Ирония

Ты не вернешься сюда никогда И, выбирая момент для разбега Ты крикнешь мне запоздалое «да» И позабудешь родимое небо. Я прошепчу бесполезное «стой» И, обливаясь слезами бессилья На том костре, что согрел нас с тобой Оставлю жечь бесполезные крылья.

***

Подписывая заявление на увольнение я будто вновь вдохнула полной грудью. Адские семь месяцев работы наконец закончились. Наконец жизнь больше не крутилась вокруг споров с покупателями, вечно больной спиной, недосыпом и ненавистью к себе. Нет, конечно, это было бесценное время в компании веселых и живых людей, который научили многому, которые видя моё состояние наливали после смены со словами: «давай, а то сдохнешь скоро», которые знали, что такое жизнь и слишком доходчиво объясняли это и мне. Последние заветные пятьдесят с чем то тысяч улетают на карту маме, на наш общий накопительный счет, чтоб через полтора месяца улетать на экзамены. Это была моя личная первая победа. Я не просто сказала родителям: «хочу», а собственноручно доказала, что могу. Не потому, что они отказывались помогать, а потому, что им нужно было доказательство, что я не сломаюсь. И я доказала. До досрочного ЕГЭ оставалось всего полторы недели. Было не страшно, ведь эти баллы ничего не значили для меня. Они не имели значения для поступления, нужно было просто сдать, на минимальный и позорный балл, но сдать.

***

— Арина, а хоть какой то сдвиг будет? Ты уже три месяца пишешь пробники на восемьдесят. — Голос Марии Владимировны усталый, раздраженный, будто она вновь говорит с недалеким ребенком. Опять. — Ты понимаешь вообще, что на экзамене будет минус двадцать минимум, от сегодняшнего результата? Стресс, волнение, и бог знает ещё что. — С той ночи она ни разу больше не похвалила, не поддержала, да даже блять взглядом не дала понять, что гордиться. С той ночи начались только вечные придирки и возмущения… Брошенное в начале года: «не брошу» — наебалово чистой воды. Она ничего не сделала, чтоб помочь в подготовке, даже в этих восьмидесяти баллах не было и единого, который она могла бы присвоить себе. — Ты вообще учишь хоть что нибудь? — Взгляд глаза в глаза, полный… отвращения? Серьезно? — Учу, Мария Владимировна… Просто я не понимаю вообще разделы Речи Посполитой. По датам всё гладко, но если я не понимаю сути, то смысла от зазубривания нет никакого… — Оправдывалась. Опять оправдывалась, борясь со слезами на глазах. — Не заметно, что учишь. — Она развернулась к компьютеру, вернувшись к заполнению очередного отсчета. — На сегодня свободна, смысла нет дальше сидеть. Я злилась? Нет. На неё никогда не давала себе права злиться. Глядя в бланк ответов, где красовались действительно глупые ошибки, я думала, что она действительно права. И от этого становилось ещё хуже. Я ненавидела, когда она видела меня такой глупой. Скидав ручки и книги по подготовке в сумку, несмело побрела к выходу, бросив не оглядываясь потому, что слезы уже текли по щекам: — До свидания.

