Не по понятиям

После того дня на реке Валера несколько суток жил так, будто в него что-то подмешали. Не счастье даже — это слово тогда показалось бы ему смешным. И не влюблённость в том книжном смысле, над которым мальчишки потом ржут у подъезда. Скорее странное, тёплое, беспокойное состояние, от которого привычные вещи — дорога в школу, тётя Зина на кухне, очередь в булочной, даже собственная кровать у окна — вдруг становились как будто менее настоящими, чем один-единственный вечер на берегу, один разговор, один взгляд, одно имя, которое он теперь повторял про себя просто так, без всякой надобности. Инга. Имя сидело в нём тихо, но прочно. Он мог идти по двору, слышать, как кто-то орёт с балкона на ребёнка, как хлопает подъездная дверь, как во дворе скрипит качеля, и всё равно где-то отдельно, фоном, продолжал жить тот берег, тот мокрый песок, её волосы после воды и то, как спокойно она сказала: “Пойдём”. Первые два дня он делал вид, что ему всё равно. Перед собой особенно. Это была его старая привычка — если что-то задевает слишком сильно, сначала прикинуться, будто не так уж и важно. Он даже Вахиту ничего толком не сказал. Тот, конечно, видел по роже, что что-то происходит, но лезть сразу не стал. Только один раз, когда они шли после школы вдоль гаражей, спросил: — Ты чё такой? — Какой? — Как больной. — Отъебись. — А, значит, всё серьёзно. Валера пихнул его в плечо, но не зло. Вахит ухмыльнулся и больше не трогал. Это было одно из тех редких качеств, за которые Валера держался за него крепче, чем показывал: Вахит умел вовремя остановиться. На третий день Валера всё-таки пошёл на реку снова. Не потому, что договорились. Не потому, что был уверен, что она там. А потому, что не пойти уже не мог. Жара стояла та же — тяжёлая, городская, мутная. На мостовой плавился воздух, у ларька с мороженым стояла очередь, а на берегу было ещё больше людей, чем в прошлый раз. Всё вроде то же самое, но Валера сразу понял, что сегодня всё будет хуже, если её не окажется. Уже по тому, как быстро он начал искать глазами по берегу, стало ясно: влип он глубже, чем ему самому приятно. Она была там. Не у самой воды, а чуть выше, в тени ив, с двумя подругами. Сегодня в светлом платье, без купальника, волосы собраны назад, на коленях лежала книга. Она не читала — скорее листала, не особо вглядываясь. Разговор подруг до неё, кажется, долетал вполуха. Валера остановился чуть поодаль так резко, что Вахит, который шёл рядом, сразу понял. — Ну всё, — сказал он тихо. — Я пошёл. — Куда? — Туда, где меня не будут ненавидеть за то, что я мешаю. — Иди нахуй. — Уже иду. И действительно ушёл. Даже не обернулся. Валера постоял секунду, как последний идиот, потом пошёл к Инге. На полпути ему уже хотелось развернуться. Потому что одно дело — случайно вернуть мяч. Другое — прийти намеренно, без повода, только потому, что хотел её увидеть. Это уже выглядело почти жалко. И именно поэтому было страшнее. Она заметила его раньше, чем он подошёл. Подняла голову, увидела, и на лице у неё сначала мелькнуло короткое узнавание, а потом — та самая спокойная улыбка, от которой у него внутри всё неприятно сжималось и одновременно становилось легче. — Привет, — сказала она. — Привет. — Ты опять случайно? Он хмыкнул. — Не очень. — Это уже честнее. Подруги переглянулись. Одна из них, рыжая, с веснушками, тут же поднялась. — Пошли, — сказала второй. — А то мы тут лишние. — С чего это? — С того. Они ушли, конечно, с тем самым девчачьим интересом, который никуда не девается даже у самых воспитанных. Инга проводила их взглядом, потом снова посмотрела на Валеру. — Ну? — Что “ну”? — Раз пришёл, значит, что-то хотел. Он запнулся. Хотел-то он, конечно, одно — стоять рядом как можно дольше и не уходить. Но сказать это было невозможно. Даже себе. — Просто так, — сказал он. — Это враньё. — А если не знаю, как сказать? — Тогда это другое, — ответила Инга. И вот так у них всё и началось. Не с признаний, не с