем, и яркий свет болезненно ударил в глаза. Шнапп скинул куртку на пол и прошёл в спальню, но не лёг. Он сел на край кровати, уставившись в пустоту перед собой. В голове, как заевшая пластинка, прокручивался кадр: синий свет, напряжённые мышцы спины Финна под рубашкой, его пустой, бросающий вызов взгляд. И звук. Этот тихий, влажный звук. Ноа схватился за голову, как будто мог вырвать эти образы физически. Нет. Нет. Нет. Но чем больше он отрицал, тем ярче всплывали другие детали: прикосновение в студии, губы на шее, шёпот в гримёрке: «Ты всё, о чём я думаю». Ложь. Всё это была ложь. Идиотская, прозрачная, как та мокрая рубашка, ложь. А он поверил. Он, блядь, поверил. Гнев подкатил волной, горячий, слепой, беспомощный. Он вскочил и рванул со стола первую попавшуюся вещь, хрустальную пепельницу, дорогой бесполезный подарок. Она со звоном разбилась о стену, рассыпавшись тысячей острых осколков. Потом полетела книга. Потом подушка. Он рычал, ломал, крушил всё вокруг, пытаясь выплеснуть наружу ту ярость, что разрывала его изнутри. Ярость на Вулфхарда. На девушку. На себя. Но разрушение не принесло облегчения. Оно оставило после себя только ещё более громкую тишину и груду хлама на полу. Силы покинули его, и он снова рухнул на кровать, тяжело дыша. И тогда пришли слёзы. Не истеричные рыдания, а тихие, беззвучные, бесконечные потоки. Они текли по его щекам, капали на дорогой лён простыни, оставляя тёмные пятна. Он не пытался их сдержать. Он плакал от унижения. От того, что его выставили дураком. От того, что его «особенность» для Финна оказалась дешёвым трюком, одним из многих. Он плакал, потому что знал правду, которую не хотел признавать даже самому себе: ему было не только больно. Ему это нравилось. Да. Там, в глубине, под слоями стыда и ярости, тлел тот самый грязный уголёк, который разожгли в студии. Вид Финна, властного, безжалостного, берущего то, что хочет, даже в таком отвратительном контексте, это задело какую-то потаённую, извращённую струну. И это пугало больше всего. —Я ненормальный, — прошептал он в тишину. Голос сорвался. — Я больнойОн больной. И мы оба это знаем. Он лёг на бок, подтянув колени к груди, в позе эмбриона. Слёзы текли уже сами по себе, как будто вымывая из него всю надежду, всю веру в то, что из этого сотрудничества может выйти что-то хорошее. Милли была права. Сэди была права. Все были правы. Он видел монстра и принял его за спасителя. Телефон на тумбочке завибрировал. Ноа замер. Потом медленно потянулся к нему. Уведомление от Финна. Не сообщение. Фото. Букет цветов. Огромный, безумно дорогой букет белых роз и пионов. Стоял, судя по всему, у его входной двери. Потом пришло второе фото, коробка шоколада, та самая, из того дурацкого бутика, о котором Ноа как-то обмолвился, что любит. Потом пришло сообщение. «Они ждут тебя у двери. Я не смею заходить. Прости. Я перегнул палку. Я сволочь. Выбрось их, если хочешь. Или сожги. Но знай, что я сожалею. Искренне.» И ещё одно, через минуту: «Ты был прав. Я вёл себя как мудак. И я наказал себя тем, что не могу видеть тебя сейчас. Не отвечай. Просто знай.» Шнапп смотрел на экран, и слёзы текли ещё сильнее. Но теперь это были слёзы не только боли. Это были слёзы слабости. Потому что сквозь весь этот праведный гнев, сквозь понимание манипуляции, сквозь знание, что это часть игры, часть его хотела поверить. Хотела открыть дверь, вдохнуть запах этих цветов и представить, что Финн действительно где-то там страдает. Что для него он и правда что-то значит. Он уронил телефон на кровать и закрыл глаза. Война внутри него была проиграна, ещё даже не начавшись по-настоящему. Он знал, что утром он откроет дверь. Он знал, что не выбросит цветы. Он знал, что ответит ему. И он знал, что это будет началом конца. Его конца. Но другой части, той самой, что сгорала от стыда и желания, было уже всё равно. Он просто лежал и плакал, пока не уснул, истощённый, с мокрым лицом и разбитым сердцем, которое уже согласилось на следующую порцию яда, красиво упакованную в белую бумагу и шёлковую ленту. А спустя пару минут, он открыл дверь.

