Ирония

Лето пролетело словно один день, оставляя за собой только приятный шлейф тепла, шума моря и запаха лугов. Но самое главное, что это лето подарило шанс остаться в родной школе и одним июльским утром я проснулась не от будильника, а от звонка классной руководительницы. «Арина, солнце моё, ты прошла по конкурсу в десятый класс!» Фраза, которую хотелось набить на лбу, чтоб не забыть никогда. Жизнь подарила мне возможность ещё два года находиться рядом с Марией Владимировной, сама судьба толкала к решению, которое было озвучено ещё тем майским днем.

***

Первое сентября пахло цветами и трауром всех школьников. Праздник знаний был больше похож на похороны летних воспоминаний и самых ярких впечатлений о недалеком прошлом. О прошлом в котором не было уроков, ранних подъемов и домашних заданий. С каждым шагом сердце отбивало глухие удары, будто предчувствовало нечто ужасное и в то же время нечто самое яркое и долгожданное. Родные стены выстелили привычным шумом, беготнёй детей и классных руководителей, что стояли с табличками, встречая новых учеников. Глаза невольно бегали по лицам в поисках её. Совсем неосознанно, не обдуманно, не специально. — Арина… — Голос, до боли знакомый раздался за спиной, совсем тихо, что сначала подумала — галлюцинация. Но нет, это была она, с аккуратными локонами, что стелились россыпью чуть ниже плеч, в идеально выглаженном черном костюме с шелковой майкой. — Я так рада, что ты ещё на два года с… нами. — Объятия были нежными, впервые теплые и пахли ванилью. «С… нами» — врезалось в мысли, она просто запнулась? Растерялась? Или хотела сказать «со мной»…? Из-за разницы в росте я впервые почувствовала её дыхание в мою шею. Нет, она не первый раз обнимает, но раньше — дежурные, короткие, резкие, а сейчас… сейчас она обвила мою шею руками и губы почти касались слишком чувствительной шеи. В этом жесте было, что то ранее не известное, манящее, желанное. Казалось, если сейчас она уберет руки с моего тела — умру, прямо на месте. Но как всё хорошие моменты этот тоже, слишком быстро закончился и Мария Владимировна, глядя в пол, поправила очки, ушла, бросив напоследок только: — Увидимся ещё… Стоя в оживленном фае с песнями про школу, я не замечала ничего. Просто смотрела в одну точку в попытках понять, что это чёрт возьми было. Учителя и дети бегали туда-сюда, иногда задевая плечами, но это не волновало вовсе, ведь волосы впитали запах ванили и, каждый проходящий заставлял этот шлейф вновь и вновь бить в нос, напоминая, что это — не очередной сон.

***

Первый урок у Марии Владимировны в этом учебном году — история. Колени трясутся, голова гудит, словно, после тех объятий я откатилась к состоянию, как тогда, в девятом классе. И это было вполне оправдано, ведь страх, что она вновь будет делать вид, что меня не существует — не паранойя, а наша с ней действительность. Каждый момент нежности обязательно переходил в игнорирование и так по кругу, ведь каждый чертов раз я видела страх в её глазах, каждой клеточкой тела чувствовала неуверенность и физическую дрожь. В конце концов Мария Владимировна же тоже человек, я понимала это, понимала и каждый раз прощала, ведь если я боюсь, то почему нельзя ей…? — Доброе утро, рада видеть старые лица в новом составе. — Улыбка и взгляд на меня, не на всех кто остался, а только на меня. — С кем ещё не знакомы, меня зовут Мария Владимировна, буду у вас вести историю и обществознание следующие два года. — Каблуки цокали по кабинету, непривычно громко, опустив взгляд чуть ниже я увидела шпильки. Серьёзно? В один из дней наших неформальных бесед, я как-то между делом бросила, что люблю высокие каблуки и шпильки в том числе, то как они шикарно смотрятся, а Мария тогда сказала, что это самая неудобная и непрактичная вещь в мире, и сама бы в жизни их не надела. А теперь вот это… Она издевается? — Думаю все вы понимаете, что ЕГЭ не за горами и мне хотелось бы узнать, есть ли среди вас планирующие сдавать какие то из моих предметов? Понимаю, что вы биологи, но вдруг такие люди есть? — Скрестив руки на груди, она выжидающе начала осматривать класс пока не зацепилась за единственную поднятую руку. Мою. — Арина… что именно будешь сдавать? Я видела как её челюсть напряглась, а пальцы непроизвольно сжались до белых костяшек. Она правда боится того, что происходит между нами или уверена, что я не потяну ни один из предметов? Ни тот, ни другой вариант не нравился от слова совсем. — Оба… — Я растерянно пожала плечами от такой резкой смены настроения — с улыбки до сжимающихся кулаков. — После урока… подойди. — Мария Владимировна нервно поправила очки и отвернулась в противоположную сторону класса. Что бы больше не встретиться взглядом со мной? Ведь она знает, что я всегда смотрю только на нее…

