Ирония

Суета аэропорта наконец не пугала, не вызывала страх, что где-то там в другой стране вновь осталась вся жизнь. Где-то там за тысячи километров, где семья, знакомые улицы, привычная валюта. Теперь все было не так, как всего полгода назад, когда сердце на куски рвало от расставания; когда было только два чемодана и полная неизвестность; когда там — в другой стране осталась та, что заставляла затаив дыхание украдкой смотреть, лишь иногда позволяя приблизиться.

***

Звонок на урок заставляет наконец отвернуться от окна, выходящего на двор школы, где по огромным сугробам прыгали счастливые дети, что уже шли с уроков домой. Маленькие люди беззаботно бегали и возились в снегу несмотря на то, что на улице уже которую неделю стояли твердые минус двадцать пять, не дающие февралю наконец закончиться и отдать власть весне в этих северных широтах. Их свобода завораживала, ведь придя домой главная проблема будет — уроки на завтра, а не круговорот мыслей об экзаменах и решении куда всё же поступать, в колледж или остаться в стенах родной школы. Хотя нет, это был вопрос уйти или еще хоть на два года остаться с той, что заставляет сердце биться сильнее, а колени дрожать. — Арина? — Её голос прозвучал слишком близко, а рука легла на плечо. Я чувствовала этот легкий нажим на выпирающих костях.. Слишком близко, впрочем, как и всегда. Будто со мной границы стирались вовсе, Мария Владимировна выделяла, замечала, относилась «не как ко всем», заставляла почувствовать себя особенной. — Как продвигается блок экономики? Ты же будешь готова к проверочной завтра на консультации. — Не вопрос, она то уж знала, что я точно буду готова. Ей было совсем не важно, что подготовка началась так же внезапно, как и морозы на улице. Совершенно бредовая идея, которая посетила в самом начале января — поменять предмет на экзамен оказалась на удивление легкой в своем исполнении. Подготовка в ускоренном темпе была ничем, по сравнению с мыслю, что Мария Владимировна будет еще ближе. Пускай и со своими унижениями и вечным недовольством, но ближе. — Конечно, вы же сами это знаете… — Получилось слишком жалко и тихо несмотря на то, что я уже давно самостоятельно выучила то, над чем уже битый месяц сидят все остальные. Наверное, за это я и заслужила «место под солнцем», заслужила быть ее любимицей. Если к другим были только придирки и вечное недовольство, то меня изредка хвалила и выделяла, ставила оценки за уроки, когда я отмалчивалась, но не часто. Она держала меня в вечном подвешенном состоянии, но меня это и не сильно беспокоило, ведь колкие замечания меркли на фоне касаний вечно холодных рук. Динамика стандартных отношений учительница-ученица перетекли во, что-то иное, ещё мне не известное, когда я впервые сумела вывести на чувство, отдаленно похожее на ревность. Желание быть замеченной не только на учебе затуманило мозг окончательно, не давая рационально мыслить вовсе. Цирковое представление длинной в два месяца, когда со школы после уроков меня забирала и целовала в щеку бывшая девушка, в аккурат напротив окон кабинета Марии Владимировны, наконец дало свои плоды. Сначала она специально меня задерживала, оправдываясь интересными находками для подготовки, а позже начала намекать, что непозволительно такой юной девушке так себя вести. Она говорила это с легкой усмешкой, глядя куда-то в окно, будто невзначай. Но я чувствовала, я знала, что за этим что-то стоит. Что то, от чего внутри разливалось тепло — она заметила. Ей не всё равно… Сама того, не понимая я затеяла убийственную игру, в первую очередь с самой собой, насилуя чувства, попытками приложить к ране кого-то другого, а точнее другую. — Назовешь социально-экономическую модель России? С ходу, не глядя в конспект? — Марию Владимировну совершенно не волновало, что уже идет урок и что самое страшное и одновременно самое смешное, все взгляды класса прикованы к нам двоим. О том, что я влюблена не знал никто, о том, что я любимица знали все. Она этого и не скрывала, аргументируя своё отношение исключительно поощрением за интерес к ее предметам. Только вот после каждого знака внимания в мою сторону, многие отпускали пошлые шутки и намеки, за какие такие заслуги стала приближенной у такой стервы. Это были просто шутки пубертатных школьников, но в груди всё сжималось. Как они смеют? С последним, конечно, не поспоришь, характер был дранный у нее, только остальные могли отделаться колкостью о не выполненном домашнем задании, а я же жила от одной её улыбки до другой, не понимая почему так больно между ними. Я перебирала в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое действие — что я сделала не так? Почему она снова так холодна? А потом — случайное прикосновение, взгляд, улыбка, и мир снова начинал цвести. Я не понимала, что это цикл. Я просто ждала и надеялась, что за холодом опять будет нечто теплое, а не конец. — Если основные моменты… — Голос дрожал, не от незнания, просто при ней он всегда дрожал, ведь за самую незначительную ошибку — пронзит разочарованный взгляд, что бил не по самомнению, а по чувству значимости. — Адаптивность экономической сферы в условиях санкций с переходом на использование на внутренние ресурсы, стабилизация рынка туда же; социальная поддержка во всех сферах. — Взгляд куда-то в стену, но не в глаза, с ней зрительный контакт я не умела держать дольше секунды и вечно начинала теряться в этих бездонных карих глазах. — Несмотря на общее улучшение, социальное расслоение усилилось. Коэффициент дифференциации по доходам вырос, инфляция скажем так съедает много ресурсов и … Взгляд карих глаз прикован ко мне, не потому, что внимательно слушает, не потому, что вникает в суть слов, а потому, что просто может. Может, стоя спиной к остальному классу, сверлить дыру на открытые ключицы, оценивающе смотреть на острые ногти, совершенно «случайно» касаться моей кисти. Она может рассматривать меня как товар перед покупкой, прикидывая достойное ли это вложение или пустая трата денег. — Достаточно. — Не как приговор, не как разочарование, а как констатацию факта отчеканила она и ушла, вновь забыв о том, что я существую. Не похвалила — неплохо, главное, что прилюдно не застыдила за глупые гипотетические ошибки при классе.