***

Следующие месяцы были идеальны. Финн исправился, исправился ведь? Он стал другим, чутким, мягким. Холодность и грубость никуда не ушла, но её было заметно меньше. Он был внимательным, только с Шнаппом, только с ним. На огромном диване, заваленном бумагами, Ноа сидел, поджав ноги, с блокнотом на коленях. Вулфхард ходил по комнате, как пантера в клетке, бормоча строчки под нос. — банально. Слишком прямо. Дай горечи. Давай... — он остановился перед ним, выхватил блокнот и ручку. Его пальцы двигались быстро, уверенно. — Видишь разницу? Ноа смотрел не на текст. Он смотрел на его профиль, освещённый настольной лампой, на сосредоточенную складку между бровей, на то, как губы шевелятся, произнося его слова, делая их лучше. Сильнее. В этом была зависимость. — Да, — прошептал Ноа. — Вижу. посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Он протянул блокнот обратно, коснувшись его пальцев. — Ты способен на большее. Я просто помогаю это вытащить. А их свидания... Финн заказал за него, потому что «здесь только паста карбонара съедобна, а ты закажешь салат и будешь потом голодный». Ноа не спорил. Он пил вино и слушал, как Финн рассказывает историю про то, как записывал свой первый альбом в подвале и соседи вызывали полицию. Он смеялся тем самым, настоящим смехом, который Ноа слышал в клубе, но теперь он был направлен на него. Финн касался его руки через стол, когда хотел подчеркнуть мысль. Его нога под столом иногда на секунду касалась его ноги. И Ноа краснел, как школьник на первом свидании. Когда они выходили, Финн остановил его у двери, поправил воротник его пальто. Потом наклонился и поцеловал в щёку. Губы были тёплыми и мягкими. Движение было быстрым, почти невинным. Но Ноа почувствовал, как всё его тело вспыхнуло одним сплошным пламенем. — Спасибо за вечер, — сказал Финн тихо. — Ты прекрасен. И ушёл, оставив Ноа стоять на холодном воздухе с горящими щеками и дурацкой улыбкой, которую он не мог сдержать. Или. Ноа заснул за столом, среди черновиков. Его разбудил запах кофе. Он открыл глаза и увидел Финна на его же кухне, спокойно разливающего напиток по двум кружкам. Он был в своих трениках и мятом свитере, босиком. Выглядел как дома. — Я вломился, — сказал он, не оборачиваясь. — Твой менеджер дал ключ. Ты не отвечал на звонки, я волновался. Он подошёл, поставил кружку перед ним и сел на стол рядом, глядя на его заспанное лицо. — Написал что-нибудь стоящее? — Не знаю, — прошептал Ноа, потягиваясь. Он чувствовал себя уязвимым, размягчённым. А Финн был здесь. Заботился. Финн взял верхний листок, пробежал глазами. Потом улыбнулся той редкой, настоящей улыбкой, что делала его лицо молодым и беззащитным. — Гениально. Абсолютно гениально. — Он наклонился и поцеловал его в висок. Нежно, мимолётно. — Лучше иди доспи. Сегодня тяжёлый день. И когда он ушёл, Ноа сидел, прижимая ладонь к тому месту, где губы Финна оставили призрачное тепло. Он чувствовал себя избранным. Особенным. Единственным, кто видел этого Финна, заботливого, нежного, восхищённого им. А потом звонок Милли. — Он что, сейчас живёт у тебя? — её голос звучал устало. — Нет! Просто, помогает. Работаем много. — Ноа, он кормит тебя с ложечки, а ты открываешь ротик. Цветы, ужины, поцелуи в щёчку, это не нормально для деловых отношений! — Ты ничего не понимаешь! — огрызнулся Ноа, но без былой злости. Он был счастлив. Он был нужен. — Он верит в меня. Он вкладывает в меня душу. На той стороне повисло долгое, тяжёлое молчание. — Ладно, — наконец сказала Милли, и в её голосе была ледяная, пророческая грусть. — Но когда он начнёт забирать эту душу обратно... позвони. Если сможешь. Ноа сбросил звонок. Он не хотел её голоса разума. Он хотел сладкого яда веры. Он хотел Финна, который сейчас пришлёт ему смс «Соскучился» с глупым эмодзи. И он это получит. Потому что это была их игра. И он наконец-то почувствовал себя в ней победителем. Он не видел, что клетка, пусть и позолоченная, всё так же надёжно закрыта. И что кормилец рано или поздно заскучает и захочет посмотреть, как его птичка будет петь от боли. Но пока было сладко. И Ноа пил этот яд большими глотками, называя его нектаром. Спустя месяцы работы, настало время его первого концерта. Зал гудел, как единый, многоголовый зверь. Воздух был густым от энергии, пота и криков. «НОА! НОА! НОА!» ритмичный, гипнотизирующий рёв вышибал из головы все мысли, кроме одной: они здесь ради него. Ноа стоял в темноте, прислушиваясь к вступлению, которое Финн написал для него, нарастающий, тревожный гул, переходящий в резкий, яростный бит. Его костюм, чёрная кожа и сетка, ещё один "подарок" от Финна, прилип к влажной коже. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и присоединиться к толпе. Сильная, тёплая рука легла ему на затылок, заставив вздрогнуть. — Готов? — голос Финна звучал прямо у уха, перекрывая гул. Ноа кивнул, не в силах вымолвить слово. — Ты будешь великолепен. Они уже твои. — Финн повернул его лицо к себе. В полутьме его глаза блестели тем самым хищным огнём, который так сводил Ноа с ума. Он наклонился и поцеловал его. Не в щёку. В губы. Быстро, властно. — Удачи, — сказал Финн, отстраняясь, и его губы растянулись в знакомой, уверенной улыбке. Потом он мягко подтолкнул его в спину, навстречу свету, рёву и его судьбе. И Ноа выбежал на сцену. Следующие полтора часа были чистым, концентрированным адреналином. Он пел, кричал, падал на колени, струил с себя пот, тянулся к толпе. Он был не собой. Он был проектом Финна Вулфхарда. И проект работал безупречно. Каждая песня, каждая пауза, каждый взгляд в камеру, всё было выверено, отточено, заряжено той самой болью и похотью, которую Финн вытащил из него. Зал ревел, требуя бис. Ноа, мокрый, сияющий, с