***

— Мария Владимировна, вы просили подойти. — Я нервно крутила кольца на пальцах, иногда сильно вжимая металл в кожу, чтобы держать себя в руках, что бы не сделать или не сказать лишнего. Класс полностью опустел и я вновь почувствовала этот дурманящий запах ванили от её волос. — Арин, ты уверена, что хочешь брать и историю? Ты конечно умная, но такой объем… — Она волнуется? Но за кого? За меня и то, что ляжет огромная нагрузка? Или за себя и то, что придется усердно готовить, ведь экзамен в девятом классе — детский лепет по сравнению с тем, что ждет в следующем году? — Уверена, не уверена, мне для поступления же это нужно… — Нервный смешок вырвался из груди, не обида, не злость, просто напряжение от взаимодействия лицом к лицу после трех месяцев молчания. — К тому же, тогда в мае я не шутила… Правда решила поступать в педагогический. При одном только упоминании того, злополучного дня, Мария Владимировна вновь напряглась и отвернулась к окну, старательно делая вид, что просто думает, но я видела, всё видела. И как напряглись плечи, и как забегали глаза, и как закусила губу. Она точно помнила не столько наш разговор, сколько свою слабость в тот день и момент, когда абсолютно всё вышло из-под контроля. — Хорошо… Раз ты решила, то будем готовиться. — Наконец, взглянув на меня она улыбнулась, положив свою руку на мою, поглаживая, прошептала. — Мы справимся. «Мы справимся»

***

Подготовка действительно была ужасно сложной, если в начале идея готовится за почти два года казалась бредом, то сидя третий месяц за разбором раннего зодчества и абсолютно одинаковых церквей, кипела голова от игры «найди десять отличий». Я уставала, выгорала, ревела ночами и думала, что абсолютно ни на что не гожусь. Будто бы мой максимум остался где то там, в девятом классе на элементарном экзамене. Я сознательно изводила себя слишком объемной подготовкой, что бы впечатлить Марию Владимировну, чтоб на уроках продолжать мысли за неё, чтоб уверенно отвечать, чтоб на консультациях она даже не допустила мысли о том, что ошиблась, говоря: «мы справимся». В один из вечеров я не выдержала этого давления, которое возложила сама на себя. Именно в один день жизнь решила напомнить, что я полное ничтожество, не годное даже для элементарных вещей. Стихи не писались, подготовка сыпалась карточным домиком, ссоры дома усилились из-за моего решения променять престижную учебу в медицинском, на какой то там педагогический. И я сдалась, вернулась к тому, от чего бежала последние года. Первый порез был с дрожащими руками и невероятным жжением, и слезами беспомощности, второй, третий, четвертей и я выпала из реальности. Вся накопившиеся злость на себя, на родителей, на экзамены, на Марию Владимировну… Всё это вышло в животную агрессию, когда перед глазами пелена из-за слез и лезвие просто проходит сквозь старые и новые порезы, а кровь мелкими ручейками течет на ноги и постель. Уже было не страшно, не больно, теперь было никак. Я не хотела умирать, я хотела, чтоб стало хоть на долю процента легче, чтоб сердце не ныло от накопившейся усталости… Когда истерика начала потихоньку отступать, я наконец увидела, что наделала. Вся рука от кисти до предплечья была в кровавой каше. Лезвие с громким звоном упало на пол, ожидаемого облегчения не пришло потому, что вместо этого накрыла с новой силой абсолютная ненависть за такую слабость. Я же бросила. Я же завязала. Я же обещала. Я всё-таки слабачка.