***

— И что это было? Она буквально с нихера тебе мозги делает, а ты молчком! — Подруга Таня лучше всех чувствовала эту несправедливость в мою сторону. — Хер её знает… Может думает, что не подготовлюсь за оставшиеся три с половиной месяца. — Затянувшись украденной у отчима сигаретой я невольно оглянулась на дом, что ограждал школу от местной «курилки», где десятилетиями компаниями стояли и курили школьники. Даже самой близкой подруге я не могла рассказать о моих чувствах к нашей преподавательнице. Всегда приходилось опускать взгляд и нагло врать, о том что достала, о том что несправедлива, о том что слишком зазналась, унимая дрожь в руках и боль сердца, врала потому, что так было безопаснее. Для неё. Я смотрела в сторону, потому что если бы встретилась с Таней глазами — она бы всё поняла. А этого нельзя было допустить, ни при каких обстоятельствах. — Ты и не подготовишься? Угораешь, что ли? Рин, ты ее предмет знаешь лучше, чем она сама, но нет нужно же доебаться до мелочей. Может ты забыла, но у нас в классе ещё четверо её предмет сдают, а там между прочим люди не знают, что такое конфликт… — Ели сдерживая улыбку, Таня сильнее куталась в огромный шарф, пряча нос и щеки. Она хоть и была человеком не курящим, но терпеливо ждала, когда тлеющая бумага в моих руках догорит до конца, чтоб вернуться на дополнительные, каждая на свои, у нее — химия, у меня — общество. — Кстати, а как там с той? По итогу поговорили или … — Или, Тань, я же говорила, что она ужасный человек и иметь хоть что-то общее я больше не хочу. — Получилось слишком по-злому, слишком агрессивно, слишком ядовито. — В этом городе уже не отмоюсь от позора этих отношений, хоть ты не напоминай. — При одном только упоминании о бывшей девушке, что призналась в любви спустя три дня знакомства и ничего кроме отвращения не оставила после себя, перекашивало всё лицо, как от зубной боли. Ошибка, глупая попытка заставить себя очароваться другой вылилась в преследование со стороны её подруг и личного, вечное сталкерство и угрозы избиения, но всё это прекратилось от весомого аргумента, напомнив чьи родители работают в органах. Одно дело то, что мы были две девушки, другое же, что мне вот-вот должно исполниться шестнадцать, а ей уже будет двадцать три. Единственное, что хорошее она смогла сделать для меня — помогла привлечь внимание Марии Владимировны.