***

— Она что сказала?! — Крик Тани, кажется, был слышен на весь город. — Арина, она конченая! — Чуть тише, хватая меня за руки. — Только попробуй поверить хоть одному её блядскому слову… Она знала, что я уже, уже успела загнаться, уже успела пореветь, уже поверила в каждое её слово… Горькая затяжка ссадила и так опухшее от аллергии горло, но не курить я не могла. Особенно в такой ситуации. — Тань… Я вообще не понимаю, что и главное зачем она это делает… — Последняя затяжка и бычок летит в урну около скамейки. На улице ещё не тепло, всё ещё в сугробах, но в воздухе пахнет весной и это главное. Прожив столько лет в северных широтах — глупо надеяться, что календарная весна начнется резким потеплением и лужами. Это был слишком длительный и мучительный процесс с вьюгами в марте и затоплением улиц в конце апреля. — Арин, ты думаешь она понимает, что творит? Каждый шаг, будто, не предсказуем даже для неё… Я всё ещё в ахере, что ты была у неё в квартире… Мария Владимировна — главная сука школы, увезла к себе уставшую ученицу… — Будто мысли в слух, Таня пыталась анализировать, пыталась понять, пыталась хоть как-то помочь мне… — Пожалуйста, дура моя, если не дай бог, она поманит, не прыгай к ней в постель… — Она на секунду задумалась, а потом слишком искренне рассмеялась. — Хотя ты и так уже была в её постели. — Боже, Таня! — Я залилась краской, нет, не от холода, а от такого прямого предостережения от подруги. Ведь она знала. Знала, что если Мария Владимировна поманит — я побегу. — Просто… Я нихира не понимаю… Вот я сплю в её одежде, в её квартире, а потом… — Кусаю щеки изнутри, ведь предательские слезы наворачиваются на глаза. — А потом, я главная мразь и полная дура… Ну что я делаю не так? — К губам новая сигарета и огонек зажигалки на секунду освещает лицо в полумраке вечера. — Арин… Ты всё делаешь так, даже больше чем нужно, но понимаешь… — Таня опять подбирала слова, сейчас опять будет удар в самое сердце, которое не пробить простыми словами. — Я правда не понимаю, что ты в ней нашла… Через пару месяцев ты улетаешь в другую страну и начинаешь новую жизнь, зачем это всё? Ты же понимаешь, что между вами не может быть чего то большего, чем унижения и объятия? Она буквально младше твоей мамы на год… — Она осторожно, словно хирург делала надрез, выжидая мою реакцию. — А ещё… Понимаю, что тебе не до этого сейчас, но… — Таня уткнулась лицом мне в плечо. — Я буду скучать… Я понимаю, что мы и так бы разъехались, но разные странны… — Тань, ну ты чего… — Я потерялась. С самого начала года у меня не было времени думать о том, как буду прощаться с самыми важными людьми в жизни неизвестно на сколько. Увидимся ли мы на Новый год? Летом? В следующем году? Или в июне будет наша последняя встреча…? — Я тоже буду невероятно скучать по тебе, но знаешь… хер ты от меня отвяжешься, буду писать постоянно, звонить, слать глупые тик токи… — Дура… — Она смеется, но смех этот горький, с досадой. Таня знает, что наша связь не разрушится несчастными километрами, но жизнь без физического контакта — ещё не известная нам реальность. Последние три года мы просыпались и засыпали с знанием, что встретимся. В школе, на прогулке, придет ко мне на работу, но мы увидимся и обнимемся, а через три месяца, что?

***

«Ну в общем я уже знаю твои результаты) не смотри только» Это какой то педагогический прикол начинать сообщения без приветствия и сразу сбивать с ног? Любимая завуч была как всегда немногословна и слишком спокойна. Я не переживала на результаты ЕГЭ, но всё равно… с русским у меня всегда были огромные проблемы, а если учесть, что я не готовилась вовсе, то страшно представить сколько там. Набрать нужно было выше проходного, но какой же это позор будет получить только необходимые двадцать четыре балла… Впервые я летела так в школу, не от того, что послушалась и действительно не смотрела баллы. Я то сразу залезла, да только на сайте они были скрыты. Именно поэтому бежала как ужаленная, чтоб наконец хоть часть нервозности пропала. — Здравствуйте! — Запыхавшаяся, еле дышащая, залетела в нужный кабинет. — Здравствуй, здравствуй, ну что, садись будешь расписываться за результаты. — Улыбающаяся и довольная завуч стояла с заветными бумажками. — Ну я же сдала? — Измученный голос и трясущиеся руки. — Щас узнаем. — Мастер интриг блин Перед лицом легли пару бумаг, где я расписывалась не глядя, о том, что ознакомлена с результатами, не видя ещё их. Следующие две были с самими балами. Всю трясло, хотелось плакать и смеяться от переполняющих эмоций. Базовая математика — четыре. Всего одного балла не хватило до пятерки, но плевать. Русский — сорок восемь… Не минимальный, не позорный, да не самый высокий, но не совсем ужас. Теперь все эти баллы — прямой билет на настоящие экзамены в другой стране. Эти баллы ключ к моему почти идеальному, всего с тремя четверками, аттестату. Я смогла. Первый этап был пройден.

