Встретимся через года?

Мерзкий, скрипучий голос, раздавшийся прямо над ухом, ворвался в темноту, где Лина всё ещё лежала на кровати в комнате родителей, сжимая холодные, безжизненные часы. — Мисс Веспер, я, конечно, понимаю, что вам глубоко безразличен мой предмет, но это не означает, что можно спать на уроке! Она дёрнулась, будто от удара током. Веки распахнулись, и реальность Хогвартса ударила в глаза — слишком яркая, слишком резкая после тихой, пыльной спальни. Я только что была там. Лежала на кровати. Держала в руках часы. Думала о нём. А теперь... Кабинет зельеварения. Знакомый запах сушёных трав и формалина. И над ней, точно коршун, нависал профессор Слизнорт, чьи усы подрагивали от праведного гнева. — Я устал это терпеть! — Он ткнул пухлым пальцем в доску. — К доске, немедленно! На неё уставились больше пятнадцати пар глаз. Кто-то хихикнул. Кто-то сочувственно вздохнул. Лина медленно поднялась, чувствуя, как затекла шея. Опять этот старик. Он достанет меня в любой жизни. Она поплелась к доске, механически одёргивая мантию. — Каждый раз я иду на уступки профессору Макгонагалл, потому что у тебя идеальная успеваемость по всем остальным предметам, — продолжал Слизнорт, расхаживая перед классом. — Но ты проявляешь такое вопиющее неуважение! Идеальная успеваемость. Она вспомнила, как страдала из-за каждой оценки, читала ночами книги, надеясь, что хоть что-то получится. — Так вот, мисс Веспер. Назовите мне ингредиенты для Напитка Живой Смерти. Лина застыла у доски. В голове — вата, перемешанная с образами: Беллатриса, зелёный свет, тело Регулуса, падающее рядом. Это было? Или это будет? Или это случилось в той реальности, которую я уже потеряла? Вот блин. Сосредоточься. Полынь. Точно, полынь была. — Настойка полыни… — неуверенно произнесла она. — И? — Слизнорт прищурился. — Там четыре ингредиента. Я задал вам самый лёгкий вопрос. Лина сжала край мантии. Краем глаза она заметила движение на первой парте. Регулус. Он сидел, подавшись вперёд, и его губы беззвучно шевелились. К-о-р-е-н-ь… Она не разобрала. Он попытался снова — и вдруг резко выпрямился, потому что Слизнорт рявкнул: — Мистер Блэк! Ещё одна подсказка — и «Тролль» полетит в вас обоих! Корень. Что-то с корнем. Асфодель? — Корень… — Лина зажмурилась, вытягивая слово из глубин памяти. — КОРЕНЬ АСФОДЕЛЯ! — выкрикнула она так громко, что несколько учеников вздрогнули. В классе повисла тишина. Слизнорт медленно моргнул. — …Садитесь, мисс Веспер. Я понял, что вы ничего не учили. Она рухнула на стул, чувствуя, как колотится сердце. Регулус обернулся через плечо и едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой она готова была провалить сто экзаменов. Ради которой готова была умереть в сотне реальностей. Он жив. Он здесь. Ему семнадцать, и он ещё не сделал свой выбор. *** После звонка он догнал её в коридоре. — Не расстраивайся, — сказал он, поравнявшись. — Зато ты в других областях лучше. — Я и не расстраиваюсь, — фыркнула Лина, но уголки губ предательски дрогнули. Зачем я вообще жила эту жизнь, где мы не были вместе? Где я читала твоё предсмертное письмо, стоя под дождём, и не знала, что через час часы вырвут меня из времени? Где я лежала на кровати в доме родителей, сжимая холодный металл, и думала, что ты уже мёртв? Она смотрела на него — живого, семнадцатилетнего, с чуть растрёпанными волосами, — и ей казалось невероятным, что этот момент существует. — Пойдём прогуляемся? — предложил он, заглядывая ей в лицо. — Перерыв большой. Она кивнула, боясь, что голос выдаст её. *** На улице было прохладно, но солнце уже по-весеннему щедро заливало лужайки Хогвартса. Воздух пах талым снегом и пробуждающейся землёй. — Ох, почему ты опять без шарфа? — проворчал Регулус, останавливаясь. — Замёрзнешь же. Он стянул с шеи свой — зелёно-серый, вязаный, с бахромой — и аккуратно обмотал вокруг её шеи. Его пальцы задержались на узле лишнюю секунду. Шарф пах им. Мылом, старым пергаментом и чем-то неуловимо сладким. Он всегда ко мне так относился. Даже в той жизни, где я была просто другом, а он — Пожирателем. Даже когда носил метку на руке, он останавливался, чтобы поправить мне шарф. Даже когда писал предсмертное письмо, он думал не о себе — обо мне. Почему я раньше этого не замечала? Потому что думала, что у нас есть время. Они вышли к озеру. Водная гладь лежала неподвижная, как расплавленное серебро. Тишина была такой плотной, что Лина слышала собственное дыхание. Регулус молчал. Смотрел на воду. Потом перевёл взгляд на неё — и замер. — Ты о чём-то хотел поговорить? — спросила