***

Утро после ночной истерики выдалось самым сложным, руку щепало от капли воды и умываться становилось просто невозможно больно, где то между порезов присохла вата и вообще не хотела отходить, а запёкшаяся кровь не привлекала. Это было не красиво, не эстетично, это было просто жалко. Словно побитая собака, старалась собрать себя по кускам, чтоб всё-таки доползти до утренней консультации в субботнее утро. В голове пронеслась мысль, если она увидит пожалеет? Смягчиться? Скажет хоть слово? Надругаясь над собственным телом, на самом деле, где то в подсознании я хотела не заглушить боль, я хотела быть увиденной и услышанной, чтоб пожалели, чтоб обняли и погладили по голове. Голова хоть и была пустой, но немного работала, я понимала, что если кто то увидит — плохо будет всем. Понимала, что никого не будет волновать почему и зачем, на лицо факт суицидальных действий и в лучшем случае меня бы ждал учет. Но Мария Владимировна же не такая? Да холодная и отстраненная, но не без чувственная… « Она педагог, она поймет, она поможет» — только и крутилось в голове, словно мантра. Я верила. Я надеялась. Холодный воздух даже сквозь пуховик и кофту пробирался к чувствительной коже, вызывая адский зуд. Боль — временное ощущение, которое легко заглушить, но вот ощущение, что тебя разрывают и стягивают назад — не снять ничем. Любое касание к свежим следам и вся кофта, а возможно и другая одежда будут в крови. — Здравствуйте… — голос хриплый, а от рук пахнет горьким табаком, но впервые мне было всё равно. Я без слов кричала и просила о помощи. Я была сломленным ребенком, который не справляется с этим сложным миром. — Доброе утро, присаживайся, сейчас будем проверять архитектуру. — Мария Владимировна даже не оторвала взгляд от монитора, а просто машинально указала на парту перед собой, где уже лежали стопка распечаток. — Ну если, конечно, кое-кто наконец выучил особенности и предпосылки… — Удар в самое сердце, самым верным оружием. На прошлом занятии я не смогла идеально перечислить все особенности основных архитектурных памятников, запуталась в иконах и чуть чуть путалась в датах, но уже стала главной обузой. Как всегда. — Начинай с первого файла, там твои любимые иконы. — Язвительно, с иронией. Перебирая распечатки я идеально шла по выученному материалу, будто перед до мной лежал конспект и просто зачитывала текст, но Мария Владимировна ни разу не повернулась, даже краем глаза не посмотрела на меня, только изредка бросала комментарии, сухие и отстранение. Глядя на эти ненавистные файлы с материалами, я чувствовала, что кровоточат не руки — само сердце. Ей было абсолютно плевать на моё состояние, которое она точно считала или почувствовала, и видимо решила, что разбираться ещё и с этим не входит в обязанности как педагога. К самому концу первой папки Мария Владимировна наконец соизволила обратить внимание на меня. Я это знала не подняв глаз, по скрипу стула, по ванили, что стала ближе, по непонятному звуку, что вырвался у нее из груди, толи кашель, толь вскрик. — Арин, это что такое? — Не крик, не вопль, а шепот полный страха. Я сразу поняла о чем она, но чтоб убедиться, не поднимая головы перевела взгляд на руку, где из-под рукава предательски торчали свежие порезы. — Не… Не важно. — Не смотря на то, что буквально минуту назад я спокойно рассказывала материал, голос внезапно пропал и пришлось прокашляться и демонстративно дернуть рукав ниже, но даже так он не скрывал всего ужаса разбитого ребенка. — С иконами я закончила, говорила же, что выучу всё. — Уже спокойнее продолжила, будто ничего не произошло, будто бы на этом не нужно заострять внимание. — Лукевич — По фамилии, значит сейчас меня будут мазать по стенке, не меньше. — Я тебя спрашиваю. — Она резко дернула рукав, обнажая ещё больше следов. — Боже… что это…? — Страх, её голос был полон страха и непонимания, что делать. — Мария Владимировна, я же сказала не важно. — Рукав вновь скрыл большую часть, а рука во избежание повторения такого, легла на колено, скрываясь под партой. — Хотела, чтоб она сказала, что подготовка не самое важное, спросила что случилось, чтоб пожалела, чтоб вновь обняла. — Это же больно… — Совсем шепотом, полным растерянности и непонимания. Вот так просто? «Это же больно» — плевок в душу, хотелось разреветься, сказать, что у нее ни сердца, ни сострадания нет. Маленький мир рухнул, впервые за два года розовые очки спали на мгновение и подняв глаза я увидела только её профиль. Она даже не смотрела на меня. Ей плевать? Она думает, что мне не страшно и не больно сейчас? Ей удобно быть близкой, когда я веселая и податливая, когда я могу стать хоть на секунду опорой, но не когда я разбита, словно, хрустальная ваза на тысячи осколков… Позже я поняла: она не спросила не потому, что её было всё равно, а потому что испугалась. Спросить — значило бы признать, что это происходит на её уроках, с её любимицей, что её волнует это… А так — просто рукав поправила, и ничего не было. Значит не нужно лезть в душу, давая надежду на тепло.

