Молящийся

You wanna spend your chips on these rozy lips,

Trynna get me next to you.

      Алкоголь раскрепощает. Он не заставляет вести себя вульгарно или агрессивно. Вульгарно Хаск итак ведет себя в нужной остановке. Агрессивно он итак ведет себя и в трезвом виде. А вот вспоминать о своих чувствах скотч как раз таки заставляет.       Все, что так долго копилось в душе, душилось разумом, надавило на черепную коробку с новой силой.       Перед бурей — всегда затишье.       Хаск был безмерно счастлив, вернувшись в свое казино.       Кости, покер, блэкджек, автоматы, рулетки, стаканы, бары, сцена, победы, триумфы.       Две единицы, старшая карта, невыпавшая десятка, страйк на «лузерах», не та секция, разбитое стекло, отсутствие денег, потасовки, поражения, падения.       Хаск пришел в казино в ужасном настроении, с некоторым количеством денег, провел там весь день, веселясь и побеждая, но уйдет он в таком же ужасном настроении, с некоторым количеством денег. Уменьшившимся количеством.       Он набухивается в хлам, чтобы убежать от надоевших чувств: сострадания к себе, ощущения ненужности, осознания собственной несвободы, испытывания запретной любви.       — За тебя, красавица!       Хаск поднимает стакан с виски, повернувшись на звук, к сцене. Он хлебнул алкоголь с прикрытыми глазами и, когда девушка мотнула головой и широко улыбнулась, кот закашлялся.       — Энджел?!       Он бы узнал его и без улыбки. Взгляд, который не спрячешь под макияжем. Взгляд, который не поменяешь тушью и накладными ресницами. Взгляд, который не изменишь, надев женское платье и парик с длинными волосами.       Однако золотой зуб только подтвердил догадку, хотя Хаск на секунду очень бы хотел бредить. Нахождение Энджела здесь, в его блядской обители побед и поражений, радости и злости, богатства и нищеты, не добавляло спокойствия. Наоборот — будоражило и выдвигало это ненужное Хаску влечение в авангард, в обход всех самокопаний.       Он завороженно наблюдал за представлением своего друга и не мог отвести глаз от длинного розового парика, нарисованного подводкой сердечка под желтым глазом, пуха на груди, подчеркнутого черным блестящим платьем, бедер, еле прикрытых красным подолом, длинных ног в практически неизменных черных лабутенах. И движений. Плавные, тягучие, вроде и не сексуальные, но такие желанные.       Хаск хотел быть на месте пианиста, который непозволительно спокойно отреагировал на поглаживание по подбородку от Энджела.       Хаск хотел быть на месте пса, которому Энджел вылил на макушку скотч и забрал из открытого рта сигарету.       Хаск хотел быть на месте Трэвиса, которому Энджел затянул галстук, перекрывая итак пропавшее от восхищения дыхание.       Хаск хотел быть на месте грешника, на стол которого сел Энджел и оттолкнул изящной рукой в черной перчатке, заставив его упасть со стула.       Хаск хотел быть на месте кролика, рядом с которым приземлился Энджел и самозабвенно, практически повторив движение до этого, столкнул его назад, перед этим положив руку ему на подбородок и пытавшись приласкать.       Хаск хотел быть на месте птицы, в которую полетела поцелованная манящими розовыми губами фишка, выскочившая прямо из длинных пальцев одним ловким толчком среднего.       Хаск не хотел быть на месте кота с опущенными от восхищения ушами, на которого пристально смотрел Энджел, проплывая через весь зал обратно к сцене, обращая если не всю песню, то хотя бы эти строчки именно ему.

'Cause you can't help needin' to believe in findin' what you seek.

      — Удачи там, мальчики.       Драг-дива скрылась за занавесом, оставив в зале волны восхищения и Хаска. Хаска, который прямо сейчас не смог поймать за хвост идиотские чувства, которые, почувствовав свободу, тут же накрыли всего бывшего оверлорда с головой.

You need someone to hand your chips.

Go all in and abandon ship.

You're jumping for the water, and it's all 100 proof.

