Наследница Чёрной Звезды

      Весь оставшийся день до самого вечера девочка была в глубокой задумчивости. Ей требовалось время, чтобы переварить огромное количество новой информации, которая полностью изменила её жизнь. Она получила ответы на многие вопросы, касающиеся её самой и их семьи.       Она сидела на своей кровати и, глядя в окно, пыталась увидеть что-то вдали, но сама не понимала, что именно. Небо постепенно темнело, и на нём стали появляться первые звёзды. Девочка всегда любила смотреть на них и читать о них, и всё из-за своего необычного имени. Альриша — одна из самых ярких звёзд созвездия Рыб, но непростая звезда, а двойная. Ей всегда очень нравилось хвастаться этим фактом, ведь мало у кого-то было столь замысловатое имя. В глубине души она верила, что является связью между своими родителями.       Иша взглянула на настенные часы, было уже время ужина. Ей не хотелось спускаться, но обижать маму также не было желания. Она не злилась на неё, старалась понять.       Она встала с кровати и уже потянулась к дверной ручке, как вдруг её внимание привлёк чемодан с вещами отца. Гвен принесла его с собой, считая, что так девочка сможет лучше узнать своего отца.       Немного подумав, Иша села на ковёр и подтянула чемодан к себе. Замки щёлкнули. Она осмотрела содержимое: там было много разных мелочей. Но её взгляд сразу остановился на стопке фотографий, аккуратно перевязанных атласной лентой. Их было достаточно для небольшого альбома.       Не развязывая стопку, она для начала вытянула одно фото. С него на неё смотрела влюблённая пара: её мама, моложе на десяток лет, с более длинными волосами и в нежном летнем платье, модном для того времени. Она явно привстала на носочки и, схватив юношу рядом за руку, целовала его в щёку. Юноша — её отец — с довольной улыбкой щурился, нежно накрывая ладони девушки на своей руке свободной рукой. Его волосы были по плечи, вьющиеся, из-за чего торчали в разные стороны. По внешнему виду он был тем самым крутым парнем, за которым бегали девушки. Иша впервые видела его. Она лишь пару раз спрашивала у мамы, почему у них нет фотографий отца, но внятного ответа не получала.       Отложив в сторону стопку фотографий, она извлекла карманные часы на цепочку. На первый взгляд они казались в идеальном состоянии. Покрутив их в руках, она обратила внимание на крышку, украшенную небольшими выемками, напоминающими звёзды. Эти выемки располагались в хаотичном порядке, не образуя какого-либо определённого рисунка.       Открыв часы, она с удивлением обнаружила, что они идут. На внутренней стороне крышки она заметила гравировку: «Дорогому Бродяге от его Мародёров — не упускай время». — Бродяга? Это прозвище? — произнесла Альриша, с улыбкой положив часы рядом с собой. Затем она достала небольшую шкатулку, и в ней что-то мелодично звякнуло.       Иша с любопытством открыла её и обнаружила множество украшений: металлические кольца, подвески, браслеты и пару серёжек. — Ух ты! — воскликнула она, с восхищением разглядывая их, не решаясь взять в руки.       В этот момент она услышала стук и обернулась: в дверном проёме стояла мама. Присев рядом с дочерью, она с слабой, едва уловимой улыбкой начала искать что-то в чемодане. Её движения были осторожными, будто она боялась потревожить прошлое. — Сейчас я найду… А вот она! — Гвен протянула дочери маленькую коробочку. Принимая её, Иша заметила кольцо на пальце матери. Оно было золотое и с аккуратным круглым бриллиантом. — Ммм, это помолвочное… я его не носила, чтобы люди не задавали вопросов… — она замолчала, покрутив кольцо, и её взгляд стал далёким, но в нём не было прежней безмятежной грусти — лишь глубокая, затаённая боль. — Сириус сделал предложение весной восемьдесят первого, когда война была в самом разгаре. Это был не самый разумный поступок с точки зрения безопасности, но самый искренний — с точки зрения сердца. Мы никому не сказали, даже близким друзьям. Ты была нашим главным секретом и главной причиной для надежды.       Весна восемьдесят первого… — мысленно прикинула Альриша. Значит, мне было уже полтора года. Они скрывали меня всё это время.       Гвен вздохнула и продолжила, глядя на коробочку в руках дочери: — А эти серьги он купил тем же летом, в августе. Принёс домой, сияющий, и сказал: «Это для нашей звёздочки. Я подарю их ей, когда всё это кончится. В день нашей с тобой первой, по-настоящему мирной прогулки в парке. Пусть они сверкают на солнце, а не прячутся в тени».       Она замолчала, её голос дрогнул, и она на мгновение отвела глаза, будто собираясь с силами. Когда она снова заговорила, в её тоне смешались нежность и горькая ирония. — Он так верил, что война скоро закончится… что у вас будет это обычное, счастливое детство. Но «мирный день» так и не наступил. Через два месяца погибли Поттеры, а его… его забрали. Серьги так и пролежали в шкатулке все эти годы. Как обещание, которое он не смог сдержать. Как и все остальные обещания.       