Drunken Handshakes and Deals

      Люцифер всегда был гордецом — таким его создали, и изменить это было невозможно. Творец лично вылепил его из звездного вещества и первозданной материи. Однако, в отличие от Создателя, владыка умел усмирять гордыню ради своего потомства. Ради дочери.       С того самого мига, как приглашение сорвалось с его губ, всё свободное время уходило на обустройство башни. Местные интерьеры перекраивались миллионы раз: от мелких штрихов до полной перестановки мебели. Пальцы уже ныли от бесконечных щелчков, материализации, удалений и замен декораций.       Сейчас он находился не в своём привычном поместье, окруженном изяществом, возвышающим его над грешниками и их смертными заботами. Впрочем, былая роскошь всё равно не помогла бы в качестве тактики устрашения. Желанный гость и сам прекрасно знал всю подноготную, да и всему Кольцу Гордыни было известно, что король — лишь номинальная фигура. Вечный свидетель, вынужденный бесконечно созерцать последствия собственных решений для человечества. Его личный ад, если угодно.       Владыка пытался убедить себя, что так даже лучше: куда проще иметь дело с парнем, который не дрожит от страха в его присутствии. Диалог выйдет более естественным и живым. И всё же грызло подсознательное беспокойство от потери контроля над ситуацией. Поэтому последние дни он занимал себя чем только мог. Этот ужин просто не имел права обернуться катастрофой — не сейчас, когда их отношения с Чарли наконец пошли на лад.       Именно поэтому, услышав поздним вечером странный стук, падший серафим помешкал, опасаясь, что кто-то пытается вставить палки в колеса его планам. А приоткрыв дверь и обнаружив на пороге бывшую девушку дочери, он пожалел о содеянном сильнее, чем о решении временно спрятать в коробки всю коллекцию уточек. Гостья выглядела абсолютно раздавленной. От неё буквально веяло такой безысходностью и усталостью, что у короля болезненно сжалось сердце. — Сэр, — негромко произнесла она.       Этого было достаточно. Она ждала приглашения войти. И отказать ей он не смог бы при всём желании — Чарли ведь унаследовала своё отзывчивое сердце не от чужих людей.       Правитель отступил в сторону, молча пропуская визитершу. Переступив порог, та на секунду замерла, оглядывая преобразившуюся гостиную. Знаменитых резиновых уточек почти не осталось — редкое зрелище для этих покоев. Всё вокруг кричало о радикальных переменах, о попытке придать дому более чинный и презентабельный вид.       Вазы из слоновой кости, полные лилий, ровные ряды начищенных портретов королевской семьи на стенах, свежее кружево салфеток и гардин — всё создавало непривычно строгую атмосферу. Бывшей истребительнице этот идеальный порядок показался чуждым; в этой стерильной чистоте она точно не могла найти утешения. — Готовлюсь к одному... довольно важному мероприятию, — небрежно обронил хозяин дома, стараясь обойтись без подробностей. Говорить чистую правду сейчас означало лишь сильнее ранить бедняжку. — Я не помешала? — осторожно спросила Вэгги. Было видно, как она напряглась, боясь оказаться за дверью. — Нет, до встречи ещё есть время.       Король вполне мог уделить ей несколько минут — в конце концов, он чувствовал косвенную вину за то, что когда-то дал ей не самый лучший совет. Вернее, совет-то был неплох, прозвучи он намного раньше, но в нынешних обстоятельствах всё обернулось скверно. Сев на диван, Люцифер терпеливо похлопал по подушке рядом с собой.       Девушка и сама толком не понимала, зачем пришла сюда. Чарли не раз говорила, как её расстраивают любые попытки втянуть отца в общие дела. Однако за последние несколько дней серокожая воительница окончательно потерялась. Оказалось, что ей банально некому излить душу. Энджел Даст и Черри Бомб после последних событий стали неразлейвода, а Хаск присоединялся к ним всякий раз, как выдавалась свободная минута у барной стойки.       Паук бы, конечно, не прогнал её, но глупо было рассчитывать на радушие его взрывоопасной подружки. Ещё глупее — пытаться откровенничать в присутствии той, к кому втайне испытываешь жгучую зависть. Ей физически некому было довериться. Единственным вариантом оставался бывший тесть. Шаг рискованный, но отчаяние брало верх над здравым смыслом. — Вэгги, почему ты здесь? — твёрдо, но без тени грубости спросил монарх.       «Потому что у меня никого нет», — таков был истинный ответ, но озвучить его вслух казалось слишком жалким. — Полагаю, только вы сможете меня понять, — вывела она. — Возможно, — спокойно согласился он.       В этих словах крылась лишь доля истины — та самая, что и раньше заставляла её искать его компании. Оба они были рождены на Небесах. Иные, вечно чужие в этом подземном мире. Но теперь, после внезапного разрыва, эта фраза обрела куда более горький смысл. Когда-то Чарли помогла ей обрести в Аду настоящий дом, но теперь, оставшись в одиночестве, она снова очутилась на враждебной чужбине.       Падший серафим прекрасно понимал это чувство. Его самого когда-то низвергли вместе с Лилит, а теперь он коротал века без любимой супруги. Конечно, масштаб их историй был несопоставим, но сама суть одиночества рождала между ними молчаливое родство. Присев на край дивана, гостья зябко обхватила себя руками. — Что мне делать?       