***

Шум и беготня в аэропорту сбивал с ног. Не известный до этого свежий запах свободы дурманил, заставлял всё время закрывать глаза — лишь бы не заплакать от переполняющих эмоций. Я смогла. Почти десяти часовой перелет и вот, я стою напротив аэропорта в другой стране, за тысячи километров от дома. Рядом мама с коляской, смотрит и не мешает, дает сделать эти первые вдохи и прийти в себя. Она знала, что для меня значит эта поезда, знала как я переживала, знала сколько сил и здоровья вложено в это всё. — Нужно такси найти, пойдем. — Аккуратно подхватывает под руку, словно маленького ребенка. — Ещё и деньги поменять… Господи сколько дел ещё. — Смеется потому, что именно «сколько ещё дел» — смысл всей жизни. С самого детства в меня по крупинкам закладывали, что если боишься — делай, иди туда где страшно и докажи самой себе, что можешь всё. Для всех окружающих было большим удивлением, когда на вопросы о том, как же меня отпустили поступать в другую страну, я непонимающе пожимала плечами. Не потому, что не знала, а потому что не понимала, как можно держать при себе ребенка, особенно после совершеннолетия. Это же до скольки лет нужно сидеть под маминой юбкой, озираясь по сторонам в поисках опасности? Бояться сделать ошибку, которая научит жизни лучше любых советов. — Мам, я тебя люблю… — На глазах слезы. Кажется впервые за всю жизнь при ней. — Арина, ну ты чего… — Подкатив коляску ближе, мама обняла меня, крепко-крепко. — Мы гордимся тобой, всё будет. — Она не говорит «хорошо», ведь это понятие растяжимое и непонятное, но зато она знает, что смогу получить всё, что захочу. До какого то момента я думала, что нуждаюсь в признании от Марии Владимировны, но оказалось вовсе нет. Стоило только оглянуться по сторонам, как увидела бетонный, не пробиваемый фундамент в виде маминой поддержки. Молчаливой, бескорыстной и такой правильной. Без нравоучений и постоянных упреков, а просто как страховка, мол: прыгай, если упадешь — я поймаю!

***

— Таня, ты прикинь как у них экзамены проходят! — Я смеялась в звонке, глядя на усталое лицо подруги. — Вообще не досматривают, спросили только: «телефон или шпоры есть?» и всё! Буквально не металлоискателей, не шмонают, ничего… — Я затянулась ягодным дымом электронки. — Это не ваше ЕГЭ, где с меня чуть штаны за ремень не стянули. Тотальное доверие к людям. — Нихуя, Арин, ты в сказке или врешь мне? — Таня смеялась, устало, но смеялась. Её экзамены выматывали больше моего, если мои прошли на смеси адреналина и эйфории, то её… Её экзамены проходят под невероятным давлением и страхом. Из кожи вон лезет ради каких то балов, здоровье свое губит, плачет и не спит ночами и всё ради единственной цели — медицинский. — Солнце моё, не переживай пожалуйста… Помни о том, что неважно сколько там будет в результате, самое главное, что рядом с тобой мама, которая любит просто так; родственники, которые подержат и помогут; ну и я… хуй знает, что я могу тебе дать, но буду всегда за тебя. При любом раскладе. — Знала, прекрасно знала, как Таня убивается и каждый раз говорила одно и то же. Не из формальности и того, что подруги должны поддерживать, а потому, что искренне любила эту дуру. Со всеми тараканами. Всецело, впрочем как и она меня — Эх, Арин, ты бы знала как я устала… Но спасибо, что говоришь это, думаю раза с сотого я поверю. — Таня нервно кусала губы и смотрела почти мертвыми глазами. — Покажи мелкую, она то уж точно счастливее нас будет… — Ещё пару дней, мы прилетим и будем гулять с ней. Будешь рассказывать всю эту биологическую муть, а то история ей мало зашла. — Переводя камеру на младшую сестру, что игралась с пирамидкой в моменте поняла насколько счастлива. Находясь в другой стране, я звоню самой близкой подруге, рассказываю про экзамены и показываю как мелкая играет в игрушки. Счастье в мелочах, не так ли?

