Уродливый король

      Спустя столетия.       В длинной галерее, где с потолка свисали тяжелые бархатные знамена, пахло воском и деревом, король Харальд стоял перед стеной, сплошь увешанной портретами его предков. Его королевское одеяние, тёмно-красный камзол из затканной золотом парчи, отороченный безупречной белизной горностая, сидело безупречно, подчёркивая широкие плечи и осанку. Темные волосы, поседевшие у висков, были убраны с тщательностью, не терпящей небрежности, а нос с характерной горбинкой был слегка вздернут, придавая лицу выражение сдержанного высокомерия. Он был высок и коренастен.       Рядом, отступив на почтительный и выверенный шаг, замер слуга в простом, но безукоризненно опрятном кафтане. Рядом с королем слуга казался карликом: он был на две головы ниже и в три раза шире.       Всё внимание Харальда было приковано к стене. Он медленно провел ладонью по резным рамам, его пальцы скользнули по слоям пыли, осевшей на изображениях темноволосых мужчин с суровыми лицами.       — Ты знаешь, сколько поколений моих предков умирало в бессильной ярости? — его голос, низкий и торжественный, раскатился под сводами. — Каждый раз, когда рождался очередной черноволосый выродок. Я чувствовую, как проклятие сжимает нам глотки! Но сегодня... сегодня я разорву эту петлю!       — Д-да, мой король, — слуга сглотнул, не поднимая глаз.       Харальд повернулся к галерее, его голос нарастал, наполняясь лихорадочной энергией.       — Я нашел её! Беловолосую, как утренний снег, чистую, как первый свет! И сегодня... сегодня наконец родится наследник со светлой головой! И по пророчеству именно мой сын станет великим правителем! Отец... — король на мгновение запнулся, его взгляд устремился к портрету воина в доспехах. — Мой отец будет гордиться мной на небесах! Все... все наконец идеально.       — Да-да, как изволите, ваше величество... — пробормотал слуга, снова склоняясь в поклоне.       Король резко обернулся к нему.       — Ты сомневаешься?       Слуга замер, будто врос в каменный пол. Затем его тело согнулось в серии судорожных, подобострастных поклонов.       — Н-нет, мой король! Ни в коем случае! Ни капли!       Харальд коротко хмыкнул, повернулся обратно к стене и снова провел рукой по портретам. На этот раз его жест был властным, почти триумфальным.       Вдруг, из-за угла темного коридора осторожно выглянула служанка Агафья. Добежав сюда сломя голову, она пыталась теперь отдышаться, но радостное возбуждение все еще горело у нее на лице. Щеки пылали от быстрого бега, из-под простого чепца выбились русые пряди волос. Увидев короля, она расплылась в широкой, счастливой улыбке.       — Мой король! Королева Эйра... родила первенца!       Король Харальд резко обернулся. Его лицо озарила не улыбка, а торжествующая ухмылка, растянувшая губы. Он с силой поправил камзол, отчего горностаевая опушка вздыбилась, и с напускным достоинством шагнул вперед. Каждый его шаг отдавался глухим стуком по каменным плитам и сопровождался отрывистым ковылянием, левая нога заметно хромала, выбиваясь из ритма торжественного шествия.       Достигнув двери в покои, король Харальд широко её распахнул. Воздух был пах травами, кровью и потом. За тонкой ширмой вырисовывался сгорбленный силуэт королевы Эйры, ее сдавленные стоны были ровны и монотонны. Харальд не удостоил ее ни взглядом, ни словом. Его внимание, словно стрелка компаса, было неотвратимо приковано к колыбели, которую повитуха выкатывала из-за ширмы. В ней, туго запелёнатый в белую простыню, кричал новорожденный.       