разорванной от движений сетчатой майкой, вновь выбежал на сцену. Адреналин лился через край. Он подбежал к самому краю прохода, разделяющего толпу, и, смеясь, потянулся к морю протянутых рук. Он хотел коснуться их, этих людей, которые дали ему эту немыслимую энергию. И тут одна рука вынырнула из хаоса быстрее других. Девушка с безумным блеском в глазах рванулась вперёд, обхватила его за шею и, прежде чем охрана среагировала, притянула к себе и звонко, влажно поцеловала в щёку. Поцелуй был громким, смачным, оставившим на коже яркий след от помады. Толпа взревела от восторга. Ноа, смущённо отстраняясь, махнул рукой, будто говоря «всё в порядке», и побежал обратно на сцену для финального поклона. Он даже не успел толком осознать случившееся. Это была часть шоу. Часть его нового, божественного статуса. Он не видел, как в тот самый момент, в темноте за кулисами, что-то щёлкнуло. Вулфхард, наблюдавший за всем с мертвенной неподвижностью, резко выпрямился. Его пальцы, лежавшие на пульте мониторинга, сжались в белый костяной кулак. Всё его лицо, секунду назад выражавшее профессиональное удовлетворение, исказила одна чистая, первобытная эмоция, ярость. Не ревность влюблённого. Ярость собственника, чью вещь только что публично пометили чужим клеймом. Его взгляд, острый как бритва, прилип к алеющему пятну на щеке Ноа. В гримёрке царил такой же хаос триумфа. Шнапп отдышался, его трясло от переизбытка чувств. Дверь распахнулась, впустив не свет и шум, а тишину и холод. Вошёл Финн. Он закрыл дверь за спиной. Звук щелчка замка был оглушительным в неожиданной тишине. — Финн! Ты видел? Это было... — Ноа начал, сияя, но замолчал, встретившись с его взглядом. Финн не выглядел счастливым. Он выглядел опасным. Его лицо было бледным, глаза тёмными безднами. Он медленно подошёл, не сводя с него взгляда, как хищник. — Видел, — его голос был тихим, ровным, и от этого по спине Ноа побежали мурашки. — Очень впечатляюще. Особенно финальный аккорд. Он остановился в сантиметре от него. Его пальцы поднялись и грубо, большим пальцем, стёрли след помады с его щеки. Движение было не нежным, а очищающим, стирающим. — Ты, кажется, забыл, — прошипел Финн, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись, — что это лицо, эта кожа, этот образ теперь принадлежит мне. Я его создал. Я его вылепил из того плачущего сопляка в студии. И я не собираюсь позволять первой же юбке пачкать его своими дешёвыми духами. — Финн, это просто фанатка, это ничего не значит... — попытался возразить Ноа, но голос его предательски дрогнул. Он был напуган. И, возбуждён этой яростью. — Молчи, — отрезал Финн. Его руки схватили Ноа за бока и с силой провернули, прижав лицом к холодной поверхности гримёрного стола, заваленного цветами и подарками. — Ты сегодня хорошо пел. Заслужил награду. Или наказание. Решай сам. И прежде чем Ноа успел что-то понять, тяжёлая ладонь легла ему между лопаток, прижимая к столу. Другая рука рывком стянула с него разорванную майку. — Но я думаю, ты уже решил, — голос Финна прозвучал прямо у его уха, низкий, хриплый от сдерживаемой ярости и желания. — Ты же любишь, когда я показываю тебе, кто здесь главный. Знаю, что ты хочешь стонать подо мной как сука. Воздух в гримёрке сгустился, стал тяжёлым, как перед ударом молнии. Запах — смесь пота, сцены, дорогого парфюма Финна и электрического страха. Ноа, прижатый лицом к холодному столу, видел в искажённом отражении полированной поверхности своё перекошенное лицо и фигуру Вулфхарда за своей спиной. — Ты думал, что? — голос Финна прозвучал прямо у его уха, низкий, но теперь в нём слышалась не только ярость, а странная, хищная нежность. — Ты вышел, покрасовался, позволил им трогать тебя… Его ладонь, лежавшая между лопаток Ноа, не давила, а скользила вниз, по позвоночнику, медленно, ощупывая каждый позвонок, пока не уперлась в поясницу. Другая рука обошла его сбоку и легла на живот, чувствуя, как мышцы пресса судорожно вздрагивают под его пальцами. — Думал, что за кулисами мы вернёмся к нашим милым ужинам? — Финн закончил фразу, и его губы коснулись влажной кожи на плече Ноа. Не поцелуй. Обозначение. — Нет, солнышко. Сцена закончилась. Теперь начинается моё шоу. Руки Финна стали двигаться, уже не сдерживая себя. Одна по-прежнему прижимала его к столу, а другая начала стаскивать с него одежду. Но не рванула, а раздевала. Медленно, с чувством. Он задрал сетчатую майку, обнажив спину, и его ладони легли на горячую кожу, скользя по ней, ощупывая лопатки, рёбра, талию. Его пальцы впились в плоть ягодиц, сжимая их, наслаждаясь податливостью, а потом потянули вниз остатки одежды вместе с бельём. Холодный воздух ударил по обнажённой коже. Шнапп вздрогнул. И тогда он почувствовал тепло другого тела, прижавшегося к нему сзади. Через тонкую ткань брюк Финна он чувствовал твёрдую, недвусмысленную выпуклость его члена, упирающуюся в его ягодичную щель. Это было не давление, а ласка. Угрожающая, властная, но ласка. — Финн… — вырвалось у Ноа хриплым шёпотом. В нём не было протеста. Была мольба о пощаде и одновременно — порочное, нетерпеливое ожидание. — Тише, — Финн прошептал, и его губы снова коснулись его плеча, а потом поднялись к шее. Он целовал её, медленно, влажно, оставляя горячие следы, пока его руки продолжали исследовать его тело. Одна ладонь скользнула по его бедру, внутрь, к нежной коже внутренней поверхности, вызывая судорожную дрожь. Другая опустилась ниже, прошлась большим пальцем по промежности, чуть не касаясь его собственного, напряжённого члена. — Ты весь дрожишь, — констатировал Финн, и в его голосе звучало удовлетворение. — От страха? Или от того, как сильно ты этого хотел? Он отстранился на секунду. Раздался