она тихо. Ветер шевельнул его волосы. Она вдруг остро осознала: сколько раз в своей первой жизни она видела его таким и не останавливала мгновение? Не запоминала, как свет ложится на его скулы, как он щурится от солнца. Бесконечности не было. Было два года разлуки, письмо, которое я прочитала слишком поздно, и часы, остановившиеся навсегда. Он шагнул ближе. — Лина. Его голос был тихим. Серьёзным. Таким, каким он говорил, только когда боялся. Она подняла глаза. Его пальцы потянулись к её лицу, осторожно поправили прядку, выбившуюся из-за уха. Задержались у виска. Уголки его губ дрогнули — не насмешливо, а робко, почти мальчишески. — Ты мне нравишься, — прошептал он. — Вот и всё, что я хотел сказать. Мир сузился до его зрачков, расширенных и темных. До его дыхания, смешавшегося с её дыханием. Подожди. Не так быстро. Я должна быть уверена. Я должна знать, что это — не очередная реальность, которая рассыплется у меня в руках. — Подожди. — Она отстранилась на миллиметр, не в силах разорвать зрительный контакт. — Давай проясним ситуацию. «Нравится» — это можно по-разному понять. А я, знаешь, могу надумать себе чего-нибудь… не того. Он выдохнул — коротко, облегчённо, будто боялся совсем другого ответа. — Ты всё правильно поняла. Его руки легли ей на плечи, притягивая ближе. Он обнял её — не порывисто, а медленно, осторожно, будто она была из хрупкого стекла. — Знаешь, — его голос звучал приглушённо, — когда месяц назад ты прибежала ко мне утром и разрыдалась в коридоре… я тогда наконец решился. Думал: если она сейчас уйдёт, а я так ничего и не скажу — я себе этого не прощу. — Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. — Если бы ты не пришла тогда, мы бы сейчас здесь не стояли. Время течёт иначе. Я опаздываю к собственной жизни. Но я здесь. Я успела. — Ты мне тоже нравишься, — сказала она. Он улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой стоило прожить все эти неправильные жизни. Значит, я изменила ход событий. Время здесь течёт иначе. Для меня прошло несколько часов с момента моего первого прыжка. Для него — месяц. Я опаздываю к собственной жизни, но я всё ещё могу её прожить. Она сжала край его мантии, впитывая этот момент, запоминая каждую клеточку. Зная, что в любой момент белый свет может вырвать её отсюда. Пожалуйста, часы. Дай мне остаться. Хотя бы ненадолго. Они пошли обратно к замку, медленно, не разнимая рук. И когда уже показались ворота, Регулус вдруг остановился. — И кстати, — он закатал левый рукав мантии. — Я послушался тебя. Лина перестала дышать. Его предплечье было чистым. Гладкая бледная кожа, голубые вены, тонкие светлые волоски. Ни следа Тёмной метки. Только старый шрам от ожога зельем, который он получил на третьем курсе. Я помню этот шрам. Я держала его руку под холодной водой, пока мадам Помфри бежала за противоядием. Он сказал тогда: «Ничего страшного, зато теперь у меня будет напоминание о тебе». Я думала, он шутит. — Мне предлагали вступить, — сказал Регулус, глядя на свою пустую руку. — Если честно… это была моя давняя мечта. С детства. Я думал, это единственный путь быть… достойным. Сильным. — Он поднял глаза на неё. — Но я отказался. У Лины перехватило горло. Она протянула руку и осторожно коснулась его запястья. Кожа была тёплой. Живой. Чистой. Я сделала это. Я спасла его. В этой реальности — спасла. — Думаю, вступлю в Орден Феникса, — сказал Регулус, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на надежду. — Представляешь, как у Сириуса крышу снесёт? Она хотела ответить. Хотела рассмеяться, обнять его, сказать, как она гордится им. Хотела остаться здесь навсегда. Вместо этого её накрыл белый свет. Нет. Только не сейчас. Я не готова. Я только что нашла тебя. Я только что коснулась твоей руки и почувствовала, что ты — настоящий. Дай мне ещё минуту. Один вдох. Один взгляд… Свет был безжалостен. Она открыла глаза и увидела потолок спальни в поместье Блэков. Не тот потолок — не мрачный, прокуренный, с тёмными балками. Этот был свежевыбеленным, с лепниной по углам, и солнечные зайчики плясали на нём. Неужели… получилось? Я вернулась не в смерть? Я вернулась к нему? Лина села на кровати, оглядывая комнату. Это была спальня в поместье Блэков — но переделанная, прирученная, очеловеченная. На стене висела карта звёздного неба. На стуле — её мантия, брошенная небрежно. На прикроватном столике — её расческа рядом с его запонками. Две чашки с недопитым чаем. Две чашки. Мы здесь живём. Вместе. На её безымянном пальце блестело тонкое золотое кольцо. Обручальное. Мы