***

«Мы можем встретиться? Вне школы.» Пара слов, в давно затихшем диалоге, с Марией Владимировной и я забываю как дышать. Не метафорично, а физически, каждую мышцу сковывает неподдельный страх и непонимание. Месяц. Почти месяц тотального молчания и за пару недель до моего отъезда она решается написать. Зачем? Просто зачем? Я бы поревела и отпустила бы, да не сразу, да через очень большой промежуток времени, но отпустила бы. А сейчас она берет и зовет меня куда то? «Здравствуйте, да конечно, только у меня денег на кофейни нет…» Честно и без прикрас, я только вернулась с слишком дорогостоящей поездки на экзамены и тратить последние деньги на кофе с женщиной, которая опять не пожелала даже удачи я не хочу. Люблю, но больше не могу так. Я не товар и не игрушка, чтоб она позволяла себе так со мной обращаться. «Подойди к моему дому. Нам нужно поговорить.» К её дому… Поговорить… Что черт возьми она задумала? Она хочет извиниться? Хочет обсудить то, что было между нами три года подряд? Хочет объясниться? Что она блять хочет от меня? «Хорошо, дайте мне пол часа.»

***

Ноги ватные, но способные бежать. Пока она позвала. Пока опять не испугалась. Уже наконец отросшие волосы лезут в лицо, неприятно щекоча щеки и нос. В кожаной куртке душно и жарко, но не важно. Важно то, что я бегу к её дому не потому, что хочу случайно столкнуться, а потому что она сама позвала. Не было даже времени закурить. Пачка сигарет, лежавшая в кармане, билась то о зажигалку, то о бедро, намереваясь всё время выпасть. Десять минут. Я — курильщик со стажем и тот ещё дохлик, добежала за десять минут. Горло зудело, сердце неистово билось о ребра, дыхание полностью сбилось, но я добежала. Упав на лавочку у подъезда, наконец закурила. Мне уже было восемнадцать и разве она скажет мне, что то за запах табака на волосах? Может она как обычно отойдет за сотню метров от меня и даже не почувствует? Первая затяжка, как долгожданный вдох. Руки неистово трясутся, а сердце всё так же бьется о ребра, не от бега, нет, от волнения. Волнения, что охватило каждую клеточку тела. — Не думала, что ты и правда куришь…- Голос, до боли знакомый и слишком любимый, раздался откуда то сбоку. — Мария Владимировна… Я просто… — взъерошенные волосы скрывали всё лицо, а пальцы с сигаретой так и зависли в сантиметре от губ, пока едкий дым заставлял глаза слезиться. — Красиво… Курение это плохо, но ты делаешь это красиво… — Эта интонация. До этого момента я слышала её дважды, когда Мария Владимировна впервые увидела мою тату и на импровизированной фотосессии. Это интонация не сулила ничего хорошего, для людей, что через две с половиной недели расстанутся навсегда. — А можно…? — Она присела рядом, заламывая пальцы. Стоило мне в полном непонимании потянуться в карман за пачкой, как эти же самые руки остановили меня. — Твою… Что. Мать. Вашу. Происходит. Скидывая челку назад, я наконец взглянула в эти карие глаза, в которых тонула столько лет и захлебнулась окончательно. При ярком солнечном свете шоколадные глаза начали отдавать зеленым оттенком, который я раньше не замечала. Делая горькую затяжку, я протягиваю сигарету в её сторону, оставляя место, чтоб она могла перехватить своими пальцами. Мария Владимировна же об этом просила? Я же не псих? Но как бы я не уверяла себя последние три года, что выучила уже вдоль и поперек её поведение, Мария не переставала удивлять. Чуть наклонившись вперед, она захватывает сигарету с моих рук, «случайно» касаясь губами костяшек пальцев и делая крепкую затяжку. Сердце уже не просто бьется о ребра, оно ломает кости, доставляя физическую боль от такого близкого контакта. От неё больше не пахнет ванилью. Вишня-табак. Слишком резкие, слишком сильные, слишком терпкие для такой погоды, но слишком подходящие для такого момента. — Когда у тебя самолет? — Чуть отстранившись, Мария Владимировна перекидывает распущенные волосы на одно плечо, оставляя возле меня открытую шею и ключицы. — Ночью тридцать первого… — Я забыла как дышать. Она позвала, чтоб вести светские беседы? Или откуда это внезапное желание поговорить о чем то отстраненом, когда до этого столько лет только в лоб, только прямо. — Скоро… Слишком скоро… — Всё так же глядя на небо, она на ощупь нашла мою руку, забирая сигарету. — О чем вы хотели поговорить…? — Не выдерживая этой самой извращенной пытки я сдалась. Слишком долго мы ходили «где то около», чтоб продолжать делать вид, что сейчас всё как нужно. — Не здесь, Арин, не здесь. — Выкидывая в урну не докуренную и на половину Мария Владимировна встает, держа меня за руку и ведет в прохладный подъезд.