***

Первая парта, прям перед ней, ведь по-другому быть не могло. Пока всё то небольшое количество готовящихся рассредоточились по всему классу, у меня не было выбора сесть куда-то подальше. Хотя порой очень хотелось, чтоб не чувствовать запах духов, чтоб не терпеть пристальный взгляд, чтоб вечно «случайно» меня не касались. К тому же это было еще более невыносимо от того, что колени вечно бились о столешницу парты, ведь та в свою очередь была до неудобства низкой. Волновало ли это Марию Владимировну? Едва ли. — Сегодня пишем пробник, Арина и Дарья пишете со второй частью, остальные по возможности. — Взгляд глаза в глаза, с вызовом. Мария понимала, что мне нужна конкуренция, нужен азарт, нужна возможность показать себя. — Вопросы? Вопросов не было, но вот проклятья с последних парт услышала даже я. Порой правда было загадкой такая всеобщая ненависть, ведь влюбленный взгляд ограничивал восприятие мира таким, какой он есть. Всё то, что касалось Марию хоть немного, отключало возможность рационально мыслить и оставалось только щенячьим взглядом смотреть на нее и несмело улыбаться в ответ. Пока Мария проходила между рядов, раздавая материалы, мой взгляд был прикован к ее фигуре. В этом взгляде даже не было и капли интимного подтекста, просто порой было необходимо запомнить каждую деталь, каждое движение, каждый взгляд, чтоб восстанавливать портрет ночами, с самой невероятной точностью. Я понимала, что с каждым днем тону в этой глупой ошибке, но ничего не хотела с этим делать, ведь наконец то появился человек, который видит меня, не как декорацию, а всецело; человек, который заставлял меня дрожать не то, что от прикосновения, а от одного только взгляда; который даже не глядя мог заставить сердце биться в бешеном ритме. Даже было плевать на ее острые комментарии и недовольство, ведь потом всегда шло то самое мелкое удовлетворение тактильного голода. Это произошло не сразу, постепенно, когда шаг за шагом Мария позволяла себе больше и больше, сначала легкое касание к руке, почти невесомое; потом начала поглаживать по длине, до локтя, обязательно следя за каждой эмоцией на моем лице; видимо не встретив ни малейшего сопротивления обрела ещё больше уверенности. И вот уже на ранних консультациях, на которые ходила только я одна, её руки по-свойски порой оказывались на коленях, обтянутых капроном; не нагло, не пугающе, а будто невзначай, словно так и должно быть. Я замирала, боялась дышать, чтобы она не убрала их. Казалось, это и была особая близость, я понимала, что других она точно так не касалась, ведь — они не особенные, они не смотрели с обожанием и неистово бьющимся сердцем. Я же была в свою очередь и рада стараться привлечь её внимание с помощью коротких юбок и крайне недопустимых вырезов. Мы обе влезли в эту игру, не зная правил. Я внушала себе, что она понимает всё, она знает о моих чувствах и самое глупое, что она чувствует тоже самое. Что взрослая женщина, которой вот-вот должно исполнится тридцать два точно так же, как и я ночами засыпая, представляет чужие руки на своем теле, представляет нежные поцелуи, представляет меня — свою шестнадцатилетнюю ученицу.