звук расстёгивающейся ширинки, падения брюк на пол. Потом его руки снова легли на бёдра Ноа, крепко, владеюще. Ноа почувствовал, как оголённый, тяжёлый член Финна прижимается к его ягодицам, скользит между ними, ища вход. — Скажи, — приказал Финн, и теперь в его голосе не было ловушки. Была нагота желания. — Скажи, что ты хочешь этого. Ноа зажмурился. Он чувствовал, как кончик члена упирается в его анус, всё ещё сухой, неподготовленный. Боль была на грани. Но больше, чем боль, было желание. Желание быть наполненным, отмеченным, принадлежащим. — Хочу, — выдохнул он, и это было самой чистой правдой, которую он когда-либо говорил. — Пожалуйста… Это пожалуйста сорвало все последние ограничители. Финн издал низкий, гортанный стон. Одной рукой он продолжал держать его за бедро, а другую поднял к его лицу. — Оближи, — приказал он коротко, сунув два пальца ему в рот. — Хорошо оближи, ты ведь послушный мальчик. Ноа, почти не осознавая, что делает, принялся сосать и смачивать его пальцы своей слюной, его глаза были полы слёз от стыда и покорности. Финн вытащил мокрые пальцы и опустил их между его ягодиц. Холодное, скользкое прикосновение к самому чувствительному месту заставило Ноа ахнуть. Пальцы не вошли, а лишь круговыми движениями смазали, подготовили, лаская и растягивая тугой анус. — Моё — прошептал Финн, и это было последнее предупреждение. Он вошёл. Не одним резким ударом, а медленным, неумолимым, распирающим движением. Боль была яркой, режущей. Ноа вскрикнул, вцепившись пальцами в край стола. Финн замер на секунду, дав ему привыкнуть, его собственное дыхание было прерывистым. — Боже...ты невероятно тесный, — он прошептал это с благоговейным ужасом. Потом начал двигаться. Сначала медленно, вынимая почти полностью и снова вгоняя себя в эту обжигающую тесноту. Его руки снова легли на тело Ноа, одна обхватила его за талию, прижимая к себе, другая скользнула вниз по животу и обхватила его собственный, твёрдый член. Он начал ласкать его в такт своим толчкам. — Вот кто ты, — выдыхал Финн, его губы снова прижались к шее Ноа, теперь уже кусая и засасывая кожу, оставляя метку. — Мой. Только мой. И всё это...— он ускорил движения, теперь уже грубее, глубже, — вся эта слава, вся эта истерия за дверью...она здесь. Внутри тебя. И она принадлежит мне. Ноа не мог больше думать. Мир сузился до этих двух точек: до распирающей, жгучей полноты в анусе и до тёплой, умелой ладони на его члене. Боль смешивалась с наслаждением, стирая границы. Он начал двигаться навстречу, нанизываясь на этот член, глубже, отчаяннее, его стоны стали громче, потеряннее. Финн, чувствуя его ответ, потерял последние остатки контроля. Его толчки стали хаотичными, яростными, животными. Он прижимал Ноа к столу всем своим весом, его пальцы впились в его бёдра, и он повторял, как мантру, прямо в его ухо, грязные, откровенные слова о том, как он хочет его, как он мечтал об этой минуте, как он теперь никогда его не отпустит. Оргазм нахлынул на Финна первым. Он вогнал себя в Ноа до предела, его тело содрогнулось в судороге, и он излился внутрь него с тихим, сдавленным рыком, полным чего-то большего, чем просто физиологической разрядки. Это было клеймление. И волна этого, чувство жгучей полноты внутри, толчок и рык Финна, этого оказалось достаточно, чтобы сорвать с Ноа. Его собственный оргазм прокатился по нему разрушительным шоком, вырывая из груди не крик, а длинный, сдавленный стон освобождения. Он кончил в руку Финна, его тело обмякло, полностью опустошённое, разбитое, принадлежащее. Они так и стояли несколько минут. Финн, тяжело дыша, всё ещё внутри него, его тело прикрывало Ноа сзади. Ноа, безвольный, мокрый от пота и слёз, лицо прижатое к столу. Потом Финн медленно, очень медленно вынул себя. Звук был откровенным и влажным. Он не отстранился сразу. Его руки снова легли на бока Ноа, на спину, уже не сжатием, а...утверждением. Он наклонился и поцеловал его в основание шеи, где пульсировала артерия. — Моё, — повторил он тихо, и теперь это звучало как констатация факта. Он отошёл, начал одеваться, его движения были спокойными, почти механическими. Воздух в гримёрке всё ещё был густым, пропитанным запахом секса. Ноа всё ещё лежал на столе, прижавшись щекой к прохладному, липкому теперь пластику. Его тело было одной сплошной раной, но раной сладкой, пульсирующей, из которой сочилось не боль, а странное, одурманивающее спокойствие. Он слышал за спиной тяжёлое, не выровнявшееся дыхание Финна. Слышал, как тот, не отходя, поднял с пола свою рубашку. Звук ткани о ткань. Потом, мягкий, влажный звук. Финн, видимо, вытирал её полой рубашки. Вытирал себя. Ноа почувствовал, как горячая волна стыда окатила его с головы до ног, заставив ёкнуть внизу живота. Он был использован. И это знание обжигало. Шагов к двери он снова не услышал. Вместо этого по его оголённой спине, от самого затылка, вдоль позвоночника и до копчика, медленно, с невероятным, почти научным вниманием, провели ладонью. Кожа под этим прикосновением вздыбилась мурашками. Ладонь была тёплой, шершавой от гитарных струн, и она не гладила, она собирала. Собирала с его кожи влагу, смешанную пыль со сцены и следы собственных пальцев Вулфхарда. Пальцы скользнули под его бока, и Ноа, не оказывая сопротивления, безвольный, как тряпичная кукла, позволил перевернуть себя на спину. Холод стола ударил вновь, заставив вздрогнуть. Он лежал теперь, раскинувшись, совершенно обнажённый, и смотрел в потолок, усеянный светильниками. Свет резал глаза. Потом этот свет перекрыла тень. Финн склонился над ним. Он был уже в брюках, но нагой по пояс, и его тень полностью накрывала Ноа. Он смотрел. Молча. Его глаза, тёмные, с расширенными зрачками, медленно, сантиметр