***

— Ты злишься на меня? — Взгляд глаза в глаза, слишком осознанный, слишком кричащий «мы теперь на равных» — Мария Владимировна, с чего вы взяли… — Я сидела ровно так же, как и в ту ночь, с поджатыми ногами на диване, в аккурат напротив. — Ты злишься, я знаю… — Её тонкие пальцы обвивают стакан с холодной водой, впервые она не прячет взгляд, после каждого слова. Будто, что то поменялось. Будто она, что то уже решила для себя. — И ты имеешь на это право, я поступила с тобой не правильно… — Нервный смешок. — Да только, что мне было делать, когда твоими духами и запахом сигарет у меня пропахла вся постель? М? — Теперь уже я не могла смотреть ей в глаза, слишком стыдно, слишком честно, слишком жарко. — Ты не подумай, дети меня не привлекают, тебе тогда было уже рукой подать до восемнадцати? — Кошачьей походкой, она подходит к широкому дивану и садиться. Не рядом. Напротив. — Я боялась, не понимала, что происходит… — Я… Я не понимаю к чему вы ведете… — Действительно не понимала, чего она конкретно хотела. Чтоб сказала, что не злюсь? Чтоб извинилась за запах духов на постели? Чтобы что? — Арин… Ты же девочка умная… — Очки легли на столешницу, а Мария Владимировна подсела чуть ближе, вырисовывая непонятные узоры на моём голом плече. Пальцы мокрые, чуть холодные от стекла. — Умная и красивая, у меня никогда не было таких старательных учениц. — Голос тихий, манящий, заставляющий гореть всё внутри. — Ты так усердно добивалась моего внимания и вот, оно всё теперь твоё. Только твоё. — Мария Владимировна… Я хотела вздохнуть, хотела сказать что нибудь, хотела, чтоб щеки перестали гореть огнем, но она не дала. Перекинув ногу через моё бедро Мария Владимировна села ко мне на колени, прижимаясь телом как можно ближе. Как жмутся девушки, которые слишком долго ждали, которые слишком устали от одиночества, которые слишком сильно хотят. Джинсы неприятно терлись друг о друга, на каждом вдохе грудь соприкасалась ещё сильнее, а я… Я сгорала изнутри. Сколько представляла как она коснется меня? Сколько представляла первый поцелуй? Сколько жаждала чувствовать вес её тела на себе? — Ты же знаешь, что делать? — Вся уверенность Марии Владимировны пропала в секунду, она сидела на коленях уткнувшись в мою шею, покрывая её невесомыми поцелуями. — Ты же была с девушками. — Не вопрос. Она знала это. Она видела. Тогда, два года назад, из окна кабинета. Я и забыла уже, а она — запомнила. — Знаю. Была. — Руки наконец оторвавшись от обивки дивана легли на её бедра, сжимая и притягивая ещё ближе. — Я устала от этого одиночества, спаси меня… Ариночка, только ты это сможешь… — Шепот, переходящий в нетерпеливый скулеж, где то возле уха, когда губы невесомо касаются слишком чувствительной кожи. Я тряслась. Боялась. Стеснялась и не понимала. Сейчас на моих коленях сидела девушка, что была с мужчинами, а возможно и с девушками тоже и что я могу ей дать? Я — восемнадцати летняя девочка, что всего пару раз занималась сексом и каждый раз слишком не удачно. Почему она выбрала именно меня? Действительно любит? Находит привлекательной? Что черт возьми твориться в голове Марии Владимировны? Что за игру она затеяла за пару недель до моего отъезда… — Ты хочешь этого? — Мария Владимировна, чуть отстраняется, чтоб взглянуть только в глаза. Её зрачки расширены, дыхание на прочь сбито. Впервые, впервые за три года она не берет потому, что хочет, а спрашивает. По честному, без игры, хоть и не уточняет чего конкретно. — Хочу… Уже слишком долго хочу… — Первый поцелуй не в губы, а на шее — туда, где неистово бьется пульс. Сначала это легкое и невесомое касание губ, к горячей коже. Потом, более уверенные с укусами. Она должна запомнить это на всю жизнь. — Мне завтра на работу… не оставь ничего … — Голова чуть откинута назад, давая мне пространство для изучения. — Арина! — Сильный укус пришелся в районе плеча. Руки не смело поднимаются с бедер выше, под майку, касаясь голой спины. Царапая и сжимая. Она просила не оставлять следов там, где могут увидеть, но не слова о том, что их нельзя оставлять вовсе. Губы наконец поднимаются выше по шее, переходя на подбородок и скулы. Дыхание останавливаться вовсе, сейчас я в