      Этот мужчина в вычурном женском образе волнует растравленное нутро законченного лудомана.       Что если поставить все на любовь? Выставить максимальное количество фишек самого большого номинала на надежду отношений? Поднимать ставку, даже не бросив взгляд на руку? Не смотреть на автомат, дергая ручку со всей силы и наугад тянуться за прибылью, уповая на куш?       Хаск делает еще один глоток, наконец осушая стакан.       Уже через несколько минут плеча касается тонкая рука.       — Хэй, лузер. Наконец-то соответствуешь прозвищу?       Хаск собирает всю волю в кулак и резко хватает Энджела за запястье, притягивая к своей спине, отчего Даст, стоящий да и имеющий преимущество в росте, немного неловко прижимается к Хаску.       — Сегодня хочется побыть победителем.       Хаск достает из ниоткуда фишку и подносит ее к лицу Энджела, демонстрируя на ней его инициалы.       — Наконец-то решил признать это?       — Возможно.       Энджел снимает с себя парик и кладет его на стойку. Бармен тактично отошел в свою каморку, чтобы пополнить закончившиеся напитки. Даст ловко подхватывает шляпу Хаска и надевает ее на свою голову, подмигнув.       Уже через секунду цилиндр почти бесшумно падает на пол, прокатываясь по спирали. Розовые уста оставляют след на мокрых от алкоголя губах. Когтистая лапа легла на открытую белую спину. Длинные ноги подошли ближе, практически прижавшись к телу сидящего на барном стуле. Верхняя пара белых рук приобняла коричневые уши, поглаживая их заднюю сторону, нижняя — потянула за красную бабочку. Шершавый язык касается потрескавшихся от помады губ, и они мягко разъединяются, давая зеленый свет.       Хаск молится… Да кому только не молится, чтобы Энджел прекратил, если ему этого не хочется. Иначе пути назад уже не будет.       Поцелуй из слегка импульсивного, неуверенного с обоих сторон и шокирующего перетекает в диалог. Диалог двух сердец, боящихся любить, но так жаждущих настоящей ласки.       Энджел хватается за бока и спину Хаска, как за гребаный спасательный круг, идя ва-банк.       Хаск обнимает Энджела, не слезая со стула, который делает его выше, чтобы не вынимать запутавшихся когтей из слегка взмокшей от парика шевелюры паука, вытаскивая себя за волосы из болота.       — Хаск…       Тяжелый выдох прямо в горячие губы.       — Энджел…       Возвращение воздуха обратно.       Энджел смотрит Хаску прямо в глаза, больше ничего не говоря, но он понимает, что тот предлагает. Хаск быстро слезает с табурета, перенося обе руки сначала на чужие бока, а потом беря ладонь Энджела с свою. Две фигуры плывут по залу к пристенку, за которым будет коридорчик с гримерками.       По пути Энджел успевает прижать Хаска к стене и снова быстро и слишком мокро поцеловаться. Будто не хочет дать забыть, что он может предложить сейчас, завтра, в будущем. И Хаск не видит в этом роли, вычурности, заученности. Есть только всепоглощающая открытость, желание, триумф.       Кот проскальзывает в гримерку первым, давая Энджелу самому закрыть дверь. Дать согласие. Взять контроль. Контроль, которого Энджелу бесконечно не хватает.       Звук сдвинутой щеколды повис между ними одновременно колокольным звоном, выстрелом и криком.       Даст снял с одной руки перчатку и, приблизившись, приласкал Хаска за щеку. Тот послушно наклонил голову, прикрывая глаза. А потом губ снова коснулось дыхание. Оно снова проникло в рот Хаска, стукнулось о зубы неуверенностью, но также быстро, как и появилось, устремилось вниз, в самые легкие, заполняя их бесконечной любовью. Невысказанностью.       У них есть примерно вечность на разговор.       Хаск выдыхает осознание. Что он действительно что-то чувствует. Благодарность. За долгое ожидание. Любовь. К этому поистине ангельскому созданию.       — Хочу тебя.       Иметь рядом с собой.       После нежного чувственного поцелуя в гримерке повисла тишина. Дыхание сбилось, воедино сплелось столько эмоций и чувств, что оно не выдержало. Хаск прижал лоб к чужому и тихо, на грани слышимости, задал один из простых вопросов, который Энджел слишком давно не слышал.       — Можно?       И никто из них не понял, что именно можно. На что Хаск спросил разрешение? Но Энджел кивнул. И в этом кивке — разрешение на все. Действительно на все. На дружбу, на ссору, на примирение, на секс, на любовь, на жестокость, на нежность, на слезы, на улыбки.       