Якорь

Когда они вошли в малую гостиную, тепло камина окутало их мгновенно. Гермиона сбросила мантию, оставшись в мягком кремовом свитере, который делал её домашней и какой-то пугающе хрупкой. Драко стоял у камина, нервно поправляя манжеты. Он чувствовал, что должен что-то сказать, как-то сгладить ту неловкую вспышку в Хогсмиде, но слова не шли. — Знаешь, — нарушила тишину Гермиона, садясь в кресло. — Сегодня был лучший день за последние годы. Спасибо, что вытащил меня. И спасибо, что не проклял близнецов. Драко обернулся, и свет камина, игравший на его волосах, не добавил ему тепла — напротив, он подчеркнул остроту скул и ледяную бледность лица. Его взгляд, еще минуту назад казавшийся почти мягким, теперь был колючим и непроницаемым. Он медленно опустил руки в карманы брюк, выпрямляясь во весь рост. Весь его облик снова кричал о дистанции, которую он так старательно выстраивал годами. — Я сделал это ради твоего душевного спокойствия, Грейнджер. Не приписывай мне лишнего благородства, — его голос был сухим и ровным, без единой интонации тепла. — Видеть твою истерику посреди Хогсмида из-за встречи с парой рыжих недоумков в мои планы не входило. Это было бы… вредно для твоей реабилитации, за которую я несу ответственность перед Снейпом и Поттером. Он подошел к столику, на который Гермиона поставила пакеты со сладостями, и брезгливо коснулся пальцем яркой обертки. — Если тебе кажется, что покупка горы сахара — это проявление высоких чувств, то ты слишком много просидела в библиотеках Хогвартса. Это всего лишь способ избавить меня от необходимости слушать твои вздохи о «прежних временах». Гермиона почувствовала, как её теплая улыбка медленно гаснет под этим ледяным душем. Она знала, что за этой холодностью он прячет растерянность, но сейчас он был настолько убедителен в своей заносчивости, что ей захотелось запустить в него одной из этих коробок. — Ты... — начала она, чувствуя, как обида жжет что-то внутри её груди. — Что я? — Драко вскинул бровь, глядя на неё сверху вниз. — Ожидала лирических признаний? Прости, Грейнджер, но Мэнор — не место для сентиментальных драм. Я обеспечиваю тебе комфорт и безопасность. Это всё. В этот момент дверь распахнулась, и Сириус Блэк ввалился в комнату, ведя за собой сонного Скорпиуса. — Так-так-так! — Сириус обвел их взглядом, моментально учуяв атмосферу, которую можно было резать ножом. — Посмотрите-ка на них. Драко, у тебя лицо такое, будто ты только что выпил литр уксуса и закусил его кодексом чести Малфоев. А ты, Гермиона... почему ты выглядишь так, будто хочешь его придушить? — Потому что твой племянник — невыносимый хорёк, Сириус, — бросила Гермиона, резко отворачиваясь к огню. Драко даже не дрогнул. Он лишь коротко кивнул дяде, игнорируя его насмешливый тон. — Скорпиусу пора спать, Блэк. И тебе, полагаю, тоже, если ты не хочешь, чтобы я выставил тебя за порог вместе с твоим контрабандным виски, — Он подхватил сына на руки. Скорпиус сонно уткнулся ему в плечо, и только в этот момент пальцы Драко чуть заметно дрогнули, крепче сжимая ребенка. — Идём, Скорпиус. В этом доме сегодня слишком много лишних слов, — отчеканил он и, не бросив на Гермиону даже мимолетного взгляда, вышел из гостиной. Когда шаги Драко затихли, Сириус подошел к Гермионе и тяжело опустился в кресло напротив. — Знаешь, — тихо сказал он, глядя в огонь. — Чем холоднее он себя ведет, тем сильнее у него подгорает внутри. Он сейчас защищается от тебя, Гермиона. Защищается так, как умеют только Малфои — превращаясь в ледяную глыбу, когда на самом деле внутри у них пожар. Сириус потянулся к столику, выудил из кармана старую помятую пачку магловских сигарет, но, взглянув на Гермиону, просто повертел одну в пальцах. — Ты видишь в нем ледяного хорька, Грейнджер, — Сириус усмехнулся, и в его глазах отразились искры камина. — Но я видел его мальчишкой, когда этот дом превратился в филиал ада. Все думают, что он принял метку, потому что жаждал власти. Чушь. Он принял её в шестнадцать, стоя