***

Первая настоящая тусовка в загородном доме с литрами алкоголя, в кругу друзей и просто одноклассников. Оказывается можно не резать руки ночами, чтоб избавиться от душевной боли, а просто напиться. Напиться до состояния тела, когда каждая конечность ощущается инородным предметом и не поддается контролю вовсе. Напиться дешёвой водки с соком и смеяться с того, что ты «настоящая сибирская девушка», которая в чистую пьет по три стопки, даже не закусывая, а только затягиваясь электронкой, которая ходила по кругу. Музыка бьет по ушам, ведь сейчас нет никакого контроля, только чей то загородный дом с кучей школьников, что впервые почувствовали вкус свободы. Пили все, но не Таня, она приличная, осознанная и ответственная в отличие от всех нас. Это было не то мероприятие, где все расходиться по комнатам по парам или целуются по углам, это была ночь веселья и песен в караоке. Таня стояла у стены, прижимая к груди стакан с соком, будто это щит. На неё никто не давил — все знали, что она «не пьёт». Она смотрела на меня с того самого момента, как я влила в себя третью стопку. Я чувствовала её взгляд даже сквозь толпу. Взгляд — материнский, но не осуждающий. Она знала, что — хуже похмелья ничего не случиться. Пока она рядом. — Арин, может хватит…? — Таня аккуратно коснулась руки, в которой была очередная бутылка какого то коктейля. — Танечка… — Протягивая все гласные, я уткнулась ей в плечо. От меня отвратительно несло алкоголем. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Глаза стеклянные, не понимающие, что нельзя, даже если очень больно, даже если невыносимо, даже если хочется с кем то поделиться, но нельзя. Никто не должен знать о том, что твориться в сердце, о ком оно плачет ночами. — Пошли, пошли. — Но бутылку я так и не оставила, сложно даже под градусом будет признаться подруге в таком. Падая на мягкую кровать, в самой дальней комнате, я наконец выдохнула. Знала, что Таня поймет, что она осудит, но не будет давить на меня. — Короче… — Затяжка и клубы дыма летят в потолок. — Мне… — Капли жидкости начали разрывать горло и щепать искусанные губы от количества химии в составе. — Мне нравится или нет, я влюбленна? — Из груди вырвался смешок от всего абсурда. — Не знаю, но навряд ли прям люблю… — Язык не путался, но мысли, они, словно, бегали по всей черепной коробке и не давали ухватить, хоть одну. — В общем, у меня какие то чувства к Марии Владимировне. — Толи от нервов, толь от выпитого алкоголя меня начало тошнить и крутить живот. Я думала, что такому близкому человеку, как Таня будет легче признаться в том, в чем я оказывается ещё не до конца призналась себе. — В нее… — Во взгляде нет осуждения, только отчаянная жалость и понимание? Она догадывалась? Она понимала? — Арин, прости конечно, но ты дура. — Смех вырвался у нее из груди, не злой, а как констатируют факты настоящие друзья, когда ты действительно сотворил ересь, а пальцы нервно стучали по стеклянному стакану. — Ох блять, я скажу так, это было видно, так отчаянно биться за внимание этой… Ладно, без эпитетов буду, но всё равно. Я видела как горят твои глаза, просто боялась лезть, ведь как бы тебе помягче сказать… — Она покрутила в руках стакан с соком, видимо пытаясь подобрать правильные слова, чтобы случайно не ударить слишком сильно. — Арин, это не нормально. — Таня запнулась, прокручивая дальнейшие слова, но опомнившись слишком испугано продолжила. — Не твои чувства, нет, а её отношение к этому. Я же видела не только тебя, но и эту… — Её взгляд, будто кричал: «я ждала, когда ты поймешь» — Нет, нет, Таня, она хорошая, ты видела как она смотрит на меня? Видела же! — Я ушла в полное отрицание, не хотела даже думать о том, что Таня видела нечто другое, нечто понятное окружающим. — А как касается, боже… Меня так никогда не касались ещё… — Щеки залило румянцем от воспоминаний объятий, от того как она водила по руке, как случайно гладила колени. — У вас, что то было…? — В голосе больше не было этой снисходительной нотки, только возмущение в перемешку с волнением. Она не хотела знать правду или боялась услышать «да»? — Нет, но… — Я даже не успела продолжить. — Блять, никаких но, ты дура что ли? — отставив стакан на пол, Таня схватила меня за плечи, готовая уже начать трясти, но видя моё состояние, просто сильнее сжала, надавливая ногтями. — Тебе еда исполнилось семнадцать! А ей напомни сколько? — Тридцать три… — Возраст Христа блять, Арина, ну очнись пожалуйста… это не твои сопливые фанфики, где всё будет хорошо. — Таня села рядом, обнимая меня, прижимая как маленького ребенка, постепенно переходя на шепот, который еле можно было понять из-за громкой музыки снизу. — Я знаю, что те порезы из-за нее, из-за того как она не замечала, как игнорировала, как топила словно котенка… — Таня… Я же особенная для неё, да Маша… — Впервые пробую на языке эту форму обращения, осторожно, проверяя имею ли моральное право. Имею. И от этого стало так тепло и сладко, когда нибудь получится так обратиться к ней лично, а лучше «Машенька». — Она не простой человек, со своим характером, но она не сделает мне больно… Просто, просто так нужно. По другому я не начала бы учиться… Таня больше ничего не говорила, лишь гладила по голове, давая возможность высказать всё, что было на душе. Может она смерилась, а может и надеялась, что в этом несвязном потоке я сама что нибудь пойму…

