Заново жить

      Тело ноет от каждого последующего шага. Колено невыносимо отдавало резкие импульсы боли куда-то в голову. Тьма ночной Москвы окутывала и защищала, отгоняла всё плохое от Киры. Кира, будто пьяная, шатается по улицам, держится за грязные, скользкие от дождя кирпичные стены. Голова кругом, а пьяная она не физически, а метафорически, не соображает она не из-за алкоголя в крови, а из-за мыслей, которые так и норовят вскрыть черепушку и выбраться наружу, выбраться к теплым рукам женщины, которая вряд ли шатается по улицам. Наверно, она сидит дома и спит. В тепле.        Кира срывает голос, кричит изо всех сил о своих чувствах — странных, очень неправильных и невозможных. Горло саднит, а в груди что-то невыносимо больно колет, отчего так и хочется вжаться в кого-то, в чьё-то тело, и горько заплакать. Она любит и ненавидит Александру Покровскую, которая посмела сломать её карьеру и жизнь.        Колено так и не проходило, только сильнее доводя Киру до злых горячих слёз, до нервного тика. Пока она занималась на крыше на холодном вечернем воздухе ночной Москвы, успела только сильнее раздражить и так растянутые мышцы малоберцовой. Егорова не собиралась так легко сдаваться, не собиралась слушать мстительный смех Покровской, не собиралась видеть её победную улыбку. Для неё она не победитель.       Покровская ни за что не победит в Олимпийских играх. Это золото будет её, пусть Александра даст ей место, уступит дорогу младшему, более активному поколению. А если не даст добровольно, то ей придётся драться с самой Кирой любыми способами, даже гадкими и хитрыми.       Но и смещать Покровскую из-за своего высокомерия и извечной проблемы ”первого места” было подло. Всё же любовь — сложная штука, и ради неё готовы на всё, только у Киры всё совсем наоборот. Она не пытается подставить Сашу, не пытается морально убить, ведь та уже сама себя убила, когда спихнула Киру с дорожки и травмировала её колено. Егорова видела за пеленой победы в глазах Саши что-то ещё. Что-то сожалеющее.       Лёгкие горят, а слёзы бессильно вырываются наружу. Уже ничего не сделаешь, только время способно подлечить её травму, но кто подлечит её саму? Кто позволит уткнуться в плечо и расплакаться в объятиях, пока Кира Егорова — Русская Пантера — соизволит излить всю душу и уснуть от бессилия?        Ноги волочат её совсем не к своему подъезду общежития, а к чужому, тихому, без шайки кричащих подростков. Слишком тихому, чтобы здесь кто-то жил.        Скула отзывается ноющей и острой болью, разбитая губа щиплет от соли из-за слёз, а синяк под глазом начинает наливаться тёмно-фиолетовым пятном.        Кира знает, что эти чувства, эта любовь, вырывающаяся куда-то наружу — совсем ненужная ей реальность. Это пройдет, она разлюбит, больше ни за что не влюбится в кого-то старше себя, в кого-то, кто будет девушкой-блондинкой с невыносимым взглядом и целью победить.        Она обязательно исправит это недоразумение, перестанет любить и вдоволь наглотается таблетками, чтобы стереть память о Покровской, чтобы каждый нейрон и каждое воспоминание вырвали с корнем. Она изменит своё подсознание и сожжёт всю Александру Покровскую из своего сердца.        В горле ком, и вот она уже поднимается на нужный этаж и жмёт на звонок, держит долго, так, что трель миллион раз отголоском бьётся в ушах.        Александра, а точнее Саша, из-за своего серого халата и распушенных волос трёт глаза, будто только что проснулась, и не сразу понимает, что к чему. Но во взгляде пылает страх и удивление.       Кира молчит, слизывает кровь и подминает губы, выжидая, пока Покровская полностью проснётся. Сердце колотится в груди с бешеной скоростью, а слёзы льются по-новой, когда она начинает говорить.       — Я буду тренироваться.        — Что случилось? — приглушённо и хрипло спрашивает Саша, замечая сквозь пелену сна избитое лицо Киры. И она пугается. По-настоящему, сильнее, чем за свой проигрыш в Олимпиаде.       — Ты обещала мне, ты поможешь мне в этом. Я буду тренироваться, ты поняла меня? — невнятно, на грани срыва, бормочет Кира, смотря куда-то сквозь Сашу, но не на неё, пусть и продолжает смотреть в чужие глаза. Просто духу не хватает взглянуть на неё по-настоящему, после всей той ненависти и желания её прибить. У самой Киры взгляд чёрный, окутанный дымкой страха, адреналина и алкоголя.        