слишком опасной доступности от её губ, во второй раз. В первый она оставила мажущий и липкий след на моей щеке, а сейчас… Сейчас я сама тянусь к пухлым, чуть подколотым губам. Секунда и мир замирает. Мягкие, с легким привкусом помады, такие нежные и желанные. Первое движение, словно детский поцелуй, не размыкая губ, второе медленное и осторожное, изучающее как можно и как нельзя. Несмело переплетая языки, Мария Владимировна удивленно вздыхает, чувствуя мой прокол. Она целовала меня, и я тонула. А потом — глухой звук удара. Её локоть встретился с столешницей, она дёрнулась, прижимаясь ближе. — Чёрт, — выдохнула она мне в губы и улыбнулась. Впервые за весь вечер — по-настоящему. — Господи, — простонала Мария, утыкаясь лицом мне в плечо. — Я как подросток на заднем сиденье. Пальцы холодные, дрожащие поползли выше, находя застежку от белья. Щелчок и я пытаюсь просунуть руки между нашими телами, касаясь оголенной груди. Ей не должно быть больно и неприятно, ей должно быть хорошо. Надавив на грудную клетку я заставляю Марию Владимировну опереться спиной о столешницу, в которую она вписалась пару минут назад. Одной рукой она впивается мне в плечо, больно царапая, а другой прикрывает рот, лишь бы звучать хоть немного тише. Для неё нет запретов на моем теле, хочет царапать — пусть оставляет красные полосы хоть на всем теле, хочет оставить укус или засос — пусть хоть вся шея и грудь будут красными. Мне было плевать, как объяснять это родителям, сейчас, в эту секунду я отдавала себя полностью. — Можно я сниму? — Голос хриплый, не уверенный. Боюсь спугнуть лишним словом, привести в чувство неудачной фразой. Убирая руку с моего плеча, Мария Владимировна самая тянется к краям майки, снимая вместе с неудобным бельем. Под грудью виднеются полоски от давления и грубой ткани, наверное на спине точно такие же полосы… В ней нет этой юношеской неуверенности, черт возьми, она взрослая женщина, которая точно не в первый раз оголяет своё тело перед другим человеком и от этого становиться еще жарче. Ей тридцать четыре, уже точно не тот возраст, чтоб она как я стеснялась и прикрывалась, боялась каких то изъянов и несовершенств тела. Хотя её тело было абсолютно совершено… — И ты, — Её одежда легла на подлокотник, не полетела на пол в порыве страсти, а просто кучей легла рядом. — Хочу видеть всю тебя и твои рисунки на теле. — С того злополучного майского дня к той тату на руке добавилось ещё семь штук, которые были ювелирно спрятаны от родителей на самых разных частях тела. Какие то на бедрах, какие то на ребрах и груди. Стянув топ, я машинально втянула живот. Мне ещё не тридцать четыре, чтоб переставать переживать за картинку своего тела. Хотела выглядеть идеальной, красивой, сексуальной, без лишней складки и торчащими ребрами. Вещь легла где то сбоку на диване, а руки машинально потянулись прикрыть оголенные участки тела. Слишком стыдно. — Не думай даже. — Перехватив мои руки Мария Владимировна положила их на застежку своих джинс, а сама прижалась ближе, соприкасаясь грудью. — Боже… Я так скучала по ощущению другого человека рядом… — Тихий стон, а бедра на мне, двигались вперед назад, создавая хоть какое то трение. — Я хочу… Пожалуйста… — Мольба, жажда в прикосновениях больше, чем просто поцелуи. Звук расстегивающийся молнии разрушил тишину комнаты, полной только всхлипов и стонов. Поза слишком неудобная, слишком сжатое пространство, слишком мешает стол сзади. Но она сама не повела меня в спальню, почему? Так больше нравится? Адреналин? Нежелание пускать меня в личное пространство? — Сядьте ко мне спиной. — Я не знала могу ли уже перейти на ты, ведь больше не ученица, которая к тому же, только что трогала её грудь или может её наоборот возбуждает это неравенство ролей? Неловко развернувшись, попутно стукнувшись опять, только уже коленом, Мария Владимировна сидела спиной, прижимаясь лопатками к моей груди. Не видя её глаз можно было хоть немного расслабиться и больше не втягивать так сильно живот и не переживать за выражение лица. Стянув до середины бедра джинсы, я наконец аккуратно повела пальцами по животу вниз, до полоски белья. Она ерзала, дрожала, нуждалась в такой необходимой