красивой фразы, не с “ты мне нравишься”, а с этого её умения спокойно видеть, где он врёт, и не давить сильнее, чем надо. Они гуляли тем вечером почти до заката. Сначала вдоль воды, потом по дороге к мосту, потом свернули в сторону её района. Говорили обо всём подряд и почти ни о чём. Про школу, про музыку из чужого магнитофона на берегу, про её одноклассницу, которая собиралась поступать в техникум и вела себя уже как взрослая тётка. Про Вахита, который “смотрит так, будто всё время кого-то мысленно передразнивает”. Про то, что Валера ненавидит варёный лук в супе. Про то, что она любит июль, но не любит август, потому что в августе всегда чувствуется конец. С нею было странно легко. Не в том смысле, что не стыдно. Наоборот — стыдно было очень часто. За свою неловкость, за лишний взгляд, за то, как быстро он начинал молчать, если она спрашивала что-то важное. Но рядом с ней не хотелось защищаться привычным образом. Не хотелось ни огрызаться, ни строить из себя взрослого, ни прятаться в равнодушие. Это для Валеры уже было новым до боли. Следующие недели сложились сами собой. Он начал приходить туда, где мог её встретить. Сначала на реку. Потом к магазину возле её дома. Потом к остановке, хотя сам себе клялся, что это не караул, а просто “мимо шёл”. Инга, конечно, всё понимала. И, кажется, ей это даже нравилось — не сам факт, что он торчит рядом, а то, как плохо он умеет делать вид, будто всё случайно. — Ты вообще домой-то ходишь? — спросила она однажды, когда он уже третий вечер подряд “совершенно случайно” оказывался возле её двора. — Хожу. — А сюда тогда как успеваешь? — Быстро. — Понятно, — сказала она. — Значит, ты или врёшь, или бегаешь. — А если и то, и другое? — Тогда ты ещё хуже, чем я думала. И улыбнулась. Они начали ходить вместе домой. Не каждый день — это было бы уже слишком заметно. Но часто. Иногда он ждал её у школы. Иногда она выходила сама к остановке, зная, что он там будет. Иногда они просто договаривались глазами накануне, и этого хватало. Первый поцелуй случился не сразу. До него было много всего: касание её пальцев, когда она поправляла ему воротник; то, как он однажды донёс её сумку и нёс её всю дорогу как нечто важное и немного смешное; как они сидели на лавке под каштаном и молчали, потому что оба уже понимали, что что-то между ними есть, но назвать это вслух пока рано. Тот вечер был тёплый, почти душный. Двор уже затихал. На лавке у подъезда сидели две старухи, но далеко, за кустами. Из форточки на втором этаже несло жареной картошкой и каким-то старым одеколоном. Солнце уже почти ушло, но небо всё ещё держало розоватый свет. Они стояли у её подъезда. Инга держала в руках книгу, которую всё время забывала отдать соседке, а Валера стоял напротив, сунув руки в карманы, и вдруг слишком остро чувствовал, как близко она стоит. Как у неё на шее шевелится тонкая цепочка. Как волосы чуть прилипли к виску от жары. Как она смотрит на него — спокойно, прямо, но уже не так, как в первый день. — Ты сегодня молчишь больше обычного, — сказала она. — Я вообще-то обычно и молчу. — Нет. Обычно ты молчишь, потому что не хочешь лишнего сказать. А сегодня — потому что хочешь. Он опустил глаза. Потом снова поднял. — У тебя всегда всё так просто, да? — Нет, — ответила Инга. — Просто я не люблю, когда люди долго топчутся на одном месте. И он понял, что если сейчас не подойдёт, потом будет ненавидеть себя до конца лета. Шагнул ближе. Очень медленно. Так, будто даёт ей время уйти. Но она не ушла. Только подняла подбородок чуть выше и смотрела на него так, что сердце у него билось уже не в груди, а где-то в горле. Поцеловал он её неловко. Честно. Как четырнадцатилетний мальчишка, который до этого, может, и целовал кого-то по глупости или на спор, но никогда — так. Инга ответила не сразу, буквально на секунду позже. И в этой секунде он успел подумать всё самое страшное. А потом она всё-таки ответила — мягко, но не робко, и от этого у него внутри