Вопрос звучал расплывчато, ведь она и сама не знала, куда двигаться дальше. Как быть со своей должностью в отеле? Что делать с этой непреходящей, болезненной тягой к бывшей возлюбленной?       Люцифер опасался давать советы. Он прекрасно видел, как сильно гостья тоскует, пусть даже не её руки оставили тот след на теле принцессы. Его девочка менялась, росла, постепенно принимая своё истинное наследие и роль в этом мире. Из застенчивого тепличного ребёнка она превращалась в женщину, готовую лично управлять собственной судьбой. Но несчастной воительнице сейчас определенно не стоило этого слышать. Ей нужно было сосредоточиться совсем на другом. — Ты не думала о том, чтобы уйти? — сорвалось с его губ прежде, чем он успел взвесить последствия.       Ведь именно эта девушка оставалась тем самым механизмом, который поддерживал работу отеля, пока Чарли витала в облаках. Будь его воля, он бы и сам давно покинул Кольцо Гордыни навстречу вечным странствиям между кругами Ада в окружении верных Грехов, нигде не пуская корни.       Она резко вскинула голову: — Оставить отель? Ни за что.       Общему делу нужна была её твердая рука. Чарли нуждалась в ней. — Знаешь, тебя ведь никто не удерживает здесь божественным провидением. Адама больше нет, — Люцифер издал тихий, слегка жутковатый смешок.       И это было чистой правдой. Со смертью первого человека и переходом Лют под новое командование Авеля изгнанница теоретически могла просто запросить перевод или возвращение домой.       Можно преподнести это Сэре и Эмили как способ помочь искуплённым душам адаптироваться на Небесах.       Так всё равно помогала бы отелю, в каком-то смысле продолжая дело Чарли. Но если она решится на этот шаг, их будут разделять целые миры. Как она могла уйти, пока оставался хотя бы призрачный шанс на примирение? Технически они обе были бессмертными, и время для них не имело значения.       Взгляд, которым одарила Люцифера, очевидно, выдал эти мысли: его улыбка стала немного грустной, почти сочувственной. — Я могу просто подождать, — тихо произнесла Вэгги. В её словах не было твёрдой решимости, одно смирение.       Глядя на неё, король испытывал лишь горечь — перед ним стояло живое зеркало. Дочь до мозга костей похожа на свою мать, а эта серокожая воительница, пусть и не родная ему по крови, становилась точным отражением его самого и собственного пути. Вот только у изгнанницы не было ребёнка, которому она могла бы отдать всю свою любовь и заботу, и не было целого королевства, способного послужить отвлечением.       Следующие слова должны были стать актом милосердия, но владыка ощутил лишь пустоту — словно охотник, прерывающий мучения раненого зверя. — Не стоит, — твердо, но мягко произнес он. Худший тон из всех возможных.       Отчаяние подталкивало девушку поспорить, обвинить в лицемерии. Сказать, что за настоящую любовь нужно бороться, что её стоит ждать. Но вина, промелькнувшая в глазах монарха, заставила что-то внутри содрогнуться — что-то, в чем она очень не хотела себе признаваться. Уверенность в его голосе свидетельствовала о чём-то большем, чем обычная житейская мудрость; за ней крылось знание. — Вы ведь что-то знаете, верно? — в словах не было обвинения, лишь констатация очевидных фактов.       Люцифер едва заметно переменился в лице. Жест был настолько мимолетным, что если бы воительница не вглядывалась пристально в каждую черточку его лица, она бы ничего не заметила. Существовала веская причина, почему он не просто предполагал, а точно знал: всё кончено. Пути назад нет, сколько терпения ни прояви. — Мне искренне жаль тебя, правда, — мягко признался правитель. — Но она моя дочь.       Это негласное признание — знание, которое он наотрез отказывался озвучивать — тяжёлым грузом повисло между ними. Граница была проведена, и гостья могла лишь уважать её, даже если эта тайна заживо сжирала. — Мне пора, — воительница поднялась слишком резко, из-за чего к голове подступило лёгкое головокружение. — Я имею в виду, уйти из башни, не из отеля, — поправилась, направляясь к выходу.       Падший серафим смотрел ей вслед, прекрасно понимая её состояние. Она не сдастся. Не отступит, пока не станет слишком поздно, пока не пересечёт точку невозврата. Путь, на котором сам отчаянно спотыкался даже в эту секунду.       Оказавшись в безопасности коридора, Вэгги поспешила к лифту, панически боясь столкнуться с Чарли именно сейчас. Нужно было прийти в себя, съесть что-нибудь или просто глотнуть свежего воздуха. Она с силой ткнула в кнопку этажа и мысленно выругалась, вспомнив, что в такой ранний час на кухне наверняка уже кто-то есть.       Когда металлические створки разъехались, явив взору вестибюль, она осторожно двинулась мимо кухни, чтобы проверить свои опасения. Изнутри доносился негромкий звон посуды и сладкий аромат блинчиков. От этого запаха желудок скрутило дурнотой.       «Сначала воздух, еда потом, когда всё утихнет», — решила изгнанница.       Сосредоточившись на дыхательной гимнастике, она даже не заметила чужого присутствия. — Вагата, ну и как поживают наши дела в последнее время, м-м? — голос, пронизанный радиопомехами, раздался над самым ухом, преследуя по пути к дверям холла.