***

Май. На улице наконец началась настоящая весна. Только пару недель назад наконец улицы очистились от снега и морозный ветер сменился намеком на предстоящее тепло. Почки на деревьях только начали появляться, но еще ни одни не начали распускаться. В северной весне было, что-то по-своему чарующие, нечто, что было как знак «пережили, наконец». Предстоящие экзамены пугали. Пугали до онемения пальцев, до кошмаров по ночам, до дергающегося глаза и таблеток, чтоб уснуть. Страшно было не просто не сдать, страшно было сдать не на максимальный балл. Другого варианта не существовало, не для меня, не для Марии Владимировны. — Девочки, вы издеваетесь? Что за дела?! До экзамена две недели, а вы даже базовых определений не знаете! — Недовольство не на меня, впервые за столько времени. Уже привычная первая парта была теперь занята мной и девочкой с параллельного класса. Двумя умами, что тихо смеялись с очевидных вопросов и общей глупостью всех остальных. Да подло, но, с другой стороны, действительно было смешно слышать уже от почти выпускников вопросы уровня шестого класса. За несколько месяцев мой тотальный страх, сменился чувством превосходства и это только благодаря Марии Владимировне. Она дала мне это почувствовать с другими, но лично, с глазу на глаз, так ни разу не сказала, что гордиться успехами, что я молодец, что она видит все мои усилия в подготовке. Абсолютно ни-че-го. Только пару недель назад я наконец начала понимать зачем это, что она видит всё и гордится, только действительно весомые результаты у меня начали получаться ни от похвалы, а от конкуренции. Я не знала, откуда во мне эта уверенность. Она ни разу не сказала этого вслух. Но я чувствовала. В её взглядах, в том, как Мария Владимировна специально выделяла Дашу, ту самую с параллельного класса, от которой я отставала буквально на два балла, ради того, чтобы я кровь из носу обошла её. Она знала, что я не смирюсь с тем, что кто то, помимо меня может получать столько внимания. Она видела. Иначе зачем это всё? Я чувствовала себя умнее, сильнее, выше. И только иногда, ночами, я ловила себя на мысли: почему она не никогда не скажет это мне прямо? Почему гордость живет только в моей голове, а не в её словах? Но утром я снова садилась за первую парту и забывала все вопросы. — Арина… -Взгляд усталый, голос впервые за всю консультацию такой тихий, но не менее угрожающий, такой что мурашки по коже. — Вы так уверены, что всё напишете? Над чем смеетесь? — Мария Владимировна смотрела только на меня, будто не замечая Дашу, сидящую рядом, вовсе. — Мария Владимировна, я объясняла Дашке политические системы, с помощью шуток. — Я наконец перестала её бояться словно щенок, взгляд глаза в глаза, а на лице широкая улыбка. — Политических, вам не понравится. — На душе почему то было так тепло от этого диалога, от того, что я понимала, что единственная знаю её взгляды и, наверное, от того что я единственная теперь могу с ней так открыто шутить и не бояться. — Задержишься, расскажешь. — Улыбка, не дежурная, не язвительная, а искренняя, такая что сердце пропустило несколько ударов и замерло. Марии Владимировне никогда не нравилось моё отношение к изучению тем, она считала все мои шутки и приколы ребячеством и самым неэффективным способом, но всё изменилось после того, как самый безнадежный пацан с моего класса впервые написал пробник на хилую, но четыре. Всё по тому, что я по сама предложила ему позаниматься и выбрала самую верную авторскую методику. В момент, когда он гордо заявил, что не списал, а готовился со мной, Мария Владимировна впервые посмотрела на меня по другому. Впервые с горящими глазами, возможно это и была настоящая гордость, которой я так усердно добивалась. Внезапно консультация пролетела так быстро и незаметно, возможно она и была короткой от полного разочарования группой девятиклассников. Из окна ярко пробивались лучи солнца, что ещё не совсем грели, но уже ослепляли, намекая, что вот-вот придет долгожданная весна. Я словно мартовский кот улыбалась лучам лежала на парте, вытянув одну руку чуть вперед. Сердце колотилось от ожидания, когда мы вновь останемся вдвоем в тишине класса. По мере появления заметных успехов в учебе этих встреч становилось всё больше и больше, где посидим обсуждая глупые изменения экзаменов; где обсудим школьные сплетни; а пару раз даже получалось забыть о том, в каких социальных ролях мы находимся и обсуждали любимые фильмы и книги. Мария Владимировна, как и я была фанаткой поэзии серебряного века и творчества Булгакова, а вот фильмы Литвиновой ей категорически не нравились и каждый раз я предпринимала попытки доказать, что они гениальные. — Арина, это что? — Витая, где то в своих мыслях совсем не заметила, что мы остались вдвоем и холодные пальцы Марии Владимировны аккуратно коснулись моей татуировки на руке. Она её никогда не видела или может просто не замечала. — Татушка — Я всё ещё лежала на парте и затаив дыхание смотрела как её пальцы выводят контуры аккуратного цветка на моем предплечье. Так осторожно и невесомо, будто практически не касаясь. — Мама сделала подарок на шестнадцать лет… — Красиво… А ещё у тебя есть? — Голос её был тихим, уставшим, но таким мелодичным, что сердце под ребрами делало кульбиты и не хотело восстанавливаться в привычный ритм. Мария сидела сбоку, за соседним стулом, подперев подбородок рукой, а её нога будто невзначай иногда касалась моей под партой. — Мария Владимировна, я хочу поступить в педагогический. — Совершенно не к месту выпалила я, глядя прямо в глаза, в ожидании — Чего? — Её улыбка стала ещё шире. — Арина, ты головой ударилась? Какой пед, ты же будущее отечественной медицины… — Мария всё ещё водила по татуировке, но уже сменила невесомые касания на легкий нажим ногтем. Меня мурашило. — Но если честно, я вижу тебя в этой профессии, только… — Она остановилась выводить контуры рисунка и несильно, но ощутимо сжала мою кисть и опустилась лбом на моё плечо. — Обещай, что придешь работать к нам, такая коллега как ты — мечта. — Совсем шепотом, так интимно и спокойно.