будто что-то лопнуло и сразу стало легче. Когда они отстранились, он всё ещё стоял близко, почти не дыша. — Ну вот, — сказала она тихо. — А ты собирался ещё неделю ходить кругами. Он тогда даже засмеялся. От облегчения. От собственного идиотизма. От того, как просто и страшно всё оказалось одновременно. После этого всё стало идти быстрее. Не потому что они торопились. Просто близость уже была названа телом, и слова после такого всегда догоняют быстрее. Они целовались в подъездах. На лестницах между этажами, где пахло пылью, железом перил и чужими обедами. В тени между гаражами, если знали, что рядом никого. На берегу, когда вечер уже пустел, а вода становилась тёмной и гладкой. У неё дрожали ресницы, когда он целовал её дольше обычного. У него руки сначала были слишком неловкими, потом начали находить правильные места — её талию, шею, волосы, ладони. А потом появилась квартира. Сначала это вообще казалось невозможным. Но тётя Зина работала допоздна. Или делала вид, что работает, а сама где-то крутилась по своим делам. Возвращалась поздно, шумно, с пакетами, разговорами, иногда с запахом сладкого вина или пудры, который Валера ненавидел с детства. Днём квартира стояла пустая. И однажды, когда они шли после школы мимо булочной, Инга вдруг сказала: — А ты что, домой никогда никого не зовёшь? Он посмотрел на неё резко. — Зачем? — Просто так спрашиваю. — Просто так — нет. — А не просто так? Он помолчал. Потом сказал: — Не знаю. Она улыбнулась. — Ты прям очень убедительно не знаешь. Через два дня он всё-таки привёл её. Поднимались по лестнице молча. Не потому что нечего было сказать. Наоборот — слишком много. Валера шёл чуть впереди, чувствуя, как в кармане звенят ключи, как потеют ладони, как всё внутри стягивается в тугой узел. Ему было стыдно за квартиру, за старые обои, за скрипучий пол, за тётю Зину, которая могла вернуться раньше, за всё сразу. И одновременно — страшно не пустить её туда, где он живёт по-настоящему. Потому что это уже было бы почти признанием: он хочет оставаться для неё только на улице, только красивой своей частью. В квартире пахло пылью, старым бельём, супом, который тётя Зина варила ещё вчера, и летом, пришедшим из открытого окна. Инга сняла туфли в коридоре, прошла в комнату и остановилась у окна. Ничего не сказала. И этим сделала лучше всего. Потому что если бы начала утешать или врать, будто тут уютно, он бы, наверное, взбесился. А она просто стояла и смотрела. На кровать у стены, на стол с учебниками, на банку с винтиками, на выгоревшую занавеску, на свет, который падал на пол полосами. — Ты здесь спишь? — спросила она. — Ага. — А это что? — Она кивнула на модель самолёта без крыла. — Сам делал когда-то. — Красивый. Он фыркнул. — У него крыла нет. — Всё равно красивый. И вот после этого ему стало легче. Она села на подоконник, потом на край кровати, листала его тетрадь, смеялась над карикатурой на физика, которую он когда-то нарисовал на последней странице. Он стоял рядом и не мог поверить, что всё это происходит в его комнате, где до сих пор было только: спать, одеваться, лежать лицом к стене, слушать, как в кухне ходит тётя Зина. А теперь здесь была Инга. И от этого комната уже не казалась такой мёртвой. Потом они начали оставаться там дольше. Иногда вместо последних уроков. Иногда после школы на час, если знали, что времени хватит. Пили чай из гранёных стаканов. Ели хлеб с маслом и сахаром, если дома больше ничего не было. Сидели на подоконнике и смотрели во двор. Она могла лечь на его кровать, закинув руки за голову, и рассказывать про свою подругу, которая вечно врёт матери. Он слушал, лёжа рядом на боку, и чувствовал, что это и есть счастье — не громкое, не красивое, а такое, которое пахнет её волосами на его подушке и солнечной пылью в комнате. Целовались они там тоже иначе. Не как на улице, где всё время нужно слышать шаги, голоса, открывающуюся дверь. Здесь было больше времени. Больше тишины. Больше того