***

Последний свободный май. Без экзаменов, без страха без ответственности. Только тотальное спокойствие и умиротворение от яркого солнца, от тепла, от шума ветра в зеленых листьях. Под яркие закаты у берега реки я начала писать стихи, уезжая на пару километров за город, убегая от реальности и суеты. Наедине с собой я писала про неё. Вспоминая каждую деталь образа, каждое прикосновение, каждый взгляд. Видимо под майским солнцем растаял не только снег, но и сердце Марии Владимировны, она перестала уходить в холод, а наоборот слишком часто начала проявлять инициативу, первая писала, порой предлагала отложить подготовку и просто попить чай. И в такие моменты я всё чаще возвращалась к тому ночному разговору с Таней, ведь я говорила, ведь я знала, что та не права. В этот вечер закат выдался по особенному красивый, красные лучи уходящего солнца отражались от водной глади вместе с высокими соснами. Было не просто красиво, а волшебно, будто художник нарисовал слишком реалистичный пейзаж, которого не бывает в природе. От переполняющих чувств в сердце появился совершенно необдуманный, глупый, но такой необходимый импульс. «Смотрите, как красиво…» — сообщение с фотографией и лаконичной подписью, улетело в диалог с Марией Владимировной. «Боже, Арина, это конечно и правда красиво, но где ты? Уже почти ночь на дворе» — впервые ответ пришел так неожиданно быстро. «На десятом, замечталась и пропустила автобус, скоро пойду уже в сторону города, не волнуйтесь» «Можно тебя заберу? Я за город ездила и на заправке недалеко от твоей десятки… Выйди только на остановку, не хочу, чтоб мою ученицу потом с собаками искали» Она хочет забрать… Она волнуется не просто за свою ученицу, а именно за меня.

***

— Арина, тебя как угораздило в десятом часу вечера отказаться за двадцать километров от города? — Мария Владимировна была в легком белом платье, с открытыми плечами, которые уже успело обжечь майское солнце и на открытых участках бледной кажи были видны множество веснушек. Слишком не привычно видеть её не в деловом, не в рабочем, а в настоящем. — Я фотографировала… — Руки неуверенно легки поверх камеры, что висела на шее. — Знаете, сама не понимаю как упустила автобус, он уехал блин на семь минут раньше расписания… Но зато какие снимки получилось! Просто сказка. — Я невольно улыбаюсь слишком широко, слишком явно потому, что до ужаса рада. Рада сидеть в её машине под тихие мелодии из радио, смотреть на расслабленный профиль, чувствовать как вся машина пропахла запахом ванили. — А меня сфотографируешь? — Мария Владимировна выруливает на каменистую обочину и останавливается, смотрит выжидающе на то, как мои щеки горят от смущения. Руки дрожали, сердце билось от самого факта, что она это предложила. Женщина, которая была ледяной скалой столько времени, сейчас буднично просит сделать пару снимков на закате, да так, будто это обычное дело, будто таких поездок между нами была целая сотня. Меня хватает только на несмелый