за сантиметром, изучали выставленное перед ним тело. Он смотрел на красные полосы от своих же пальцев на бёдрах Ноа, на тёмный, влажный след между ног, на его собственный член, всё ещё полувозбуждённый, лежащий на животе. Его взгляд был тяжёлым, физическим, как прикосновение. Финн наклонился ниже. Ноа замер. Но тот не поцеловал его. Он прикоснулся к коже у самого его плеча, туда, где остался первый, самый яростный след его зубов. Кончик языка, тёплый и шершавый, провёл по воспалённой коже, едва касаясь. Ноа ахнул. Это было невыносимо. Это было в тысячу раз интимнее, чем всё, что было до. — Болит? — спросил Финн, и его голос был низким, хриплым от напряжения, но в нём не было ни насмешки, ни злорадства. Был простой, почти клинический интерес. Ноа не смог ответить. Он лишь кивнул, закусив губу. Больше он не мог оторвать от Финна взгляда. Тот выпрямился. Его руки опустились на столешницу по обе стороны от головы Ноа, заточая его в клетку из своих рук. Его лицо было так близко, что Ноа видел каждую ресницу, мельчайшие капли пота на висках, тёмную щетину, пробивающуюся на челюсти. Дышал он на него тёплым, спёртым воздухом. — Ты сам виноват, — прошептал Финн, и его губы почти коснулись его губ. Не поцеловали. Обозначили расстояние. — Ты сам это начал. Своими взглядами. Своими...намёками. Ты захотел, чтобы с тобой так обошлись. Это была не ложь. Это была страшная правда. Ноа чувствовал её каждой клеткой. Он кивнул снова, почти незаметно. Да. Он хотел. И тогда что-то в Финне дрогнуло. Каменная маска контроля дала трещину. В его глазах мелькнуло что-то голодное, почти отчаянное. Он опустил голову и наконец поцеловал его. Этот поцелуй не имел ничего общего с яростью, что была минуту назад. Он был медленным, глубоким, исследующим. Вулфхард как будто пробовал его на вкус заново. Его язык скользнул внутрь, ленивый и влажный, и Ноа ответил ему, обвивая его шею руками, впиваясь пальцами в его влажные от пота волосы. Он целовал его назад, с той же жадной нежностью, забыв обо всём — о боли, о стыде, о мире за дверью. Финн оторвался, чтобы перевести дух. Его лоб прижался к лбу Ноа. Дыхание спуталось. — Не на столе, — выдохнул он. — Не здесь. Приложив немного усилий, снял Ноа со стола, и тот, слабый в коленях, обвис у него на руках. Финн не понёс его, а лишь поддержал, дав опереться на себя, и они, сплетясь, как пьяные, сделали несколько шагов до старого, потертого дивана в углу, заваленного вещами. Финн сгрёб всё на пол одним движением руки и уложил Шнаппа на коленчатый кожзам, холодный и липкий. Он стоял перед ним на коленях, между его раздвинутых ног, и снова просто смотрел. Но теперь в его взгляде была не оценка, а...благоговение. Его руки легли на внутреннюю поверхность бёдер Ноа, поглаживая нежную кожу там, где она была особенно чувствительной. — Ты прекрасен вот так, — сказал Финн тихо, и голос его дрогнул. — Разрушенный. Мой. Он наклонился. И начал целовать. Не его губы, а всё тело. Медленно, с безумным вниманием. Он целовал каждый синяк, каждую царапину, оставленную его же ногтями. Его губы скользили по рёбрам, по животу, спускались ниже. Он задержался у его пупка, прошептав что-то неразборчивое прямо в кожу, а потом опустился ещё. Его дыхание стало горячим ветерком на самой чувствительной, растянутой и всё ещё влажной плоти Ноа. Ноа вскрикнул и попытался отодвинуться, но руки Финна мягко, но неумолимо прижали его бёдра к дивану. — Тише, — прошептал Финн, и его взгляд, полный тёмного огня, встретился с его взглядом. — Я должен. Должен убрать это. И он опустил голову. Язык, горячий и плоский, лизнул его по самой нежной, воспалённой плоти. Не для возбуждения. Для очищения. Медленно, методично, с болезненной, унизительной тщательностью Финн вылизывал его, заглатывая смесь их тел. Каждое движение его языка было одновременно пыткой и невыразимой лаской. Ноа плакал, тихо, беззвучно, схватившись пальцами за потрёпанную обивку дивана. Его тело выгибалось, но не от попытки убежать, а навстречу этому кощунственному, всепоглощающему вниманию. Когда Финн поднял голову, его губы и подбородок блестели. Он смотрел на Ноа, и в его глазах было что-то дикое, торжествующее и бесконечно нежное одновременно. Он плюнул в свою ладонь, смазал себя, он был снова твёрдым, тяжёлым и без лишних слов, глядя Ноа прямо в глаза, вошёл в него. На этот раз не было резкой боли. Была глубокая, распирающая, невыносимая полнота. Финн вошёл медленно, миллиметр за миллиметром, давая телу Ноа принять его снова, приспособиться. Он замер, полностью погружённый, и просто дышал, его лицо было искажено наслаждением, близким к боли. — Боже, — выдохнул он. — Ты...идеален. И он начал двигаться. Не яростно, как прежде, а с бесконечной, почти молитвенной медлительностью. Каждый толчок был глубоким, вымеренным, направленным не на то, чтобы взять, а на то, чтобы прочувствовать. Его руки обнимали Ноа, прижимали его к себе так близко, что между ними не оставалось воздуха. Он целовал его шею, его плечи, шептал на ухо не грязные слова, а обрывки фраз: «никогда не видел ничего подобного», «всё моё, навсегда», «так хорошо» Ноа не мог больше думать. Он обнимал Финна руками за спину, впивался ногтями в его лопатки, отвечал на каждый толчок встречным движением бёдер. Больше не было разделения на того, кто берёт, и того, кого берут. Было одно целое, одно движущееся, дышащее, стонущее существо в полумраке заброшенной гримёрки. Финн кончил первым, с тихим, сдавленным стоном, вновь вогнав себя в Ноа до предела и замирая там, в судороге. Ноа почувствовал внутри себя новый прилив тепла и тут же, от одного этого ощущения, сорвался сам, без единого прикосновения Финна к его члену. Его оргазм прокатился