опасного ощущения, что жизнь вдруг можно прожить не как оборону, а как близость. Он целовал её долго, жадно, но всё ещё осторожно. Она сначала дразнила его за то, как он всё время забывает, куда деть руки, потом перестала дразнить и просто брала его ладони сама, клала туда, куда можно. На талию. На плечи. На шею. И от этой её спокойной смелости у него каждый раз темнело в голове. Но именно в эти же недели между ним и Вахитом впервые стала появляться трещина. Не большая. Почти незаметная. Такая, которую сначала можно списать на занятость, погоду, каникулы, дурное настроение. Просто Вахит начал исчезать чаще. Мог после школы сказать “я пойду” и не объяснить куда. Мог не прийти к реке. Мог два дня не появляться во дворе, а потом выйти как ни в чём не бывало, только глаза стали как будто жёстче и движения собраннее. Валера это видел. И чувствовал неприятно остро. Однажды вечером, когда они стояли у хлебного магазина, он спросил: — Ты где всё время? Вахит посмотрел мимо него. — Да так. — Не беси. — А ты чего? — Ничего. Вахит усмехнулся. — Влюбился, что ли, и теперь вокруг никого не видишь? Это было сказано вроде бы шуткой. Но Валера услышал за этим и другое — что Вахит тоже замечает, как он выпадает из их обычной жизни. — А если и так? — Ну и дурак, — сказал Вахит. Не зло. Почти устало. Тогда Валера впервые понял, что его тянет в две стороны сразу. И пока он выбирал Ингу. Она, кстати, про “этих ребят” знала больше, чем он думал. Не потому что крутилась рядом. Не потому что брат у неё такой или другой. Просто девочки всегда слышат больше, чем мальчики считают возможным. Через старших сестёр, через шёпот матерей, через чужие разговоры в очередях, через то, как взрослые вдруг замолкают при определённых именах. Однажды, когда они сидели у него в комнате, Инга вдруг сказала: — Ты с Вахитом осторожнее. Он повернулся к ней от окна. — В смысле? Она пожала плечом. — Просто. — Ты тоже “просто” начала говорить? — Нет, — сказала она. — Я вижу, что он куда-то пошёл. А за ним и тебя потянет. — Не потянет. Инга посмотрела на него внимательно. Дольше обычного. — Не ври хотя бы мне. Валера молчал. Он и правда не хотел. Не потому что боялся или был слабее Вахита. А потому что рядом с ней, в этой комнате, в этом лете, в этих поцелуях и её тёплой ладони на своей шее, он впервые почувствовал что-то, за что не хотелось платить грязью. Ему впервые было что терять ещё до того, как он вошёл туда целиком. — Я не хочу туда, — сказал он тихо. — Пока, — ответила Инга. И вот это “пока” ему не понравилось сильнее всего. Потому что в нём не было упрёка. Только знание. — Ты что-то знаешь? — спросил он. Она отвела глаза. — Достаточно. — Что именно? Инга покачала головой. — Не надо. — Почему? — Потому что ты всё равно не услышишь так, как надо, — сказала она. — Пока сам не почувствуешь, тебе всё будет казаться не тем, чем оно есть. Эта фраза его задела. — Ты думаешь, я совсем дебил? — Нет. — Она подняла на него глаза. — Я думаю, ты мальчишка. И тебе кажется, что у мальчишек там взрослая жизнь. А там не взрослая. Там просто очень быстро кончается всё хорошее. Он хотел спорить. Хотел сказать, что она не понимает. Но не сказал. Потому что рядом с ней врать становилось всё труднее. А Вахит в это время уже всё глубже входил в «Универсам». Первые недели после пришивания были для него странными. Не праздничными и не героическими — скорее острыми. Как будто он шёл всё по тому же двору, по тем же улицам, мимо того же магазина и школы, а внутри у этого двора вдруг появился второй слой, который виден не всем. Он теперь знал, где собираются старшие. Кто с кем здоровается не просто так. На кого можно смотреть прямо, а на кого лучше сначала понять, в каком он сегодня настроении. Это не делало его другим человеком за неделю. Но делало внимательнее. Жёстче. Рудой держал его рядом первое время сам. Не опекал — это было бы смешно. Просто брал с собой, если знал, что мелкому ещё рано одному. Вахит