Пятнадцатое сентября, — мелькнуло в голове у Альриши, пока она слушала мать. Значит, в этом году у меня будет день рождения в Хогвартсе. И эти серьги, купленные с такой надеждой, теперь попадут ко мне уже после того, как мир узнал о Сириусе Блэке как об убийце и предателе. Как будто всё перевернулось с ног на голову.       Иша открыла коробочку. В ней оказались серьги-гвоздики с пятиконечной звездой и колье с подвеской. Украшения были из серебра, вставки — из хрусталя. Иша заворожённо посмотрела на них и тихо сказала: — Они будто с неба упали... — Это точно, — кивнула Гвен, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, тут же погасшее под пеплом усталости. — Теперь они наконец-то твои. Ты — та самая звёздочка, для которой они были предназначены. И хотя солнце того августа уже не светит, они всё равно должны сверкать.       Её голос снова стал мягким, но в этой мягкости чувствовалась огромная тяжесть. Она погладила дочь по светлым волосам. — Он так ждал тебя. Переживал, как он, такой неуёмный, сможет быть отцом. А когда ты родилась пятнадцатого сентября семьдесят девятого, на две недели раньше срока — прямо как он, нетерпеливая, — он просто не мог нарадоваться. Говорил, ты — самое яркое, что случилось с ним за все эти тяжёлые годы войны. — Что? Правда? — Прикрыв коробочку, она продолжила держать её в руках и удивлённо посмотрела на мать. — Но они такие красивые и, наверняка, дорогие… — Да, это твои вещи. — Женщина достала из чемодана чёрную кожаную куртку. Она выглядела слегка помятой, но была в хорошем состоянии. Её пальцы осторожно, почти благоговейно коснулись материала. Взгляд её затуманился, но не только печалью — в нём была и тревога, словно эта вещь хранила не только память, но и какую-то угрозу. — Он очень бережно относился к ней, редко оставлял где-то просто так.       Девочка посмотрела на мать с волнением. Она видела, что та погрузилась в воспоминания, но теперь Иша понимала, что это были не просто сладкие грёзы — это было минное поле из любви, потерь и страха. В комнате повисло напряжённое молчание. — Я хотела поговорить с тобой о том, что сказала мадам Макгонагалл. О том, что произошло… — Гвен положила куртку на колени и попыталась мягко улыбнуться дочери, но улыбка вышла усталой. Альриша внимательно посмотрела на мать, давая понять, что готова слушать. — Мы не были знакомы, — начала Гвен, и в её голосе зазвучала привычная, затверженная за годы осторожность. — Твой отец был уверен, что в войну тайна — лучшая броня. Он построил вокруг нас стену молчания. Хотя однажды, уже после твоего рождения, он признался мне, что не выдержал и открылся только Джеймсу. Сказал: «Если нельзя сказать брату, то кому тогда можно?» Джеймс поклялся хранить наш секрет как свой. Сириус так мечтал о том дне, когда сможет наконец познакомить нас всех при свете дня, без страха… — 31 октября 1981 года, ночью, Сириус вернулся домой. Он был взъерошенным и потерянным. Я проснулась и вышла в гостиную. Тогда я впервые увидела его плачущим. Он искал что-то в ящиках стола и повторял: «Эта крыса, чёртов Хвост нас предал», «Как ему хватило духу», «Какой я болван, что переубедил их». — Её голос дрожал, но теперь это была не только дрожь от горя, но и от накопленного за двенадцать лет страха и непонимания. — Я пыталась поговорить с ним, но он был слишком взволнован и зол. Вдруг он будто успокоился и на мгновение посмотрел на меня, прежде чем обнять. В том объятии была и любовь, и отчаяние, и прощание. Я поняла это только потом.       Гвен замолчала, её взгляд упал на окно, за которым сгущались сумерки. Она вздрогнула от далёкого звука проезжающей машины, потом с силой выдохнула, возвращаясь в комнату.       Альриша попыталась представить эту сцену: ночь, состояние отца. Подумав немного, она высказала свои мысли: — Мадам Макгонагалл говорила, что был кто-то, кто знал о заклинании… — девочка запнулась, пытаясь правильно произнести название. — «Фиделиус»… Думаешь, он что-то сделал? — Да, но он мне ничего не рассказал в ту ночь, поэтому я не могу быть уверена. — Гвен посмотрела дочери прямо в глаза, и в её взгляде горела не слепая вера, а упрямая, выстраданная убеждённость. — Но я верю, что Сириус никогда бы не предал своего друга, думаю, даже ради нас. Он бы придумал другой выход. Тот человек, которого я любила… он на такое не был способен. Всё, что случилось потом… — она отвернулась, — всё, что о нём говорят… Я не знаю. Я просто не знаю.       После Альриша и Гвен продолжили разбирать чемодан. Но это длилось недолго. Каждая вещь, каждое воспоминание теперь были отягощены двойным грузом — светом прошлого и мраком настоящего. И тишина между ними была наполнена невысказанным вопросом: а что, если правда окажется где-то посередине?