сейчас разрядке, цеплялась руками за мои волосы, жалась ближе. Последние силы ушли, чтобы собрать всю оставшуюся волю в кулак и наконец скользнуть пальцами под промокшее бельё. Было страшно сделать больно, разочаровать или не дать той эйфории, в которой так сильно нуждалась. Мажущее движение вверх-вниз и из груди Марии Владимировны вырвался первый стон, от нетерпения, а руки сильнее оттянули волосы, но было не больно, было как знак, что мои прикосновения — что то долгожданное. Медленный круг пальцами и я слежу за каждой реакцией тела, в поисках как нужно, где больше всего нравится. Ещё один и ещё, пока стон опять не переходит в тихий скулеж. — Правее… — Мария Владимировна была не меньше моего заинтересована в том, чтоб я как можно быстрее нашла самую чувствительную точку. — И выше. — Пальцы словно по навигатору двигаются в нужном направлении, не спеша и не давя слишком сильно. — Да, да, здесь… Медленно, с хирургической точностью я вывожу круги там, куда она направила, не стремясь за секунду довести до предела, не делая резких толчков. Сейчас её желания учитываться, я готова сколько угодно подготавливать её, чтоб всё было лишено простой механики, а дышало чувствами. Это не просто вошел и вышел на две секунды, а длительный процесс доверия и общего удовольствия. — У вас было уже с девушками? — Шепотом, чтоб не напугать, резко прервав молчание, а пальцы не останавливаются ни на секунду, продолжая заставлять тело трястись от нетерпения. — Ещё пол года назад я была уверена, что буду трахаться только с мужчинами… — Могла ли я ещё пару месяцев назад просто представить, что начитанная и образованная преподавательница, которая вела лекции о недопустимости мата и нравственности, сейчас будет сидеть со спущенными джинсами на моих коленях и говорить так честно и откровенно? Нет, конечно, представляла, но чтоб фантазии всё-таки обрели реальный образ… — Войди в меня, Арина… — Ещё рано. — Движения стали чуть более ощутимыми, а пальцы вязли в смазке. Я не хотела сделать ей больно или доставить дискомфорт, не «разогрев», войти так сразу. Может с мужчинами так и принято, но не с девушками. Не со мной. — У меня слишком давно никого не было, я сейчас… — Блеф. Я чувствую её тело, чувствую, что она ещё не на пределе. От податливости Марии Владимировны, от того как она тянет за волосы, откидывает голову мне на плечо, дергается от каждого движения, я наконец обрела хоть каплю уверенности. Да у меня не так много опыта, но зато есть то, что не перебить этим — желание чувствовать и слышать реакцию другого тела. Уже начинала понимать, как нравится, где надавить чуть сильнее, где она не чувствует вообще ничего. — Обворожительна… — Несмело срывается с моих губ, когда я наконец начинаю приходить в себя. Девушка, моя бывшая учительница, в которую я была так долго влюблена сидит сейчас в компрометирующей позе на моих коленях и задыхается при каждом вдохе. Это я сошла с ума или мир вокруг? Рука начала затекать от неудобной позы, но я не имела никакого права сейчас остановиться, особенно, когда наконец тихие вздохи перешли на постоянные стоны, когда её тело жалось ближе, соприкасаясь лопатками с моей грудью и давая возможность второй рукой держать за ребра, переодически касаясь короткими ногтями чувствительных сосков, когда наконец в ногах начала чувствоваться мелкая дрожь. Это была не механика, а скрупулезная, даже ювелирная работа почти на пол часа. — Арина… Быстрее… — Мария Владимировна сдалась, видимо поняла, что мне нужно, что то ей доказать, но не препятствовала. Она просто хотела получить долгожданную разрядку. Скользнув рукой с груди к шее, я чуть повернула её голову, втягивая в сладкий и не спешный поцелуй, что слишком контрастировал с общей обстановкой. Стоны вибрацией отдавались где-то между наших губ, мгновение и всё тело Марии Владимировны забилось в крупной дрожи, а бедра рефлекторно попытались сомкнуться. Мои пальцы продолжили выводить круги, но в губы послышался тихий всхлип и её ногти впились в мою кисть, с такой силой, что останутся полумесяцы. — Хватит… пожалуйста… я уже всё… — Тихо, совсем шепотом, откинувшись на моё плечо. На её лице была усталая, но довольная улыбка.