это понимал и не обижался. Среди старших вообще было мало слов. Там многое решалось не тем, что тебе сказали, а тем, куда тебя молча поставили. Так он и начал знакомиться с остальными. Сначала с теми, кто попроще: парнями постарше из соседних дворов, у которых были уже свои клички, свои смешки, свои жесты. Один говорил слишком громко. Другой всё время дёргал воротник куртки. Третий смеялся так, будто сам себе не до конца верит. Вахит не лез к ним с братанием. Смотрел. Слушал. Отвечал, если спрашивали. Этого хватало. Адидас ему сразу внушил уважение. Не потому что сильный. Сильных он и раньше видел. А потому, что в Вове было что-то очень цельное. Он не пытался никому нравиться, не суетился, не кидал лишних слов. Если говорил — значит, надо слушать. Если молчал — тем более. Рядом с ним не хотелось шутить просто ради смеха. И не из страха. Из ощущения, что человек живёт по какому-то внутреннему порядку, которого сам не нарушает и от других не потерпит. С Рудым было легче. Тот был проще в общении, язвительнее, подвижнее, мог хлопнуть по плечу, поддеть, заржать. С ним Вахиту было понятнее. А потом он увидел Кащея. Это случилось в подвале, где было душно, прокурено и пахло сырой штукатуркой, чаем и мужской одеждой, не просохшей после улицы. Кащей тогда вошёл не первым и не последним. Но воздух почему-то чуть поменялся. Не потому что все вскочили или замолчали театрально. Просто кто-то перестал ржать, кто-то отвёл взгляд, кто-то подвинулся сам собой. Кащей был старше остальных не только возрастом. Это сразу чувствовалось. Не в плечах, не в голосе даже. В том, как он смотрел. Как говорил. Слишком спокойно. Слишком ровно. Слишком безошибочно понимал, кто что хочет сказать ещё до того, как это сказано. И именно этим он Вахиту сразу не понравился. Не внешне. Внешне как раз ничего особенного — обычный мужик, чуть усталый, с тем лицом, которое в другом месте могло бы показаться даже неприметным. Но в нём было что-то скользкое не в бытовом смысле, а глубже: Вахит с первой минуты почувствовал, что этот человек всё время считает. Не только деньги. Людей тоже. Кащей спросил у него: — Это и есть новый? Рудой кивнул. — Нормальный. Кащей посмотрел на Вахита секундой дольше, чем нужно. — Посмотрим. Вот и всё. Одно слово. Обычное. Но Вахиту от него сразу стало неприятно, как будто его не приняли в круг, а положили на ладонь, чтобы покрутить и оценить, сколько стоит. Позже, когда они уже вышли из подвала, Рудой спросил: — Ты чего рожу кривишь? — Ничего. — Не ври. Вахит помолчал. Потом сказал: — Не нравится он мне. Рудой усмехнулся. — С чего вдруг? — Не знаю. — Вот и не выёбывайся тогда раньше времени. Вахит кивнул. Но внутри неприятное чувство осталось. Он не умел ещё формулировать такое словами. Просто чувствовал: Адидасу можно стоять напротив и драться. Рудому можно верить в простых вещах. А Кащей — из тех, рядом с кем лучше не забывать, что он старше не просто так. И именно в это время всё сильнее вставал вопрос о Валере. Тот пока не рвался. Это Вахит видел ясно. Валеру тянуло в сторону Инги, в сторону лета, в сторону того редкого покоя, который у него появился рядом с ней. И Вахит это даже уважал. Но уважал — не значит, что не понимал: долго так не продержится. Потому что если ты уже стоишь рядом, уже видишь, уже знаешь, кто куда уходит по вечерам, то рано или поздно выбор всё равно придёт за тобой сам. Они встретились однажды вечером у реки. Инга ушла раньше, солнце уже садилось, вода темнела. Валера сидел на бетонной плите и молчал, ковыряя ногтем облупившуюся краску. Вахит подошёл, встал рядом. — Ты чего? — спросил Валера. — Ничего. — Пошёл ты. Вахит хмыкнул. Постоял, потом сказал: — Если решишь — скажешь. Валера поднял на него глаза. — А если не решу? Вахит пожал плечом. — Решишь. И в этом не было ни приказа, ни угрозы. Только знание. Потому что они оба уже слишком хорошо понимали: жизнь, в которую один из них вошёл первым, второго долго ждать не станет.