Егорова срывается и плачет навзрыд, корчит лицо в мучениях и жмурит глаза. Без всяких лишних вопросов и слов Александра тянет её за пиджак к себе в квартиру, от лишних глаз, чтобы побыстрее вылечить искалеченную Киру и разобраться в случившемся.         Кира послушно терпит, только слабо мычит от прижимающегося ватного диска, пропитанного перекисью, к её боевым ранам. Все мысли о ненависти и о любви вытекали также, как кровь из ссадин. От боли дёргаются конечности, когда Покровская внимательно и с слишком серьёзным лицом протирает царапины на правой брови, на скуле и особо изощрённо протирает диском нижнюю губу, заставляя Егорову шикнуть и дрогнуть, да так, что она на миг подскакивает с дивана.        — Терпи. — пытается сохранить свой образ властной, ледяной леди Покровская и поджимает губы, будто на себе ощущая всю боль Киры. Кира дёргается, морщит лицо, шипит, пальцами впиваясь в обивку дивана. Ватка прижимается к неприятно жгущей ссадине на левой скуле, и Егорова чуть не сносит пластиковую бутылку перекиси и аптечку. — Не снеси мне тут ничего.        — Больно!       — А ты терпи! — с той же интонацией приказывает Покровская и последний раз проводит ватным диском по лицу Киры, выкидывая его куда-то на столик, весь пропитанный кровью. — С ногой будет то же самое — будет болеть, нужно терпеть, иначе в бою проиграешь. — твердит и скользит взглядом по чужому лицу, каждую чёрточку обследует, будто раньше не делала этого много раз. — Ты сама виновата, что набросилась на меня.       — Хотя бы сейчас меня не вини. — Кира жуёт нижнюю губу и отворачивается к окну. Так стыдно сидеть здесь, в этом окутанном тепле Покровской, особенно когда она стоит позади и сверлит ей затылок. — Я скоро уйду, не волнуйся. Не буду тебе мешать спать. Я же мешаю тебе своим присутствием везде.        — Хватит нести бред, Кира. Ты не мешаешь мне. Ты ведёшь себя как ребёнок, ей-богу. — Саша грустно фальшиво усмехается, щипает переносицу от наступающей головной боли, и у неё внезапно возникает желание уложить Киру вместе с собой спать, а не вести светские беседы, что можно, а что нельзя. — Снимай пиджак, в стирку кину. Завтра что-нибудь из своего дам.       — А я и есть ребёнок. Я могу так себя вести, а ты — нет. — когда Саша помогает стянуть пиджак, Кира присвистывает и улыбается сквозь боль. — Ты собираешься меня раздеть? — и она тянется словно слепой котёнок к несуществующей, по её мнению, ласке Покровской.       — О, нет, ты не ребёнок, Кира, ты один сгусток проблем, который разжижать приходится мне. — она видит слабую сторону Киры, видит, как она тянется к ней, и как она может отказать ей в этой ласке? И она умеет делиться только с определёнными людьми, и Кира, конечно, входит в это малое количество удачников.       — Я правда могу остаться у тебя?       Сначала ты ненавидишь её, Саша, хочешь прибить на месте, вновь спихнуть с дорожки, сделать больно, а потом так легко отдаёшься Кире сполна? Кира — твоя смерть с саблей в руке. Причина бессонных ночей, причина нервных срывов и неконтролируемой агрессии.       — Иди прими душ, если, конечно, не стесняешься и не боишься меня. Полотенце сейчас принесу. — Александра встаёт на ноги, разминая затёкшие конечности, и ведёт не присущую тихую Киру в ванную. — Что-нибудь будет нужно — зови.       — Не поможешь мне? — давится улыбкой Кира и снимает майку, открывая чёрный самый простой лифчик, вовсе не стесняясь женщину, которая продолжает стоять в проходе. Саша без стыда рассматривает девичье тело, видит шрамы от шпаги, ровные, пересекающиеся друг друга.       — Ты уже большая девочка, сама справишься. — наконец у неё получается отвести взгляд и выйти из ванны, закрывая за собой дверь. Кира даже не была против этого дерзкого и наглого зрителя в виде Покровской. Даже не покраснела.       Саша наливает из открытой бутылки вино в бокал и делает глоток, медленно смакуя его во рту. Оно освежает и одновременно туманит разум. Пальцы на стеклянной ножке дрожат, сжимаются так, будто Покровская готова разбить бокал напополам.       