долгой, изматывающей волной, вымывая из него последние остатки воли. Финн не вынимал себя сразу. Он оставался внутри, тяжело дыша, его вес всей грудью давил на Ноа. Потом он осторожно, с едва слышным влажным звуком, высвободился и рухнул рядом, на свободное место на узком диване. Он тут же притянул Ноа к себе, уложив его голову себе на грудь. Его руки обвились вокруг него, одна под шеей, другая на талии, ладонь прикрывала низ живота Ноа, как будто охраняя то, что он ему оставил. Никто не говорил. Были только звуки, их выравнивающееся дыхание, далёкий гул вентиляции, стук собственного сердца Ноа в ушах. Он прижался лицом к горячей, солёной от пота коже груди Финна, вдыхая его запах, и понял с абсолютной, ледяной ясностью: он потерян. Не как артист, потерянный для публики. Как человек, потерянный для себя. Сломаный, разрушенный, и совсем не сопротивляющийся

***

Их динамика изменилась мгновенно и бесповоротно. Теперь Ноа был не просто артистом под опекой. Он был тенью, отражением, живым амулетом Финна. На премьерах он стоял в полушаге позади, его взгляд, горячий и преданный, не отрывался от профиля продюсера. В светских беседах он ловил каждое его слово, чтобы потом повторить, развить, как верный ученик. Он прикасался к нему при каждом удобном случае: поправил несуществующую пылинку на лацкане, коснулся руки, передавая бокал, придвинул свой стул так близко, что их колени соприкасались под столом. Финн поначалу наслаждался этим. Его эго, и без того могучее, расцветало под лучами этого обожания. Ноа был его самым блестящим проектом и на сцене, и в постели. И Финн, как художник, испытывал жгучую потребность пользоваться своей живописью. Однажды, на благотворительном гала-ужине, Финн, уловив на себе этот знакомый, томный взгляд Ноа через стол, незаметно кивнул в сторону мужской комнаты. Через пять минут Ноа вошёл в пустой, освещённый холодным светом мраморный туалет. Финн уже ждал его, прислонившись к раковине. Ни слова. Он просто поймал его, втянул в дальнюю кабинку, захлопнул щеколду и прижал к прохладной перегородке. Поцелуй был грубым, влажным, с привкусом дорогого виски. Ноа ответил с привычной жадностью, но Финну этого было мало. Его руки, скользнув под смокинг Ноа, нашли пояс брюк, расстегнули его и одним резким, почти злым движением стянули вниз вместе с бельём. Хлопок резинки о бёдра прозвучал нелепо громко. — Тихо, — прошептал Финн ему в губы, его пальцы куда менее нежно, чем в той гримёрке, исследовали уже знакомую территорию. Это был не долгий танец, а быстрый, почти деловой захват. Быстро, грубо, стоя, зажав ладонью рот Ноа, чтобы заглушить стоны. Это заняло минуты три. Финн кончил со сдавленным стоном, вытер пальцы о его рубашку, поправил галстук и вышел, оставив Ноа в кабинке с опущенными брюками, дрожащими коленями и странной, щемящей пустотой в груди, которую он принял за преданность.

***

Ноа теперь присылал фото первым. Откровенные, тщательно выстроенные кадры: взгляд исподлобья через плечо на кровати, мокрый торс после душа, полуоткрытый рот на фоне заката. Финн получал их, ощущал привычный укол возбуждения внизу живота, дрочил на них в одиночестве своего холодного лофта. Но наслаждение было...плоским. Одномерным. В нём не было азарта охоты, сладости преодоления сопротивления. Ноа лежал у его ног, подставляя горло, и от этого становился обычным. Предсказуемым. Финну стало скучно. Священный ужас первой ночи, трепет покорности, всё это растворилось в рутине обладания. Ноа больше не горел, он тлел, и тление это было удобно, но не интересно. Однажды вечером, когда Ноа был на съёмках в другом городе, Финн отправился в модный клуб. Музыка била в виски, тела сливались в танце, и он поймал на себе взгляд девушки у барной стойки. В её глазах был знакомый огонёк, смесь обожания и вызова. Тот самый, который потух в глазах Ноа. Финн подошёл. Она узнала его. Разговор перешёл в тёмный коридор у гардероба. Он прижал её к стене, его губы нашли её шею, руки скользнули под платье. В этот момент вспышка камеры на телефоне осветила полумрак на долю секунды. Финн резко обернулся, но в конце коридора мелькнула только чья-то спина. Он махнул рукой. Пустяки. Этой же ночью Гейтен, сидя в своей квартире, с отвращением смотрел на снимок на экране. Он видел, во что превращается его друг. Видел, как чахнет Ноа. Он долго колебался, но в итоге отправил фото Ноа без комментариев. Истерика Ноа была тихой и страшной. Он не кричал. Он звонил Финну двадцать раз подряд, а потом писал сообщения, в которых панический ужас смешивался с унизительными мольбами. «Кто она? Что это было? Почему? Я же всё для тебя» Финн не ответил ни на один звонок. Утром Ноа, с трясущимися руками и опухшим от слёз лицом, ворвался в его пентхаус. В воздухе витал сладковатый, чуждый запах духов. Из спальни, запахивая халат, выскользнула та самая девушка и, потупив взгляд, убежала. Финн вышел следом, в одних низко сидящих спортивных штанах, с чашкой кофе в руке. Он выглядел спокойным, даже усталым. — Ноа, ну что ты как ребёнок, — его голос был медовым, убаюкивающим. — Ты же был далеко. Мне нужно было выпустить пар. Ты же понимаешь? Это ничего не значит. Ты же знаешь, что значить что-то для меня можешь только ты. И он подошёл, отнял у него телефон со вскрытой перепиской, отложил в сторону и притянул Ноа к себе. Его пальцы вцепились в его волосы, заставив запрокинуть голову. — Только ты. Всё остальное просто шум. И Ноа, разбитый, униженный, снова поверил. Потому что альтернативой была пустота. А когда Финн, почти с отстранённой жестокостью, взял его прямо там, на холодном мраморном полу кухни, Ноа цеплялся за эту боль как за доказательство, доказательство того, что он ещё кому-то нужен.