Кресло у туалетного столика тихо скрипнуло, как скрипнули только что в унисон два разбитых сердца. Красный подол платья упал на пол. Гримерка, еще несколько часов назад бывшая наполненной запахом пудры и ярким светом ламп, вдруг перестала быть клеткой. В тихом шуме улицы, в отражении их силуэтов в зеркале, обрамленном розовыми лампочками, в пыли, кружащей вальс над полом, родилась новая реальность. Штаны зашуршали, но не для того, чтобы упасть на пол, как подумалось Энджелу — они натянулись на колени Хаска и резко, оглушительно громко стукнулись о пол. Руки не ухватили белые ноги, а почти безвольно повисли, находясь где-то на уровне собственных бедер. Это действие не позора, не подчинения. Это приближение к алтарю. Взгляд Хаска, чистый, открытый, уперся в Энджела снизу вверх, спрашивая, разрешая, умоляя.       Энджел замер.       Старая погнутая неаккуратными руками пластинка подчинения снова легла на граммофон роли. Иголка притворства задребезжала желанием похабной шутки, подначивания, раздвижения ног. Но смогла выдавить лишь привычный вызывающий изгиб накрашенной брови.       Новый обладатель инструмента молча смотрел на надорвавшуюся первую выученную ноту и терпеливо ждал. Не трогал пластинку. Не убирал иголку.       — Хаск… — нота сорвалась. Вырвалась хрипом, выдавая всю свою неуверенность.       И Хаск принял эту неуверенность. Он не ударил граммофон, не сбросил его на пол, не выдернул пластинку и не погнул ее. Он приблизился к инструменту и провел заботливой рукой по треснувшему дереву, поправил на столе, погладил пластинку и чуть надавил на особенно погнутый край.       Он мягко прикоснулся губами к внутренней стороне бедра Энджела, чуть выше колена. Поцелуй. Нежный, почти невинный. Энджел вздрогнул, не ожидавший несоответствия сценария. Это был, пожалуй, единственный сценарий, который он не читал заранее, не хотел импровизировать, а был готов бесконечно подчиняться, принимать, глотать. Подчиняться нежности, принимать ласку, глотать любовь. И несмотря на готовность взять и обратные действия, Энджел вздрогнул. И не отодвинул ногу.       Не сбежал.       Хаск изобретал новый язык. Язык его чувств. Язык тела самого Энджела. Язык отдачи. Язык любви.       Касание губами. «Я здесь». Короткое поглаживание на бедре. «Я не причиню боли». Спокойное и уверенное дыхание. «У нас целая вечность».       Вечность в месте для перепихона. Для жесткого сунул-вынул. Для грязного минета.       Вечность в их личном мире. Для нежного немого разговора. Для поклонения телу. Для искренней осознанной любви.       Энджел дрожал от каждой фразы, от каждого слова, от каждого звука, и эта дрожь была для Хаска молитвой. И он отвечал на нее благоговением.       Диалог тишины, в котором было сказано все.       Шорох ткани, предзнаменовавший начало чего-то неизвестного. Хаск не снял платье, не задрал подол. Он лишь отодвинул в сторону. Дал Энджелу возможность быть в броне, но открыть забрало, чтобы увидеть честность в глазах.       Хаск продолжил. Каждое его движение было вопросом и утверждением одновременно. «Позволишь?» — шептали его пальцы, мягко скользя, почти не касаясь, по коже. «Ты можешь быть собой» — уверяло его ровное и тихое дыхание. «Ты прекрасен» — твердил его взгляд, ни на секунду не отрывавшийся от лица Энджела.       Не было гонки, не было жадности, не было цели добиться какого-то результата. Было… Исследование. Хаск читал карту его тела, открывая каждый изгиб спрятанного под панцирем платья и перчаток линий, каждую реакцию, стирая нежными касаниями память о чужих грубых прикосновениях, маскируемых вожделением и похотью.       Вторая перчатка упала на пол рядом с креслом, и оголенная рука сама посильнее отодвинула подол, запрокинув длинный край на подлокотник. Энджел развел ноги и вызывающе улыбнулся, однако никакого действия со стороны Хаска не последовало. Он молча, не шелохнувшись, сидел на коленях, и смотрел на Энджела.       Тот поежился и отогнал привычную вычурную спесь.       И Хаск снова приблизился. Поглаживание по животу ниже пупка. «Не нужно играть».       Выдох смятения. Улыбка уверенности.       Энджел сам приподнимает бедра и стягивает почти до колен черные стринги. Предпоследний барьер. Хаск опускает взгляд вниз и медленно снимает с паука последнее желание притворяться.       Энджел стыдится своего поднятого эгоизма. Хаск принимает это как выражение доверия.       Все еще слегка мокрые от разговоров без слов губы оставляют отпечаток осторожности на самом конце искренности. Они открываются в молитве и заполняются робостью Энджела.       Тот шумно выдыхает. Это непривычно. Это ново. Это до чертиков приятно. Кому нужен иллюзорный Рай где-то наверху, когда твой собственный Рай прямо сейчас сидит у твоей святыни и принимает тебя как что-то сакральное?