на коленях в этом самом зале, только потому, что Волдеморт обещал скормить Нарциссу Нагайне у него на глазах. Гермиона замерла, её пальцы непроизвольно сжали ткань свитера. — Весь тот год в Хогвартсе... когда он пытался починить шкаф и убить Альбуса... он не злодействовал, Гермиона. Он выл по ночам от страха, — Сириус горько покачал головой, и его голос стал глухим, словно он сам заново проживал те темные дни. — Ты помнишь его на шестом курсе? Тень, а не человек. Он закрылся ото всех, выстроил внутри себя эту ледяную крепость не из гордости, а чтобы просто выжить. Чтобы не сойти с ума от осознания того, что он делает. Он был заперт между молотом и наковальней: с одной стороны — приказ безумца, с другой — жизни его матери и отца. Сириус подался вперед, заглядывая Гермионе прямо в глаза, и в его взгляде была пугающая честность. — Для Драко с того самого дня чувства стали синонимом смертного приговора. Он привык, что любая привязанность — это слабость, за которую бьют «Круциатусом» или ломают пальцы. Темный Лорд умел находить трещины в броне, и Драко научился заливать эти трещины жидким азотом. Он заморозил в себе всё живое, чтобы Темный Лорд не нашел, за что зацепиться. Гермиона слушала, и перед её глазами вставал образ того бледного, затравленного подростка, которого она когда-то считала просто заносчивым врагом. Она не знала, что за этой маской скрывался ребенок, приговоренный к казни. — И сейчас, когда он смотрит на тебя... когда он чувствует к тебе то, что не может контролировать... он снова ощущает себя тем самым уязвимым мальчишкой в окружении Пожирателей, — Сириус горько усмехнулся, глядя на то, как дрожат руки Гермионы. — Его холодность сегодня в гостиной — это не высокомерие. Это его единственный способ не рассыпаться в пыль. Он боится, Гермиона. До смерти боится, что если он позволит себе почувствовать хотя бы каплю нежности к тебе, эта стена рухнет, и он останется абсолютно беззащитным. Сириус сделал небольшую паузу, вглядываясь в огонь. — И самое забавное, что он сам этого не понимает. Его мозг настолько привык отрицать всё живое, что он искренне верит, будто его бешенство и эта тяга к тебе — просто «ответственность» или побочный эффект зелий Снейпа. Он влюбляется в тебя, Гермиона, но для него это чувство — незнакомый яд, от которого он пытается отгородиться льдом. Гермиона резко выпрямилась, её глаза вспыхнули негодованием. — Сириус, прекрати! Это... это просто абсурд! — она почти выкрикнула это, чувствуя, как краснеют щеки. — О чем ты вообще говоришь? Посмотри на него, а потом на меня. Я — «грязнокровка», как он называл меня годами. Я — его враг, я — его обязанность, навязанная случаем обязанность. Малфои не влюбляются в таких, как я. У него в крови веками заложен кодекс чистоты, а ты пытаешься приписать ему какие-то романтические порывы. Он просто хочет отдать мне свой долг. Она вскочила с кресла, не в силах усидеть на месте. — Никаких чувств у Драко ко мне быть не может! Это физически невозможно для него! Очнись, Сириус, это твоё заточение в Азкабане сделало тебя таким фантазером? Блэк не шелохнулся. Он лишь медленно поднял взгляд на Гермиону, и в его глазах больше не было насмешки. Только пугающая проницательность человека, который слишком долго наблюдал за людьми из тени. — Допустим, — тихо произнес он, и его голос заставил её осечься. — Допустим, он просто холодная машина, исполняющая долг. Но тогда ответь мне на один вопрос, Гермиона... Сириус подался вперед, заставляя её встретиться с ним взглядом. — А что чувствуешь ты? К человеку, с которым ты проводишь каждую минуту своего времени. К человеку, который вытащил тебя из тьмы, который знает каждый твой шрам, который укрывает тебя мантией, и заставляет тебя смеяться вопреки всему? Что ты чувствуешь к Драко Малфою, когда он не видит твоего взгляда? Гермиона открыла рот, чтобы выдать очередную логическую тираду, но слова застряли в горле. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая только треском поленьев.