Что она творит?       За последние годы она никогда себя так не чувствовала, как вместе с Кирой. Была борьба не за жизнь и даже не за золотую медаль, а насмерть. Когда Саша говорила своему мужу, что Егорова начала её убивать, она не выражалась метафорически. Кира и вправду начала её убивать, начала перекрывать воздух, начала откровенно душить, наваливаясь сверху.       И самое страшное, что Покровская больше не брыкалась, как раньше. Теперь она просто терпит и даже наслаждается этим весом чужих рук на своей шее и чужого тела на своих бёдрах.       — А мне можно? — Кира возникает за спиной внезапно, совсем близко, что Покровская чувствует жар чужого тела. На ней её старая, выцветившаяся чёрная футболка и длинноватые для Киры джинсовые шорты. Её одежда выглядит на Кире даже лучше, чем на ней самой. — Не думала, что Покровская умеет делиться своей одеждой и делиться в целом.       Теперь Егорова пахнет совсем как сама Саша, видимо, предпочла гель для душа именно такой, каким она пользуется в последнее время. Интуиция или она узнала по запаху, исходящему от неё?       На её полке стояли две бутылки геля для душа: один с манго, другой с лесными ягодами. При каких обстоятельствах и зачем был куплен второй тюбик, она уже не помнит, ведь в первом тюбике оставалось жидкости больше половины. Наверно, Косте не понравился запах или ей самой — она уже точно не помнит. И именно с лесными ягодами Саша пользовалась чаще всего.       Хотя Кире подошло бы манго.       — Тебе ещё рано, дорасти для начала. Тем более после того, как ты выпила, тебя чуть не изнасиловали. — не поворачиваясь, подкалывает Киру и откровенно улыбается, больше не сдерживая улыбки, когда слышит тихое чертыхание и проклятия в свою сторону. Она привыкла, но с уст Киры это звучит смешно. Ей начинает нравиться этот вечер, нравиться компания Киры и её молодёжная бубнёжка и закатывание глаз. — Кирюш, я же за твоё здоровье переживаю. — добивает её последним взглядом, последним словом.       — Если бы переживала, то не стала бы травмировать моё колено. И ничего бы этого не было. — влажные волосы липнут ко лбу, к вискам и к шеи, Саше так и хочется убрать с чужого лица волосы, чтобы они не смели загораживать ей это миловидное со стороны лицо. Вот только когда Кира начинает открывать рот, то вся её милость тут же погибает. — Если не хочешь делиться, я спать. — Саша уже готова расслабленно выдохнуть, когда слышит тихие, отдаляющиеся шаги, но потом чуть не роняет бокал от резкого ощущения обвившихся пальцев вокруг её запястья. — Думала, так легко от меня отделалась?       Кира тянет её на себя и утыкается лицом куда-то между шеей и плечом, налегая на чужое тело корпусом.       — Не против, если так постоим ещё немного? — приглушенно мычит Егорова и опускает руки на талию Саши, обвивая её и закрепляя руки в замок за её спиной.       — Ладно, ты и правда, как маленький ребёнок. Всё ищешь ласки в других. — Покровская стоит как вкопанная, но быстро отходит и обнимает в ответ. Ей стали чужды объятия вперемешку с нежными чувствами. С мужем они обнимались, и то редко, но это было обыденно, пройдено через многие проблемы и радости, а с Кирой будто всё по-другому. Она молодая, гордая и циничная, очень грубая и резкая, но пробравшись в душу Киры чуть дальше, на несколько слоев глубже, Покровская видит совсем другого человека, который скрывает за сарказмом нежность слепого котёнка, ластящегося к любому за лаской.       Их сближение похоже на то, как хищник приманивает жертву в свои цепи, даже не скрывая этого, а Саша, будто глупый кролик, продолжает идти дальше в лапы хищника. Потому что этот хищник не причинит ей настоящую боль.       — Если останешься у меня в следующий раз, используй гель для душа с манго, ладно?       — Это твоё условие для ночёвки?       Покровская думала, что Кира — олицетворение ненависти и алчности, а на самом деле Русская Пантера внутри совсем другая. И теперь Кира для неё — олицетворение страха ненужности, любви и ласки.       — Ты такая дурочка, Кирюш…       — М-м, ты сама меня вытолкнула.       — Я не об этом. — хмыкает она и чуть отстраняется, чтобы взглянуть в чужие тёмные глаза. — Зачем ты пошла в клуб? Лучше бы на меня накричала, чем… это…       — Я и так накричала, но этого было мало. Пошла, потому что дура, как ты и сказала. Думала, мне легче станет, если напьюсь, а тут эти мужики привязались… — Егорова хмурит брови и обратно кладёт свою щёку на острое плечо Саши и выдыхает ей в шею, отчего у той бегут мурашки по каждой клеточке в теле. — А ты бы позволила накричать на тебя?       — Если бы знала, что так произойдёт, то, конечно, пускай лучше нервы мне вынесешь, а не подвергнешься такому насилию. А так… наверное. Но в итоге, под конец, я бы тоже накричала на тебя и сказала что-нибудь душное и нравоучительное.       — Я бы посмотрела на тебя злую. По-настоящему злую, а не только в спорте.       — Хочешь узнать меня ближе со всех сторон или только мой гнев?       — Всю тебя. — хрипит от усталости Кира и закрывает глаза, постепенно засыпая на чужом плече. — Если разрешишь. — добавляет она под конец ради приличия.       Губы порывисто, почти нечувствительно тянутся от шеи к линии подбородка Покровской, а затем края зубов царапают нежную кожу, будто Кира и правда собирается покусать её.       — Кирюш…       — Раньше бы ты только порадовалась моей боли и моему провалу, а сейчас говоришь, что я лучше бы наорала на тебя? И где настоящая Александра Покровская? Та, которая стоит передо мной сейчас, или та на дорожке? — Кира ведёт кончиком носа по линии чужого подбородка, опаляя горячим дыханием кожу перед собой, между тем скользя руками за спиной Саши вверх, поднимаясь к плечам.       Женщина не сопротивляется, не отталкивает столь нежные прикосновения к себе, но и не двигается навстречу, предвкушая и страшась своих ответных касаний. Если она себя не остановит сейчас, то точка невозврата уже будет за приделами, которых она больше не сможет пересечь обратно.       — Мне нравится, как ты меня называешь. — Егорова двигается слишком лениво, тянущееся время стоит на месте или двигается очень медленно. Руки заползают под серый халат, обжигаясь об горячую кожу Покровской. Губы опасно близко к губам Саши, но она старается не смотреть на них, вместо этого вглядываясь в глаза Киры. Они тянут за собой в пучину бездны, в свою душу, внутрь своей оболочки. — Это по-другому звучит, нежели чем от отца.       — Ты слишком молодая, Кир. — Покровская скукоживается обратно в свою скорлупу, сжимается до атома, смертельно боясь последствий ”этой любви”.       — Да я молода, но я ведь… у любви нет возраста.       — А это вовсе не любовь, Кирюш. Тебе кажется. — судорожно шепчет Саша, будто не врёт самой себе. Она кое-как себя останавливает, чтобы не потянуться в ответ к губам Киры. А та играет в опасную игру, беспрецедентно лапая её спину и провокационно дыша в губы.       — Нет, Саш, мне не кажется такое. — а потом Кира делает что-то столь безрассудное и дерзкое, что эта точка невозврата ощущается как спавший груз с её плеч. Она наконец-то сделала то, чего хотела сделать уже давно. Она не целует, а просто прижимает губы к губам Покровской, боясь пошевелиться. Кончик языка касается нижней губы Саши, но та стоит как истукан, как неживое существо и не шевелится. Не отвечает на поцелуй и не отталкивает.       Егорова, погрустнев, но понимая свою оплошность, на которую вряд ли бы кто-то в здравом уме ответил ей, собирается уже отстраниться, как Саша резко вцепляется в её плечи и тянет обратно на себя, наконец, отвечая на поцелуй.       — Ты ненавидишь меня. — Кира не спрашивает, она утверждает, констатирует факт, но не обижается на правду. Она уже давно это приняла, но всё равно стоит на чужой кухне и целуется с той, которая, по её мнению, ненавидит её больше всего на свете. Только если Покровская ненавидит её, то зачем целует в ответ также отчаянно и страстно?       — Нет. Не ненавижу. Презираю и очень сильно боюсь. — шепчет она в ответ в чужие губы и чуть ли не тянется обратно за новым поцелуем. Нужно держать свою планку, не поддаваться чувствам и держать самоконтроль, а не от одного поцелуя с Егоровой сходить с ума.       — Боишься чего?       — Тебя боюсь. Своих чувств боюсь. Боюсь своего неконтролируемого поведения рядом с тобой. Я же, когда выхожу на дорожку в паре с тобой, то совсем себя теряю, и в мыслях только победить тебя любой ценой. Но больше всего боюсь тебя. — поджав губы, заканчивает объявлять Саша свой смертельный приговор и, как ребёнок, которым она запрещала себе быть при других людях, утыкается лбом и прячет своё лицо в плече Киры.       Если бы вместо Киры был Костя, то он бы обязательно обнял её за трясущиеся плечи и пожалел её, как только умеет, сказал бы что-то поддерживающее, но не успокаивающее. Но сама Кира молчит, продолжая её обнимать чуть выше талии.       На часах где-то за два часа ночи, и им обеим завтра на тренировку, которую так любезно Саша предложила Кире. У неё может быть ещё один шанс, второй шанс, который Гаврилов никому не даёт. А Покровская даёт. Только одной Кире и больше никому.       Александра боялась и других своих соперниц, которые могли её затмить своей победой и отнять золото, но Киру она боится по другой причине. Боится, потому что все удары Киры, все её колкости похожи на сладкие пытки, и их хотелось всё больше на себе ощущать.       — Я могу уйти, если тебе будет так легче. — а легче Покровской не станет. Уход Киры не обеспечит ей спокойствие.       — Не уходи. — Саша позволяет себе окунуться в чёрный омут глаз Киры и сорвать молодой запретный плод. — Тебе завтра рано на тренировку со мной. Не выспишься.       — А ты волнуешься только за это? — горячий выдох впитывается в губы, а в глазах Саши маячат пару картинок из прошлого, маячит лицо Киры и её злость во время боя. Волнуется Покровская только из-за страха потерять Киру, при этом сломав всю её жизнь и карьеру. — Покровская, хватит молчать, твоё молчание только усугубляет ситуацию и больше злит меня. Я ведь могу и укусить, если не забыла, я всё же Русская Пантера. Хищница.       — Только эта хищница сейчас ранена, и без помощи ты умрёшь.       — Значит, именно сейчас мне нужно остановиться и начать всё сначала, только в другой сфере. — Егорова хмурится, сводит брови к переносице и полностью отстраняется от Саши, вставая рядом с ней и прижимая бёдра к краям столешницы.       — Нет, Кир, ты должна продолжать. И я помогу тебе в этом. — не унимается она, и ей вдруг становится холодно от отсутствия обнимающей Киры рядом. — Я доведу тебя до Олимпиады, и мы покажем Гаврилову, на что ты способна, что тебе позволен второй шанс.       — Зачем только помогаешь, если ненавидишь?       — Да не ненавижу я тебя, Кира! — вспыхивает Покровская и встаёт напротив Киры, вжимая её в столешницу своим телом. — Ты меня просто… бесишь. Бесит твоё стремление победить меня. Бесит твой нрав. Бесит, какая ты борзая. Бесит, что заставляешь меня чувствовать то, чего не должна. — она стискивает чужие плечи, держит крепко, будто боится, что Кира испарится, если её отпустить.       Покровская боязно целует её, кладёт руки на её щёки, поглаживая скулы большими пальцами. Кира тихо, жалостливо мычит в поцелуй, обнимает и виснет на шее Саши и отвечает пылко и нежно.       — Дура ты, Кирюш. Не сможешь же ты со мной быть. Я старше тебя чуть ли не в два раза, и характеры у нас разные, взгляды на жизнь, мы с тобой поколение разное, в конце-то концов. — обречённо шепчет в поцелуй Саша и целует только глубже, и отчаяние от своих же слов расстраивает её всё больше и больше.       Ну не может она так легко принять Киру в свою жизнь, пусть она там уже довольно частый гость.       Прямо на той же столешнице Саша посадила Киру и была зажата с двух сторон её ногами, а губы начали неметь и приятно покалывать.       — Так не хочется тебя отпускать, но и держать не могу заставить.       — Ты — можешь. Только ты одна можешь заставить меня что-то делать. Я не собираюсь никуда уходить. Я с тобой останусь. На сколько захочешь. — Егорова начинает задыхаться и чуть давит руками в плечи Саши, чтобы та дала ей передышку.       — Не уходи. Никогда не уходи, слышишь меня? — от прежней Александры Покровской, лучшей саблистки мира и чемпионки, на которую стоит равняться, теперь осталась лишь оболочка, и то, сейчас она не аристократичная и холодная женщина с обложки журналов про спорт, а обычная женщина с растрёпанными волосами и с руками в неподобающем месте — на бёдрах Киры Егоровой. — Терпи моё упрямство, ругай меня за него, но только не уходи, хорошо? Если захочешь, я ради тебя попытаюсь исправиться.       