'Cause anyone who finds love in Hell,

Can do anything, baby.

      Хаск полностью доверяет Энджелу, хотя неизвестно, у кого в руках сейчас контроль. Энджел слабо сжимает подлокотники верхней парой рук, а нижними еле касается тыльных сторон ладоней кота. Тот почти невесомо гладит подрагивающие бедра, окончательно отдаваясь процессу.       Энджел с тихим восторгом смотрит вниз, на размеренные и до одури приятные действия Хаска. Шершавый язык скользит по стыду паучка, который совсем не привык к нежности и тому, что он является тем, кому дают, а не у которого забирают.       Забота перехватывает дыхание. Энджел буквально задыхается, когда теплота рта обволакивает его. Бедра все так же мелко подрагивают в такт движениям Хаска. Он еле сдерживается от того, чтобы толкнуться чуть глубже. Хаска хочется больше. Сильнее. Глубже. Чем кого-либо в этом Аду.       Тягучая тишина звучит дыханием через нос. Хаск поднимает взгляд, видя подрагивающую тень черных ресниц на рдеющих щеках, отблеск света на лаковом покрытии ногтей. И встречается с легким недоумением Энджела. Его ноги подрагивают, и Хаск, освободив рот всего на секунду, целует прямо над вожделением. Дает очередное разрешение. Развязывает руки. Когда его губы снова смыкаются на середине, Энджел, все еще немного сомневающийся, осторожно приподнимает бедра над креслом, тут же попадая чувствительностью по чужому небу. Его лодыжек касаются сильные руки, и ноги тут же ведутся, приподнимаются и приземляются на плечи молящегося.       Это просто невозможный вид.       Энджел прикрывает глаза, ресницы цепляются друг за друга: накладные точно сейчас свалятся, и будет совсем несексуально. Некрасиво. Но Хаск, сидящий прямо в его ногах, кажется, любит его любым. При параде перед съемками или в растянутой футболке, в которой паук иногда спускается утром, веселым и задорным или понурым и отчаявшимся. Не любит только одно: фальшь. И Энджел сдается: открывает себя настоящего, прося тут же войти внутрь, принять, остаться и дарить бесконечное тепло.       Хаск старается в такт движениям головы проходиться аккуратными поглаживаниями по длинным ногам, заключенным в ботфорты с тканевой основой вверху. Он не может отвести взгляд из-под ресниц: закусывающий и тут же отпускающий губу Энджел, сведенные к переносице брови, слегка напряженные челюсти.       Натуральность.       Хаск приобнимает бедра возлюбленного и старается притянуть его к себе. Энджел, чуть осмелев, положил руку на макушку кота и сжал пряди рыжих волос между пальцев. Хаск движением головы показал, чего он ждет от своего бога, но тот слабо мотнул головой и снова приподнял бедра в рваном движении, выплевывая наружу очередной слишком чистый и благородный стон. Опустившись на кресло, он снова поджал губы, как бы извиняясь, только вот Хаск медленно моргнул, стараясь убрать пелену вожделения с светящихся желтых глаз, но этим жестом лишь дал Энджелу понять, что контроль — его. И только его.       Весь этот находящийся у самого сокровенного места тела человек. Только его.       Длинные пальцы прошли между боковой шерстью и мягко обхватили Хаска за заднюю часть челюстей. Толчок внутрь. Дрожь в теле. Выход почти на полную. Пьяные от возбуждения губы оставили мокрую дорожку по всей поверхности нежности Энджела и тот, не выдержав этой картины, снова вошел, уже ощутимо глубже.       Хаск втянул воздух носом и максимально расслабил себя. Только бы сблизиться. Окончательно стать чьим-то. Довериться кому-то. Он готов показать столько нового этому новому Богу его сердца, и не только в жизни, но и в постели. Кажется, даже этот простой акт незавершенной любви уже сводил Энджела с ума. Он упивался этим контролем, но не злоупотреблял им: каждый раз давал передышку, аккуратно двигался внутрь, следя за реакцией. Дорожил.       И Хаск от нетерпения взять Энджела всего, сам направил голову вперед. Бог от неожиданности произнес его имя. Замечает. Просит говорить. И Хаск говорит. Он, все еще ведомый руками по бокам, сам показвал свои лимиты. Чтобы он не прощупывал. Чтобы просто отдался чувству. Чувству и желанию.       Слияние.       