Не по понятиям

В подвале за «Универсамом» было накурено так, что лампочка под потолком светила не жёлтым, а каким-то грязным, мутным кругом, будто сама задыхалась от дыма. Пахло махрой, сырой известкой, мокрыми куртками и железом. В углу стоял ящик из-под овощей, на нём — пустая бутылка из-под лимонада с окурками на дне. У стены валялась старая покрышка, поверх неё кто-то бросил телогрейку. Из щели у самого пола тянуло холодом, и этот холод мешался с подвальной духотой так, что через десять минут хотелось или снять куртку, или выйти на улицу продышаться. Турбо сидел на перевёрнутом ящике у стены и молчал. Лицо у него уже успело налиться: скула темнела, под глазом расходилась тяжёлая синева, губа была рассечена с правой стороны и подсохшая кровь стянула кожу неприятной коркой. Кулаки тоже были сбиты — особенно правая рука, костяшки распухли и поблёскивали содранной кожей. Куртка на плече порвалась по шву, ворот свитера вытянулся набок. От него пахло улицей, дракой и злостью. Настоящей. Не той, что на словах. А той, что ещё не успела выйти из тела. Двое пацанов у печки сперва пробовали делать вид, будто ничего особенного не произошло. Один ковырял ножиком щепку, второй тёр ладонями замёрзшие уши. Третий сидел на корточках у стены, щёлкал семечки и изредка поглядывал на Турбо так, как смотрят на собаку, которая может либо просто лежать, либо вцепиться в руку без предупреждения. Первым не выдержал Сивый. — Ты чё, Турбо, прям насмерть там рубился? Турбо даже головы не поднял. — Отвали. Сивый усмехнулся. — Да я ж по-доброму. Видок у тебя такой, будто тебя не двое, а весь квартал месил. — Значит, херово добрый, — бросил Турбо. Пауза повисла короткая, неприятная. Щёлкнула семечка. Капнула вода где-то в трубе. Кто-то кашлянул. Сивый всё-таки был не из тех, кто вовремя затыкается. — Из-за чего хоть сцепились? Турбо медленно поднял на него глаза. И в этом взгляде было достаточно, чтобы по-хорошему больше не спрашивать. Но Сивый уже влез. — Слышь, ну не просто ж так. Чё не поделили-то? — Я сказал, отвали. — Да ладно тебе, будто мы чужие. Турбо сплюнул в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и только тогда сказал: — Магнитолу. — Какую ещё магнитолу? — Обычную. Кассетник. Сивый хмыкнул. — Из-за железки? Вот тут Турбо усмехнулся. Криво. Нехорошо. Так, что сразу стало ясно: если Сивый сейчас не заткнётся, второй раунд драки может начаться прямо в подвале. — Не из-за железки, — сказал он тихо. — А из-за того, что один хмырь решил, будто может у меня из рук её вывернуть и ещё сверху пасть открыть. Парень у стены перестал щёлкать семечки. — С какого района? — С Кировских дворов. — А-а. Это «а-а» прозвучало как понимание: ну тогда ясно, почему без крови не обошлось. Турбо откинул голову к стене и закрыл глаза на секунду. Перед глазами всё равно стояло, как тот длинный, рыжеватый, с сучьей улыбкой, дёрнул магнитолу к себе и сказал: — Ты чё, самый борзый? А потом уже всё пошло как всегда. Слишком быстро. Толчок. Мат. Кто-то первый махнул. Кто-то второй вцепился. Потом уже не разберёшь, кто кого и за что. Магнитола вообще была не главной. Главным было, что при людях полезли. Что решил потянуть. Что надо было отвечать. И Турбо ответил. Только их оказалось двое. А потом, может, и трое. Он уже не считал. — Ты магнитолу хоть не проебал? — спросил тот, что у стены. Турбо приоткрыл глаза, глянул на него и кивнул в темноту за ящиками. — Вон. Там, под курткой, действительно лежал потёртый кассетник, из-за которого всё и завертелось. Один угол был оббит, ручка треснула, но в целом цел. Сивый присвистнул. — Ну, значит, не зря махался. — Я бы и без магнитолы махался, — буркнул Турбо. — Это видно. Кто-то тихо хмыкнул, но без насмешки. Больше с уважением. Турбо в их компании уже давно не был просто Валерой. Когда-то, ещё раньше, пока он был мелким и худым, его из-за фамилии Туркин звали Турка. Потом Турок. Потом как-то кто-то притащил жвачку Turbo, редкость тогда почти иноземная, и Валера выменял у какого-то старшака сразу несколько вкладышей с машинами. Неделю таскал их в кармане, менял, хвастался, спорил, у кого «Феррари» круче. Пацаны поржали: — Какой ты, к чёрту, Турка, ты Турбо. А потом кличка прилипла намертво. Не только из-за жвачки и фамилии. Из-за самого характера тоже. Заводился он быстро. Шёл резко. Думал позже, чем бил. И вот теперь сидел, весь в синяках, как живое доказательство этой клички. Сивый подошёл ближе, присел на соседний ящик. — Дай гляну. — На что? — На рожу твою геройскую. Турбо хотел