Покровская никогда бы в жизни не стала менять свой характер, только потому что кому-то он не по нраву. А к Кире у неё столь смешанные чувства: от глубокой, жестокой ненависти до удушливой любви. Ненавидит она Егорову до сих пор. За запретные мысли о ней, за страх прогнуться под свои чувства к ней и в итоге сломаться.       Кира — бушующий зверь в клетке, с бешеными глазами и желанием разорвать свою жертву в клочья. Разрывать Покровскую она будет совсем по-другому: также кровожадно, но не смертельно. Она бесцеремонно скидывает халат Саши прямо на пол, лихорадочно бродит по чужому телу, в порывах снять белую майку и кинуть её в кучку вместе с халатом.       Им завтра на тренировку, вытаскивать Киру из бездны, в которую её погрузила сама Саша. Но сейчас руки Егоровой тянут майку вверх, и она теряет голову окончательно.       Покровская стеснительно, инстинктивно тянется руками, чтобы обнять себя, закрыться от всего мира, и прижимается к Кире, чтобы та не успела ничего развидеть, и нахально, рисково и резко кусает на пробу нижнюю губу Киры.       — М, больно! — она возмущённо фыркает и сводит брови вместе. — У меня и так всё лицо болит, а ты ещё…       — Научись свою боль использовать против всех. Против меня.       — Вот как использую, мало не покажется. Только ты меня за это убьёшь быстрее, чем я успею что-то сделать. — её руки наощупь скользят по телу Покровской, очерчивают начало груди, пробираются дальше, обходя ореолы. — Если бы была возможность, я обязательно тебя бы покусала и оставила засос, чтобы знала, кого приручила.       — Не бросайся словами лишний раз. — Саша не может себе позволить сорвать свою же футболку с тела Киры, но и руки начинают чесаться, зудеть, покалывать и дрожать. Эта девчонка сводит её с ума. — И никто не говорил, что у тебя нет возможности.       Они бы перебрались на кровать или диван, но слишком заняты, нет времени менять локацию, пока всё тело горит от нужды.       Костя сегодня не придёт, и от этого легче дышится, но сам факт того, что она так бесстыдно ему изменяет на их кухне, бьёт молоточками по вискам. Покровская сжимает руки на плечах Киры, думает слишком громко, в ненужный момент, и за это её наказывают и в тот же момент приводят в чувства. Зубы Егоровой впились в плечо, чуть дальше от шеи. Была бы возможность, Кира опустилась бы ниже и укусила за грудь — смелый ход, но сомнений слишком много. А времени слишком мало.       — Ты со мной? Куда-то ушла, даже не предупредив. — Кира смешно морщит нос и по-детски обижается, вызывая у Саши детский трепет, который уже давно был похоронен в ”стабильном и удобном” браке.       — Я в норме. Прости. Отвлеклась на… — она не знает, как лучше сказать, чтобы не обижать Киру сильнее. Не знает, как переформулировать фразу ”Просто радуюсь, что нас не спалит мой муж”       — У тебя есть сейчас время отвлекаться? — Егорова слезает со столешницы, прижимает своим телом тело Покровской к ней, меняя пассивность на активность. — И на что ты отвлеклась в такой момент?       — Кирюш…       — Не-а. — как бы сильно Кире ни нравилось то, как называла её Саша, она не может так легко растаять и сделать вид, что она этого не заметила. — Если я тебя недостаточно сильно держу в реальности, значит, делаю что-то не так. — она проводит обеими руками по груди Покровской вниз, одной рукой играет и теребит край её пижамных шорт и одними глазами спрашивает разрешение. Конечно, ей в данный момент разрешат всё что угодно. — Ты мне нравишься, Саш. Я не знаю, когда это началось, потому что я так сильно тебя ненавидела, что не заметила, как начала чувствовать совершенно другие чувства. Хотя я тебя до сих пор ненавижу за травму колена. Но ты отплатишь мне за это. Отплатишь сполна, слышишь?       — Всё что угодно, лишь бы ты простила. — вся холодная и бесчувственная маска с грохотом трескается, ломается на мелкие частицы, без способа восстановления. Саша ломается под натиском Егоровой, ломается перед борзой дикой обезьянкой, как называет Киру Гаврилов. Она бы никогда не подумала, что способна сломаться перед девятнадцатилетней выскочкой.       