Все тело дрогнуло, когда нос уперся в тело. Зрительный контакт ни на секунду не разрывался, и Энджел сдался первым: проиграл. Он заскулил и закинул голову, оказываясь не в силах больше видеть это боготворящее его лицо, эти губы, растянутые его влечением, эти глаза, говорящие громче любых слов. Невыносимо. Слишком сексуально и открыто. Но Энджел соврет, если скажет, что ему это не нравится. Он опускает голову, касаясь подбородком взмокшей под шерстью груди, и делает толчок, входя так, чтобы Хаск отстранился, чтобы оттолкнул, чтобы закашлялся. Но Хаск лишь простонал прямо с ним во рту, послушно принимая дар. Его глаза на секунду закатились еще сильнее, и черные веки быстро прикрыли яркие радужки. Энджел не отказал себе в удовольствии подержать Хаска настолько рядом с собой еще пару мгновений, а затем отпустил его голову, передавая эстафету контроля. Тот же, воспользовавшись моментом, полностью снял с себя уверенность Энджела и, быстро утерев подбородок от лишней слюны, заключил поцелуй на самом кончике. Шершавый алый язык прошелся по всей длине и аккуратно приобнял боковую часть вновь накатившего возбуждения Энджела, стараясь обхватить его поперек своими мокрыми губами.       Энджел с бесконечным удовольствием наблюдал за молитвой самого законченного грешника и готов был простить ему все: нерешительность, упреки, сокрытие, раннюю грубость, волнение и недосказанность. Лишь бы его любовь была направлена только на него. Многобожия он не допустит.       Хаск и не искал других Божеств. Он замаливал грехи, как мог, извинялся за нерасторопность, холод и страх. И каждое действие становилось новым словом в исповеди неправильно поступавшего человека.       Энджел аккуратно отодвинул Хаска от себя и, взяв свою вернувшуюся уверенность у основания и поддержав ее искусными пальцами, снова толкнул в душу грешника. И он снова принял. Безоговорочно. Покорно. Полностью.       Закончить можно было бы уже от осознания, что Энджелу натурально поклонялись: оглаживали все тело, стараясь запомнить каждую складку кожи, каждый изгиб, каждое ребро в грудной клетке. Отпечатать в сознании эту благодарность за возможность высказаться.       И быть услышанным.       Рваные ответы Энджела лились патокой в опущенные от удовольствия уши, затмевая все сознание одной мыслью. О нем. Низ живота сводило судорогой, отчего некоторые движения прямо внутрь, к самой грешной черной душе, сбивались с ритма и Хаску приходилось терпеть. Нет.       Наслаждаться.       Пальцы ложатся на вздымающуюся от стонов грудь с началом прелестного розового сердца и аккуратно сжимают, на что прямо из нее вырывается еще один, более громкий, звук. Энджел сбросил длинные ноги с плеч и, наклонившись, положил руку на грешный затылок. Ему хватило всего несколько особенно глубоких толчков, прежде чем он попытался отодвинуть горячо любимое лицо от своей подрагивающей сердцевины похоти, но Хаск сам надавил, не давая отстраниться. Он резко втянул щеки и одновременно с этим сжал белую грудь, подминая под пальцы пушок, достигая самого тела: места, куда Энджел никому не давал разрешения вторгаться.       Предоргазменные спазмы сковали бедра Энджела, и он, довольно несдержанно и громко, простонав имя молящегося, вылился прямо в Хаска. Тот опустил глаза, уперев их в пах; зрачки резко расширились, радужки совсем пропали. Энджел мелко задрожал, понимая, что готов закончить сразу второй раз только от вида упивающегося триумфом Хаска, который, когда весь ответ на молитву полностью вышел из Энджела, постарался сглотнуть. Паук захныкал от ощущения сжатия вокруг себя и заерзал на кресле. Хотелось одновременно и уйти от этого, и упасть в него с головой. Разряженное тело чувствовало любое действие над собой в сотню, если не тысячу раз ярче. Но Хаск сам решил эти метания Энджела и, мягко освободившись, провел сухой ладонью по мокрому удовольствию и уткнулся носом в мягкое бедро, потираясь о него щекой. Дыхание сбивчиво шептало об усталости и таком уровне удовлетворения, которое никому в Аду еще не было известно.       Мурчание и вибрация, передаваемая их контактом, заставила Энджела прервать разговор их легких:       — Хаск... Еще, прошу тебя.