***

Цикл повторялся. Чаще, циничнее. Финн даже не старался особенно скрываться. Ноа замыкался в себе, его выступления становились всё более безупречными и бездушными. Он пел о страсти, глядя в одну точку над головами зрителей. Последней каплей стал концерт Ноа на большой арене. Выступление было оглушительным, фанатки у барьера рыдали. Одна из них, особенно настойчивая, прорвалась за кулисы. Финн наблюдал за этим, стоя в тени. Он видел, как девушка, плача, что-то говорит Ноа, как тот, уставший, но вежливый, обнимает её на прощание. В глазах этой девушки горел тот самый, забытый Финном, дикий, чистый восторг. Позже, в закрытом баре того же комплекса, Финн купил ей напитки. А потом повёл её в служебную комнату для персонала. Он даже не помнил её имени. Гейтен, пришедший в бар встретиться с Калебом, увидел это. На этот раз он не просто сфотографировал. Он подождал, пока Финн уйдёт, подошёл к растерянной, плачущей девушке, узнал её историю, а потом сел в машину и поехал к Ноа. Он застал ту же картину: Ноа, сгорбившийся в углу дивана, Милли с лицом, застывшим в немой боли, Сэди, которая ходила по комнате, как разъяренная тигрица. Воздух был густым от безнадежности. — Хватит, Ноа, — говорила Милли, ее голос дрожал. — Он тебя убьет. Медленно. И ты позволишь. — Он уже мертв, — холодно констатировала Сэди. — Нужно просто вынести тело. В этот момент вошел Гейтен. Он не стал ничего объяснять. Просто положил телефон на кофейный стол между ними. Сначала пошло видео с камеры наблюдения: размытые силуэты в коридоре, знакомый поворот головы Финна. Потом голос девушки, сдавленный, прерывистый: «он сказал, что я напоминаю ему Ноа...но того, каким он был в начале, что я настоящая.» Тишина, воцарившаяся после, была гробовой. Ноа не смотрел на телефон. Он смотрел в стену, но видел совсем другое. Видел себя в той самой гримерке, видел Финна, который целовал его шею и шептал «моё». Видел пустоту в его глазах в туалете на вечеринке. Видел все свои отправленные фото, на которые приходили лишь короткие «хм» или «красиво». Цепочка моментов сложилась в единую, неопровержимую картину: конвейер. Он был конвейерным изделием. И срок его годности истек. Он медленно поднял голову. Глаза были сухими и пустыми, как колодцы. — Ладно, — сказал он тихо. Одно слово. В нем не было эмоций. Только решение. Он взял свой телефон, нашел в контактах номер не того менеджера, что работал с Финном, а своего личного, старого агента Джейсона, которого нанял еще до всей этой истории. Голос в трубке был деловитым. — Джейсон. Это Ноа. Завтра в девять утра. Разорвать все контракты с Вулфхардом. Все. Любой ценой. Используй пункт о моральном ущербе, что угодно. Я подпишу все, что нужно. Пауза. Агент что-то переспросил, уточняя. — Да, — голос Ноа был стальным, ровным. — Это окончательно. И, Джейсон...Спасибо. Он положил трубку. В комнате все замерли. Первой зашевелилась Сэди. Она подошла и крепко, до хруста в костях, обняла его. Потом Милли, плача, прижалась к его другому плечу. Гейтен молча положил руку ему на затылок, коротко сжал. Ноа сидел, закованный в этот живой круг спасения, и чувствовал...ничего. Только огромную, звенящую пустоту, в которой наконец-то смолк голос Финна Вулфхарда. Только вот, есть одно но) Время не лечит. Оно бальзамирует. Оно превращает острую боль в хроническую, ноющую тяжесть, с которой можно жить, если правильно распределить вес. За семь лет Ноа Шнапп стал мастером такой балансировки. Он носил свою славу, как дорогой, но неудобный доспех. На обложках он улыбался уверенно, на интервью говорил мудро о независимости и личных границах. Его музыка потеряла тот неистовый, голодный огонь первых лет, но обрела глубину и холодноватое, безупречное мастерство. Он был цельным. Отшлифованным. Почти пустым внутри. Финн Вулфхард, напротив, казалось, кормился временем. Его цинизм кристаллизовался в непробиваемую броню. Он был не просто на вершине, он был горой, с которой холодно взирал на индустрию. Он делал хиты с таким же безразличием, с каким другие подписывают документы. Его имя стало синонимом успеха без души. И, похоже, его это устраивало. Их миры, тщательно разделенные менеджерами, юристами и годами молчания, столкнулись на благотворительном аукционе в особняке в Беверли-Хиллз. Слишком много влиятельных людей, чтобы кто-то из них мог позволить себе не явиться. Ноа стоял у массивного камина, делая вид, что изучает картину, в то время как его взгляд бессознательно выхватывал знакомый силуэт в другом конце зала. Финн. Он был окружен, как всегда, но казался островом в этом море людей. И он смотрел. Прямо на него. Это был не взгляд. Это был физический акт. Ноа почувствовал его, как удар под дых, знакомый, приглушенный годами, но от того не менее реальный. Тяжесть, прошедшая от затылка до копчика, заставила его пальцы непроизвольно сжаться вокруг бокала. Он