Король тяжело шагнул к люльке, его лицо было напряжённо. Глубоко вздохнув, он замер на секунду, будто собираясь с духом, а затем дрожащей рукой откинул край простынки. Взгляд упал на редкие, но явно светлые волосики на голове младенца. Сердце короля ёкнуло и замерло. На мгновение в его глазах вспыхнула лихорадочная радость, торжество, граничащее с безумием. Резким движением, почти яростным, он сорвал ткань с лица ребёнка.       И застыл.       То, что открылось его взгляду, было чудовищным. Перед ним лежало перекошенное, уродливое личико. Кривой ротик, неестественно скошенный подбородок, веки, сросшиеся в сплошную складку кожи. Младенец был не просто некрасив, он был обезображен самой природой.       Всё в короле сжалось в один ледяной ком. Лицо исказилось гримасой не то ужаса, не то глубочайшего оскорбления. Он резко отдернул руки от люльки, будто обжегшись о саму реальность этого уродства, и, скривившись, повернулся к Агафье, стоявшей в оцепенении.       — Это что?! — резко крикнул он.       Агафья беспомощно открыла рот, желая сказать что-то, но понятия не имела, что можно выдать в такой ситуации. В этот момент из-за ширмы бесшумно выкатилась вторая люлька. Служанка замерла, вцепившись в край фартука. Харальд медленно подошел, его взгляд был тяжелым. Он не стал срывать ткань, лишь кончиками пальцев, со странной осторожностью, откинул край простынки. В люльке лежал обычный, спокойный младенец.       Его головка была покрыта темным, еще влажным пушком.       Король смотрел на второго младенца с каменным лицом, затем резко развернулся к Агафье, встав так близко, что она инстинктивно отпрянула.       — Запомни, — его голос был низким от сдержанной ярости, — сегодня родился только один принц. И если кто-то узнает иначе, я сделаю так, что даже память о тебе исчезнет. Теперь убери это… создание с моих глаз.       Агафья, вся дрожа, попыталась возразить, ее голос сорвался на шепот:       — Ваше высочество... простите... что мне с ним делать?       — Да что угодно! — его крик эхом отозвался под сводами.       Он резко развернулся и вышел из покоев, не оглядываясь, тяжело ступая своей больной ногой.       За ширмой королева Эйра, бледная как полотно, лежала без сил. Тихие слезы катились по ее вискам, впитываясь в подушку. Повитуха бережно положила ей на руки второго младенца, того, что с темным пушком на голове. Агафья медленно подошла к первой колыбели. Она осторожно, почти невесомо, провела пальцем по неровностям кожи на личике малыша. Служанка тяжело вздохнула, но в уголках ее глаз собрались лучики тепла, а губы дрогнули, слабо приподнявшись в усталой, но безмерно нежной улыбке.       Король Харальд тем временем шел по длинному коридору, его шаги были быстрыми и резкими. Факелы в стенных железных кольцах отбрасывали на его лицо прыгающие тени, но не могли скрыть напряжение в скулах и ярость, пылавшую в глазах. Он свернул в один проход, затем в другой, не замедляя хода, пока не уперся взглядом в массивную дубовую дверь своего кабинета.       Он резко толкнул ту, влетел в кабинет и с силой захлопнул ее за собой, так что тяжелое полотно врезалось в косяк с глухим стуком. Просторное помещение тонуло в полумраке, сквозь высокое окно пробивался лишь тусклый лунный свет. В центре стоял массивный дубовый стол, темное дерево которого казалось черным. Харальд тяжело опустился в кресло за ним. Он рывком выдвинул ящик, извлек оттуда толстый кожаный фолиант в потертом переплете и швырнул его на стол. Рядом, с глухим стуком, поставил хрустальную чернильницу. Схватил гусиное перо и тонкий стержень хрустнул в его сжатой ладони, едва не треснув. Он обмакнул перо, с силой прижал его к желтоватой странице и вывел, вдавливая буквы в бумагу. Одна из строк в личных записях дневника гласила:       «Не позволю, чтобы у власти стоял уродливый король».