scarlet wedding.

Тень от падающего солнца вытягивалась до невозможности, сливаясь с фиолетовым маревом над горизонтом. В доме пахло воском дорогих свечей и его любимым парфюмом — темным, с нотками кожи и табака. Сонхун стоял у зеркала, поправляя манжету смокинга. Белоснежная ткань резала глаз, контрастируя с мертвенной бледностью его кожи. Сегодняшний день был для него солнцеворотом, точкой невозврата. Он поворачивался спиной к своей природе, к векам одиночества, и делал это добровольно, с радостью. Из гостиной доносился смех Хисына. Звонкий, живой, такой земной. Тот самый смех, который заставил Пака остановиться посреди ночной улицы и почувствовать что-то забытое — тепло. — Ты готов? — Ли выглянул в спальню, его глаза сияли, как два осколка летнего неба. — Все уже собираются. — Почти, — голос вампира был низким, бархатным. Он поймал взгляд жениха в зеркале. — Ты уверен, что всё будет хорошо? Хисын подошел сзади, обнял его, прижавшись щекой к холодной шее вампира. Его сердцебиение было частым, горячим барабанным боем под тонкой кожей. — Абсолютно, — прошептал он, и его губы коснулись места, где должен был пульсировать пульс. — Я обещаю. Мы будем вместе. Всегда. Сонхун закрыл глаза, позволив этой лжи согреть его изнутри. Он, переживший столетия, поверил мальчишке, который не прожил и тридцати. Он доверился. Церемония должна была пройти в их саду, под сенью старых дубов, надежно укрывавших его от последних лучей солнца. Гости, в основном друзья Хисына, уже сидели на своих местах, когда Пак вышел к арке, увитой белыми розами. Он видел только одного человека. Ли в таком же смокинге, улыбающегося ему через всю аллею. Но что-то было не так. Запах. Помимо духов Ли, пота возбуждённой толпы и аромата цветов, витал другой, чуждый и откровенно животный. Запах чужого возбуждения. Исходил он от его жениха. Музыка заиграла, и вампир пошёл по лепесткам роз, не сводя с него глаз. Его вампирское зрение уловило мельчайшие детали: чуть помятый воротник рубашки, едва заметную царапину на шее, спрятанную под слоем тонального крема, искаженную, виноватую улыбку. Они произнесли клятвы. Голос Сонхуна был стальным, голос Хисына — дрожащим. Когда священник объявил их мужьями, и Ли должен был поцеловать его, он лишь быстро, по-детски, чмокнул его в губы. — Я… мне нужно в уборную, — пробормотал он, отстраняясь. — Одну минуту. Сонхун кивнул, его лицо было каменной маской. Он наблюдал, как тот почти бегом скрывается в доме. И пошёл за ним. Бесшумно, как тень. Он нашёл его в кабинете. Не одном. Из-за полуоткрытой двери доносились приглушенные звуки: влажные поцелуи, смешки, звон расстегиваемой пряжки ремня. — Тихо, кто-то может услышать нас, — это был голос Хисына, хриплый от желания. — Мне всё равно, Хисын-а — фыркнул незнакомый мужской голос. Сонхун отворил дверь. Картина, открывшаяся ему, была настолько банальной, что от этого становилось ещё больнее. Хисын, прижатый к стене, его смокинг был расстегнут, а лицо пьяного любовника уткнулось в его шею. — Хун… — Ли оттолкнул своего любовника, его глаза округлились от ужаса. — Я… это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — тихо спросил вампир. — Я думал, что ты дал клятву. Перед ними. Передо мной. Я думаю, что ты обещал, что всё будет хорошо. Я доверился тебе. Он сделал шаг вперед. Любовник, трусливая шавка, с визгом рванул к двери. — Пожалуйста! — закричал Хисын, слёзы потекли по его лицу. — Это была ошибка! Я люблю только тебя! Пак посмотрел на него. На этого человека, который стал для него солнцем в вечной ночи. Который взял его душу, такую старую и израненную, и пообещал её беречь. И в день их величайшей клятвы растоптал её в грязи. — Ты любишь, — повторил вампир. И в его глазах вспыхнул кровавый огонь. — Ты не знаешь, что такое любовь. Любовь — это когда ты готов сгореть ради другого. Я был готов. Он двинулся с нечеловеческой скоростью. Не было красивого превращения, только щелчок челюсти, резкий выброс силы. Он впился клыками в горло Хисына, но не для пира. Это было наказание. Он рвал плоть, чувствуя, как горячая кровь хлещет ему на лицо, на белоснежную рубашку. Слышал хрипы, предсмертные судороги. Ли хрипел, пытаясь что-то сказать, его пальцы судорожно цеплялись за рукава Сонхуна. Вампир оторвался, его рот и подбородок были залиты алым. Он посмотрел в широко раскрытые, остекленевшие глаза своего жениха. — Ты обещал, что мы будем вместе всегда, — прошипел он. — Я сдерживаю своё слово. Одним резким движением он свернул Хисыну шею. Хруст кости прозвучал как финальный аккорд их брачного марша. Тело безвольно рухнуло на паркет. Сонхун стоял над ним, дыша тяжело, хотя воздух был ему не нужен. Он был покрыт его кровью. Кровью человека, которого он любил больше вечной жизни. Он вышел из дома, прошел мимо оцепеневших гостей, не видя их. Он шёл по тёмным улицам, пока не уперся в старую церковь. Зашёл внутрь. Внутри пахло ладаном и древним деревом. Он упал на колени перед распятием. Он сложил окровавлённые руки, как учили молиться в его первой, человеческой жизни, сотни лет назад. — Отче, — его голос был разбитым, лишённым божественной искры. — Я не прошу прощения. Я не прошу света. Я молюсь о другом. По его бледным щекам текли красные слёзы, оставляя полосы на коже. — Услышь меня, если Ты есть. Не впусти его в Свои чертоги. Не дай ему покоя. Дай ему ад. Любой. Но только не отпускай его от меня. Пусть он горит, пусть мучается, пусть его душа кричит в вечном огне. Но будь там, где буду я. Я заберу его с Собой. Я убью его снова и снова, но он будет моим. Мы будем вместе. Всегда. Как он и обещал. Сонхун поднял глаза и в его мёртвых глазах пылала адская решимость. — Это моя свадебная клятва ему, — прошептал вампир, глядя на распятие. Вампир в окровавлённой свадебной одежде, молящийся в доме Божьем о том, чтобы его возлюбленный горел в аду. Чтобы их союз, растоптанный в день свадьбы, длился вечность в самых глубинах преисподней.