видел, как Финн что-то говорит человеку рядом, кивает и, не торопясь, направляется к стеклянным дверям, ведущим в темный, пустой зимний сад. Его движение было непринужденным, но траектория неоспоримой. И снова, через плечо, он бросил тот самый взгляд. Не приглашение. Напоминание. Приказ. Разум Ноа повторял слова психотерапевта «Вы строите новые нейронные пути» Но его ноги уже двигались. Они помнили этот путь. Через гулкий зал, мимо удивленного взгляда коллеги, мимо Гейтена, который, заметив движение, сделал шаг вперед, но застыл, увидев выражение на лице Ноа. Это было не решение. Это была капитуляция на клеточном уровне. Дверь в сад тихо закрылась за ним, отсекая свет и тепло. Здесь пахло влажной землей, цитрусами и холодом. Финн стоял, прислонившись к стеклянной стене, курил. Свет из зала падал на него косо, делая его лицо резким, почти пугающим в своей неподвижности. Ничего не изменилось. И всё изменилось. — Ну что, звезда, — голос Финна был низким, беззвучно-хриплым, как всегда. В нём не было ни вопроса, ни приветствия. Был диагноз. — Выглядишь...цельным. Дорого. Скучно. Ноа не ответил. Он не мог. Горло сжалось. Он стоял в двух шагах, чувствуя, как все семь лет рушатся под ногами, как карточный домик. Финн бросил окурок, раздавил его каблуком и сделал один-единственный шаг. Расстояление исчезло. Ноа почувствовал его запах, тот же одеколон, смешанный теперь с дымом и чем-то новым, горьким. Рука Финна поднялась. Не для удара. Большой палец грубо провел по его щеке, по едва заметной линии, где раньше лежали слезы. — Все эти годы, — прошептал Финн, его лицо было так близко, что дыхание обжигало кожу, — я знал. Знаешь? Каждый твой альбом, каждое интервью. Я смотрел и видел. Пустоту. Потому что её создал я. И только я могу её заполнить. Ты просто ходил по кругу, ожидая, когда я позвоню. Это была не правда. Это было хуже правды. Это было самое страшное признание, вывернутое наизнанку и поданное как милость. Ноа попытался отшатнуться, но спина уже уткнулась в холодное стекло. Клетка. — Я никуда не звонил, — продолжал Финн, и в его голосе прозвучала отвратительная, сладкая жалость. — Мне стоило только захотеть. Написать одну букву. И ты бы прибежал. Как хорошо выдрессированная сука. Понимаешь? Не потому что я позвал. А потому что ты никогда не уходил по-настоящему. Ты просто ждал команды «ко мне». Каждое слово было лезвием, аккуратно вскрывающим старый, плохо заживший шов. Ноа видел себя со стороны: успешный, уважаемый мужчина, которого за два предложения превратили обратно в того запуганного, жаждущего одобрения мальчика из гримерки. — Заткнись, — выдохнул он, но это прозвучало как детский лепет. В его глазах стояли слёзы, не от боли, а от унизительного осознания: Финн прав. Абсолютно, чудовищно прав. Финн увидел эти слёзы. И его лицо исказилось не улыбкой, а чем-то вроде триумфальной усталости. Победитель, которому надоела лёгкая победа. — Видишь? — он прошептал, и его губы почти коснулись мокрого от слез уголка его глаза. — Ты уже соглашаешься. Просто боишься сказать это вслух. И тогда Ноа сломался. Окончательно. Не физически, морально. Та внутренняя ось, вокруг которой он семь лет выстраивал свою новую личность, рассыпалась в пыль. Он почувствовал невероятную, освобождающую тяжесть капитуляции. Зачем бороться? Зачем притворяться? Он устал. Бесконечно устал от этой игры в самостоятельность. Он медленно, как во сне, кивнул. Маленький, почти незаметный кивок. Глаза его были пусты, смотрели сквозь Финна в какую-то внутреннюю тьму. — Да, — выдохнул он, и это слово было горьким, как пепел. Признание. Согласие. Этого было достаточно. Финн не стал ждать большего. Его рука вцепилась в его шею под челюсть, не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать, утвердить право собственности. И он поцеловал его. Этим поцелуем Вулфхард похоронил последнюю возможность Ноа сбежать. В нём была горечь семи лет, яд старых обид, холодная власть и та самая, неистребимая, химическая правда, которая оказалась сильнее всех наград, всех сеансов терапии, всей выстроенной с таким трудом свободы. Правда о том, что некоторые раны не заживают. Они просто становятся частью твоего ландшафта. И иногда проще утонуть в знакомом болоте, чем задыхаться на бесплодной, пустой суше. Шнапп не сопротивлялся. Его руки не поднялись, чтобы оттолкнуть. Они обвились вокруг шеи Финна, цепляясь, притягивая, как утопающий хватается за якорь, который тянет его на дно. Он отвечал на поцелуй с отчаянной силой, вырывая из себя последние остатки воли, отдавая их тому, кто украл её первым. Он вернулся. Не потому что хотел. Потому что никогда не уходил. И ловушка, из которой он когда-то сбежал, оказалась единственным местом, где его изуродованная душа узнавала себя. Потому что ловушка, из которой он сбежал — единственное место, которое когда-либо ощущалось как дом.