кивок, после которого послышался щелчок открывающейся двери. Выйдя из машины, она уперлась бедрами о капот, выставив руки чуть назад, подставляя лицо уходящим лучам солнца. Светлые волосы едва двигались из-за ветра, порой полностью скрывая лицо. — Так хорошо? — Поправляя волосы Мария улыбнулась, глядя на то, как я старательно кручу настройки камере между снимками. У меня не было права на ошибку, это должны быть мои самые лучшие портретные снимки. Без вариантов. Сейчас, глядя в небольшой экран я наконец могла без совестно пялиться и быть не замеченной. Ведь перед мной стояла не учительница, не авторитетный взрослый, не наставник, а женщина. Самая желанная. Женщина, что неловко отдергивала подол платья, которое всё время оголяло ноги от ветра проезжающих машин; что стояла с приоткрытыми губами от вечерней духоты; что между снимков дурачилась и громко смеялась… — Обворожительна… — Вырвалось шепотом, необдуманно, пока листала получившиеся фотографии на маленьком экране. — А можете чуть сильнее наклониться, так свет будет прикольно падать лучем по всему платью… — Первое, что пришло в голову, лишь бы она не обратила внимания на комплимент. — Вот так? — Она опустилась чуть сильнее на капот, ставя руки чуть дальше, от чего по плечу чуть скатилась тонкая лямка. Солнце светило и переливалось в светлых волосах, отражалось в стеклах очков, а белое платье и миниатюрная фигура слишком сильно контрастировали на фоне большой шоколадной машины. — Арина, милая, ну что там? Получилось? — Виляющей походкой от бедра она подошла в плотную, заглядывая в маленький экран, в котором отсвечивало солнце. — Мне кажется получилось не плохо… я конечно не профессиональный фотограф, но и не начинающий… — прикрыв ладонью от света экран, я повернула его к Марии Владимировне, показывая получившиеся снимки. — Красиво, очень красиво, спасибо тебе… — Минутная пауза и встав немного на носочки она оставила легкий поцелуй в щеку. Маша чмокнула меня в щеку — быстро, будто испугалась, будто это было спонтанное решение. Она. Меня. Поцеловала… Щека начала гореть от мягких губ, смешиваясь с ощущением блеска, что оставил липкий след. Сердце… Оно кажется совсем остановилось… Губы оставили влажный след, и я не знала, вытирать или оставить. — Не за что… Я рада практиковаться на красивых моделях… — Я же могу перейти грань? Могу не бояться за лишний комплимент? Я так хочу её поцеловать. По настоящему. Не в щеку. — Поехали, сейчас комары налетят… — Будто бы ничего не произошло, Мария Владимировна направилась к машине, только садясь, оглянулась через плечо и практически незаметно подмигнула. Теперь у меня будет доказательство для самой себя, что это не сон, не выдумка, не мираж. Мы действительно были за городом, на обочине, в её машине, майским вечером, вместе… и я фотографировала женщину, что заставляет плавиться сердце и дрожать колени. Теперь на компьютере будет отдельная папка «она» с десятками снимков, не все удачные, но все живые и теплые.