Но за такую улыбку Киры она готова склониться на колени перед ней.       — Ты такая невозможная. — Кира тихо смеётся и сразу же морщится от ссадины на скуле, но в глазах продолжают играть весёлые огоньки. — Ты будешь обязана меня поставить на дорожку заново. С нуля. Научиться биться сквозь мою боль в колене. Я буду невыносимой, буду громкой из-за неудач. Буду на тебя срываться за эти неудачи. Потому что буду думать, что это ты виновата. Хотя так и есть.       Кира проводит по подрагивающим мышцам живота Покровской, целует куда-то в линию челюсти и спускается к шее. Она не кусает, не пытается оставить засос, но она играется. Совсем невесомо касается краями зубов гладкой кожи, мажет губами, ощущая бешено бьющуюся яремную венку.       — Но я всё равно люблю тебя. Не знаю, точно ли это любовь, потому что после ненависти невозможно так любить, но люблю.       Весь страх совершить что-то недопустимое для такой, как Покровская, исчез. Его бесследно сцеловали губы Киры, заменяя на что-то трепетное, новое, нежное. Убаюкивающее. Тело подрагивает от ласки, а с её собственных губ срывается тихий судорожный выдох. И тихое:       — Ещё.       Рука лезет под пижамные шорты, оттягивая резинку. Кира упирается лбом в чужую шею, чтобы окунуться с головой в свои действия пальцами. Она упирается в край столешницы другой рукой, ощущая покалывание в колене из-за слишком долгого напряжения и нагрузки. Её это дико бесит, но поделать нечего, ведь останавливаться сейчас она не намерена. Ничего, потерпит.       — Больно?       — Немного. — она выдыхает, наваливаясь полным весом на Сашу, а та даже не против. Всё понимает. И свою ошибку — тоже.       Эта золотая медаль не достойна таких жертв. Не достойна всей той злобы, направленной на Киру, но прежде всего на себя.       Кира краснеет от своих же махинаций рукой, но Саша этого не видит, погруженная в наслаждение, которое ей дарует Кира. Покровская откидывает голову назад, затылком вжимаясь в навесную полку, рукой держась за столешницу, почти касаясь левой рукой, правой руки Киры.       Пальцы погружаются во влагу, в пульсирующий жар. Дыхание Саши учащается, срывается на выдохи, а тихие стоны, когда пальцы особенно точно попадают в какую-то точку внутри, которая заставляет перевернуться всё с ног на голову и темнеть в глазах от удовольствия, что проходит через всё её тело. Она уверена, что до Киры тоже дошли эти импульсы.       Покровская хватается левой рукой за руку Киры, сжимающуюся за край столешницы, накрывает её тыльную сторону ладони, сжимая пальцами и судорожно выдыхая, вглядываясь в потолок.       Тугой узел возбуждения за мышцами живота посылает миллион искр, стягивается сильнее, готовый попросту порваться от напряжения. Она кое-как стоит на ногах, удерживая ещё и саму Киру, но столешница позади неё успешно даёт возможность опереться и не упасть раньше времени.       — Кира…       Саша вздрагивает: зубы наглой девчонки опасно близко к её груди, а пальцы уже давно проникли столь глубоко, что теперь Егоровой не составляет труда проникнуть в её разум, если захочет. Саша полностью открыта для неё.       Наслаждение накрывает с головой, пальцы постоянно давят в нужную точку внутри Покровской, доводя её до предела в считанные секунды. Она глотает воздух ртом, параллельно благословляя Киру и произнося её имя, будто в бреду. То тихо, то громко, в зависимости от близости конца.       Егорова сама чуть ли не теряет пол под ногами, будто сама в себе двигаясь…       — Саш, я не хочу, чтобы для тебя это было что-то обычное. Не хочу это на одну ночь. Но ты меня можешь и не выдержать. Я могу быть злой. По-настоящему злой, и тогда я вообще за себя не ручаюсь.       — Кира… — Покровская едва находит в себе силы, чтобы произнести имя Киры, а чтобы сформулировать правильную мысль и как-нибудь нормально ответить, она напрягает до предела каждый мускул своего тела. — Это не будет на одну ночь, ладно? Не думай обо мне так плохо.       