***

-Арина, хочешь кофе или чай? — Мария Владимировна стояла спиной, но даже так было видно всю её неуверенность. Она только что нарушила миллион правил и собственных табу и понимала, что об этом нужно поговорить. И как обычно оставить на «потом» не получится, ведь совсем скоро мы окажемся в разных странах. — Кофе, без молока, ложка кофе и три сахара. — Я курила на балконе, оперевшись об подоконник и смотрела только на Машу, как она стоит в одном халате у плиты, как напряжены её плечи, как тонкие пальцы сжимают столешницу. Я не понимала, какой вид теперь приобрели наши взаимоотношения, но понимала, что ей двигало не тоже чувство, что и мной. Это была не любовь, которая теперь имела право на существование, а слабость. Обычная минутная слабость. Выкинув бычок на улицу, я села на диван. Туда где всего пятнадцать минут назад эта женщина стонала моё имя и билась в дрожи, а теперь нервозно делает мне кофе. Несмотря на то, что я понимала, что уйду из этой квартиры навсегда — не перестала так же с трепетом смотреть. Я знала, что меня выкинут как поломанную игрушку, но всё ещё знала одно — люблю, до боли всё ещё люблю. — Арина… — Голос дрогнул, а чашка с стуком опустилась на столешницу. — Я… Мы… В общем это всё неправильно… — Мария Владимировна нервно дергала кроя халата, сильнее затягивая зону декольте, где под грудью осталось единственное напоминание о этом дне. — Знаю, можете не подбирать слова. — Глоток горького кофе отрезвлял разум, ведь сердце с каждым словом пропускало последние удары, перед тем как остановиться окончательно. — Только зачем? Объясните мне, зачем? — Я не знаю… Просто ты всегда была слишком рядом, слишком влюбленной, слишком понятной… — Мария Владимировна видимо решила действительно не подбирать слова. Резала без ножа. — Ну блеск. — Кривая улыбка скрылась за чашкой, которую хотелось кинуть в стену. — Я тогда пойду, что бы не быть опять «слишком» и не нервировать тебя. — Слезы были уже где то в районе горла, душили вместе с словами, которыми хотелось высказать ей всё. Я впервые перешла на ты. — Арина, милая… я не это имела ввиду… — Она попыталась ухватить меня за руку, пока я пыталась дрожащими руками снять куртку. — Пожалуйста не говори, что было сегодня… Это разру… — Блять, ты серьёзно? — Я не дала даже договорить, слишком резко развернувшись, от чего Маша оказалась почти прижата к стене коридора. — Ты меня прости конечно за нарушение субординации, но Маша блять, я тебя люблю вообще то! — Слезы текли по щекам, размазывая картинку. — А ты только и переживаешь за свою задницу! Думаешь я сама не понимаю, что нужно молчать? Я настолько тупая для тебя? — Было чертовски больно и обидно одновременно. Она не просто воспользовалась, а ещё и растоптала на месте, не дав в замен даже капли тепла. — Арина… Не разговаривай так со мной. — Виноватый тон сменился на этот до боли знакомый раздраженный. Щенок впервые подал голос. — Ты просто ничего не понимаешь. Уходи. — Мария слишком резко толкнула меня в грудь указывая на входную дверь. — Да пошла ты нахер. Сука, которая мне жизнь сломала. Слишком сильных хлопок массивной дверью, пара лестничных пролетов и я наконец оказываюсь на свежем воздухе, где нет ни ванили, ни вишни-табак, ни карих глаз. Теперь этого нет. И никогда больше не будет.