женаты. В этой реальности мы женаты. Он жив. Он чистый. Он со мной. — Ли, ты уже проснулась? Она обернулась. Регулус стоял в дверях, прислонившись к косяку. Уставший — тёмные круги под глазами, волосы взлохмачены. Но он улыбался. Это ты. Это мы. Это та жизнь, которую я украла у смерти. Он подошёл к кровати, наклонился и привычно поцеловал её в губы. — Доброе утро, — пробормотал он в щёку. — Извини, я вчера вернулся заполночь. Джеймс опять учудил — пришлось разбираться с боггартом, который он притащил в штаб. И как этот идиот вообще до сих пор жив? Джеймс. Штаб. Орден Феникса. Он вступил в Орден. Он жив. — У нас вчера был завал, — продолжал Регулус, стаскивая мантию. — Больше не буду помогать этому чудаку. Вот возьмёшь ночную смену — и обязательно что-нибудь случится. Она молчала. Смотрела на его руки — без метки. На его лицо — без вечной настороженности. На его плечи — расслабленные. В моей первой жизни он был мёртв семнадцать лет. Во второй — ровно год. А здесь — здесь он просто устал после ночной смены и ворчит на Джеймса Поттера. Здесь он жив. Здесь он мой. — Реджи, — позвала она, и голос дрогнул. Он обернулся, мгновенно насторожившись. — Что? Что случилось? Ты плачешь? Она и не заметила, когда потекли слезы. — Нет. — Она улыбнулась сквозь них. — Всё хорошо. Просто… очень хорошо. Слишком хорошо. Так не бывает. Лина поймала себя на мысли, что оглядывается по сторонам, будто ищет подвох. В прошлых реальностях счастье всегда было прелюдией к удару. Она заставила себя выдохнуть. Может, в этот раз всё иначе? Он не стал переспрашивать. Просто сел на край кровати и притянул её к себе. Его пальцы переплелись с её пальцами, коснулись кольца, погладили костяшки. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, почти в волосы. — Знаю, что редко говорю. Но это не потому, что я… просто иногда слов нет. Ты понимаешь? Я понимаю. Я читала твоё письмо, где ты написал «я любил тебя и буду любить», и не могла ответить тебе. Ты был мёртв, а я держала в руках холодные часы и молчала. — Я понимаю, — прошептала она. В гостиной что-то упало. Регулус замер. Его пальцы на её руке сжались — предупреждающе, почти болезненно. — Ты тоже это слышала? — спросил он одними губами. Она кивнула. Нет. Только не сейчас. Только не здесь. Только не после того, как я наконец нашла тебя. Он поднялся, бесшумно ступая по ковру. Лина скользнула следом. Палочка. Где моя палочка? На туалетном столике — расчёска, часы, заколки. Часы. Те самые, что она подарила ему на семнадцатилетие. Стрелки замерли на 4:17. Время его смерти. В первой жизни. Здесь, сейчас — это просто часы. — Не выходи, — шепнул Регулус у двери. Вместо ответа она шагнула за ним. В гостиной никого не было. Солнце заливало комнату, на столе остывал завтрак. Всё выглядело мирно. А потом боль взорвалась под ребрами. Лина не успела даже вскрикнуть — просто сложилась пополам. Регулус рванул к ней, но невидимая сила отшвырнула его к стене. — Братец. Беллатриса выступила из тени, поигрывая палочкой. — Ты так отчаянно запирал наших людей в Азкабан, — промурлыкала она. — Чем жутко взбесил меня. Лина стояла на коленях, вцепившись в ковёр. Боль пульсировала. — Убей меня, — голос Регулуса был хриплым, но твёрдым. — Оставь её в покое. — О, какие нежности. Беллатриса приблизилась к Лине. — Какое же заклятие подобрать для такого красивого личика? Может, Трансмогрифианскую пытку? Мир схлопнулся в точку абсолютной боли. В учебниках это было просто словом. «Непростительное заклятие, вызывающее невыносимые страдания». Невыносимые. Смешное слово. — Сколько у меня времени? — спросила Лина. — Минут пять, не больше. Пять минут. Это хорошо. Я не хочу мучиться дольше. — Спасибо, — прошептала она. Беллатриса нахмурилась. Ей не понравился такой ответ. — Авада Кедавра. Зелёная вспышка осветила комнату. Лина уже знала этот свет. Знала, что он означает. Регулус дёрнулся. Его пальцы, тянущиеся к ней, разжались. И он упал. Прямо рядом. Так близко, что она могла коснуться его руки. Она потянулась. Нащупала его пальцы. Они были ещё тёплыми. Нет. Только не снова. Пожалуйста, только не снова. Реджи. Ты всё-таки умер. Снова. В этой жизни я думала, что спасла тебя. Но ты умер. Пытаясь меня защитить. Прости меня. Она закрыла глаза. Где-то глубоко внутри, под слоями боли и агонии, она услышала звук. Тонкий, металлический, настойчивый. Тик. Часы. Я слышу тебя. Тик. Я знаю, ты дашь мне ещё один шанс. Тик. Пожалуйста. Белый свет накрыл её — стирая боль, комнату, лицо Беллатрисы. Осталось только тиканье часов. Отсчитывающих следующий шаг.