***

Руки. Холодные. Дорожащие. Выводят линии по груди и животу. Невесомые, не давящие, не царапающие, а будто проверяет не сон ли это. Она знает, что можно, можно всё, но всё ещё хочет убедиться насколько я податлива. Бельё неприятно липнет от пота, от возбуждения, от липкости губ с блеском. — Мария Владимировна… пожалуйста… — Пальцы путались в её волосах, тянули вперед, давили на затылок, только бы уже хоть, что нибудь произошло. — Маленькая, нетерпеливая девочка, о чем ты просишь? — Лицо наклонилось слишком близко, наши губы почти соприкасались, но она давала пространство. Она давала возможность сказать. — Скажи мне, милая… — Я хочу, чтоб вы прикоснулись ко мне… там… — Стыдно, до невозможности стыдно, но чертовски возбуждающе. — И поцелуйте, пожалуйста, поцелуйте меня… Если я лежала на белых простынях в одном только белье, то на Марии был сверху легкий халат, не дающий ни увидеть, ни коснуться манящего тела. — Я не понимаю тебя… — Губы перемещались от щеки по шее вниз, к самой груди, а пальцы впились в ребра, царапая. — Покажи мне чего ты хочешь. На себе. Хочу посмотреть, как ты будешь трахать себя, глядя в глаза своей любимой преподавательнице. Мои пальцы, дрожащие, аккуратно спускаются по животу под промокшее бельё, где было жарко, влажно, стыдно. Пальцы сразу находят нужную точку и … Я открываю глаза. В своей квартире. В своей комнате. В своей постели. Одна. После того поцелуя, я будто перестала жить свою жизнь, а стала просто зависима, да настолько, что даже сны не обходились без её участия. Где она касается, целует, но в моменте всегда пропадает, оставляя с ноющим желаем. Впрочем, как и в жизни. Нет, она и снилась раньше, но не так часто, не так горячо, не реально.