Она хочет сказать что-то ещё, но Кира всё понимает, только посмотрев в её глаза. За пеленой возбуждения она видит искренность, видит нежность и любовь, возникшую из ненависти и ярости. Саша хотела её одолеть в бою, хотела получить своё золото на Олимпиаде, хотела остаться лидером сборной команды и из-за своего желания травмировала Киру, которая теперь кое-как держится на ватных ногах, пока она доводит Покровскую до истомы. За какие ей заслуги досталась эта девчонка, которая ни во что себя не ставит? Саша ей колено чуть не вышибла, и за это она стоит с ней на этой чёртовой кухне и дарит такое наслаждение, которое Покровская уже давным-давно не ощущала.       Александра Покровская срывается в беззвучный крик, она приоткрывает губы и замирает, как и пальцы Киры внутри неё. Лёгкие горят от малого количества кислорода в них, и Саше приходится глубоко дышать, прикрыв глаза и облокотившись всем корпусом в столешницу, удерживая между этим вес Киры своим телом. Сейчас ей так хорошо. С Кирой так хорошо.       — Кира, — пальцы инстинктивно тянутся к порозовевшей щеке, чтобы осторожно обвести края ссадины и коротко поцеловать нежную кожу рядом с ней. — Прости. Я в тот момент вообще не думала о безопасности. Только о победе.       — Мы уже это обсудили, Саш. Ты просто поставишь меня на дорожку заново, и я буду дальше фехтовать. Всё нормально. Пробьёмся. — Егорова жарко выдыхает на голую грудь Саши и смотрит на неё так, будто женщина не просто человек, а какая-то недосягаемая богиня. Но в тот же момент Кира щурится, будто пытается прочесть чужие мысли вдоль и поперёк. — Ты же это терпишь не из-за чувства вины, правда?       — Идиотка. — лишь выдыхает Покровская с усталой улыбкой на губах. — Я не буду терпеть что-то или кого-то из-за чувства вины, Кирюш. Я не какая-нибудь подстилка.       — Я этого не говорила.       — Но ты думаешь, что я какая-нибудь слабая, прогибаемая женщина. Это практически одно и то же.       — Я не думаю, что ты слабая, Покровская. Я ни в коем случае не собиралась принижать тебя. — Саша приходит в чувства первая, хоть и тело приятно ломит, но ей нужно усадить Киру, пока та полностью не упала. — Ты самая настоящая стерва, вот что я думаю. И что мне до тебя как до Луны.       Саша впервые за этот вечер смеётся. И так нежно, так чуждо, но так искренне. Егорова мало слышала её звук смеха, и слышать его сейчас было как-то интимно, будто Кира услышала что-то тайное. Женщина ведёт её до дивана и помогает опуститься, пока продолжает смеяться.       — Стерва, значит?       — Да, стерва. Особенно сейчас. — Кира глупо фыркает и ложится на бок, почти что моментально засыпая, когда голова касается подушки. — Ты самая настоящая Снежная Королева. — бубнит Егорова и закрывает глаза.       — Ложись уже спать, Кирюш, а то ты уже бредишь.       В итоге она практически всю ночь думает или разглядывает Киру, сидя в красном свете настольной лампы. Завороженно смотрит, как та ворочается, свернувшись в позу эмбриона, что-то бубнит себе под нос так тихо, что Саша практически ничего не понимает, но улыбается сквозь безграничные думы. Так много было истрачено нервов из-за этой борзой девчонке, столько ярости в Саше было из-за неё, а теперь она оберегает её, хочет сесть на корточки у дивана и взяться за чужую тёплую руку, прижать её к губам и держать так долго-долго.        Смотрит тщательно, вдумчиво, слишком пристально, будто у Киры выросла вторая голова, а на самом деле Саша просто-напросто чуть не сломала жизнь этой девчонке. И ради чего? Для гребанной золотой медали? На такие жертвы Покровская не готова пойти, но готова пойти ради Киры и каждого такого проведённого вечера.         Саше бы пойти лечь спать, а не так откровенно пялиться на спящую Киру, такую несвойственно спокойную и тихую. Комфортную.       Она в последний раз, прежде чем уйти в комнату и лечь в холодную кровать, невесомо касается одними кончиками пальцев ссадины на скуле Киры, осторожно, чтобы не нажать слишком сильно, ведёт по контуру, ощущая шершавый, уже начавший образовываться, защитный слой корки. Девушка слабо морщится во сне и укрывается пледом до самого подбородка.       Если по словам Киры она Снежная Королева, то ей удалось растопить многолетний лёд в сердце. Удалось вернуть Сашу в реальность, удалось переубедить её жить не только фехтованием, но и для кого-то ещё.       Например, для целой Киры Егоровой.