***

Экзамены пролетели незаметно, но тревога с каждым днем всё нарастала и нарастала. Я не знала удалось ли набрать нужные баллы? Удалось доказать Марии Владимировне, что я чего-то стою? Удалось ли обойти всех, чтобы наконец услышать это заветное и желанное: «молодец моя девочка»? Было абсолютно плевать на все остальные предметы, плевать и на этот конкурс в десятый класс, единственное, что имело смысл в последние дни — цифры на портале с результатами по обществознанию. Утро началось не с «доброго утра», не с чашки кофе, не с первой затяжки, а с единственного сообщения от неё. «Арина, результаты пришли.» Одно короткое сообщение, в привычной манере, без приветствия, сухо и отстраненно, но я надеялась, что она тоже волнуется, тоже переживает, тоже ждет заветный максимальный балл. После того майского дня, когда сердце разрывалось от чувств, кажется прошла вечность и меня физически начало ломать без её нежности и близости. Этот момент интимности, когда она показала свою усталость, когда она позволила себе забыть про рамки и просто говорить, словно мы старые знакомые - словно, свинцом был выжжен на сердце и чем дальше время уходило от того дня, тем сильнее болело. Я понимала, что она проявила слабость и дальше будет избегать подобных инцидентов, но понимание не освобождало от груза боли и нужды вернуться в тот день вновь. В день экзамена она даже не подошла, не пожелала удачи, не взглянула и краем глаза. Хотя она знала, она черт возьми знала, что мне страшно до потери сознания и трясущихся рук. Но всё равно не подошла и даже после окончания экзамена не написала и слова. Ей будто было плевать как и что я. И это било сильнее всего в самое сердце, ведь в самый ответственный момент она оставила меня абсолютно одну, без намека на поддержку. Руки трясутся, слезы на глазах, отчего номер паспорта вводится только с третьей попытки, слишком долгая загрузка от перегруженности сайта. Вдох- выдох 37… Слезы потекли сами собой, я смогла, я доказала, я всё-таки, что-то могу. Теперь она заметит меня.