послать его, но тот уже и сам увидел достаточно. — Да-а, — протянул Сивый. — Тебе бы сейчас не по району шастать, а ледышку приложить. — Приложи себе. — Не, я серьёзно. Парень у стены встал, пошарил за печкой и вытащил тряпку, смоченную холодной водой из ведра. — На. Хоть это держи. Турбо посмотрел на тряпку так, будто ему предложили не помощь, а унижение. — Я чё, баба? — Ты долбоёб, — спокойно ответил тот. — Держи. Это прозвучало так беззлобно, что даже Турбо не нашёлся, что отбить. Взял тряпку, прижал к скуле и тут же зашипел — холод ударил по разбитому лицу так, что в глазах вспыхнуло. Сивый ухмыльнулся. — Красавец. Турбо повернул к нему голову. — Ещё слово. Сивый поднял ладони. — Всё, молчу. Помолчали. Печка тихо гудела. Кто-то за стеной хлопнул дверью. Наверху, в магазине, наверное, уже давно закрылись — шагов почти не было слышно. Турбо сидел и чувствовал, как злость внутри не уходит, а только густеет. Драка её не сняла. Только разогрела. И дело уже было даже не в магнитоле, не в тех кировских, не в разбитой губе. Его вообще всё сегодня бесило. Этот дождливый вечер. Подвал. Тупые вопросы. Чужой смех. Собственное состояние, когда хочется ещё кому-нибудь врезать просто за то, что дышит рядом. — Ты домой-то пойдёшь? — спросил наконец тот, что принёс тряпку. Турбо пожал плечом. — Может. — “Может”, — передразнил Сивый. — И куда ты с такой мордой припрёшься? Турбо посмотрел на него. Очень долго. Потом медленно убрал тряпку от лица. — А тебе не похер? Сивый открыл рот, потом закрыл. Потому что в этом “а тебе не похер” было уже не обычное турбовское рычание, а что-то глубже. Что-то такое, после чего лучше либо замолчать, либо говорить совсем по делу. — Похер, — сказал он уже без ухмылки. — Просто выглядишь херово. Турбо усмехнулся одним уголком рта и тут же скривился от боли. — Бывало хуже. Это была правда. Хуже бывало. Не в драках даже. Парень у печки сел обратно и спросил: — Те двое ещё будут искать? — Пусть поищут. — Турбо. — Чё? — Я серьёзно. Турбо провёл языком по разбитой губе, почувствовал вкус железа и скривился. — Если будут — ещё раз поговорим. Сивый тихо цыкнул. — Вот из-за этого ты и Турбо, понял? Сразу на полный ход, без тормозов. Турбо не ответил. Но где-то внутри это даже попало в точку. Он и сам иногда чувствовал, будто в нём нет этой нужной паузы между мыслью и ударом. Будто сначала заводится всё тело, а потом уже, когда кулаки разбиты и губа в крови, начинает шевелиться голова. Парень у стены снова взялся за семечки. — Может, к Инге сходишь? — бросил он как бы между делом. Подвал сразу стал тише. Сивый повернулся к нему: — Ты башкой треснулся? — А чё? Она ж его хоть умоет. Турбо медленно поднял голову. И вот теперь в его лице появилось то, чего до этого не было даже в разговоре про драку. Настоящая злость. Не уличная. Не пацанская. Личная. — Её не трогай, — сказал он очень тихо. Парень поднял ладони. — Всё-всё. Не трогаю. Но слово уже прозвучало. Инга. И этого хватило, чтобы вся усталость в Турбо сразу собралась в одном месте — под рёбрами, где и без того весь вечер что-то нехорошо ныло. Сивый покосился на него. — Ты из-за неё такой, что ли? — Я тебя сейчас урою. — Да я без подъёба. — А звучишь с подъёбом. — Ладно. Снова тишина. Но теперь уже другая. Более острая. Потому что все поняли: вот оно. Не только магнитола. Не только район. Не только синяки. Есть что-то ещё, о чём Турбо говорить не хочет. А значит, именно там самое больное. Через минуту он встал. Резко. Так, что ящик под ним качнулся. — Ты куда? — спросил Сивый. Турбо натянул куртку, не до конца, рывком, и сразу поморщился, когда ткань потянула плечо. — Пройдусь. — Куда? — Тебе список дать? — Да сядь ты, — сказал парень у печки. — Башка у тебя сейчас не для прогулок. Турбо застегнул молнию до середины. — А у меня для чего она? Сивый смотрел на него внимательно. — К ней, что ли? Турбо не ответил. И этого было достаточно. Сивый выдохнул сквозь зубы. — Ну ты, конечно, совсем. — Чё “совсем”? — В зеркало глянь. — И что? — И то. Придёшь весь синий, злой, как чёрт, и что дальше? Турбо уже стоял у двери. — Дальше — моё дело. — Она тебя в таком виде не пустит. Турбо взялся за ручку. — Пустит. — С чего ты взял? Он обернулся через плечо. В мутном подвальном свете лицо у него было тяжёлое, побитое и упрямое до тупости. — Потому что я к ней, а не к тебе иду. И вышел. За дверью сразу потянуло холодом. Сивый несколько секунд смотрел в пустой проём, потом покачал головой. — Ну и полетел наш Турбо. Парень у печки хмыкнул: — Всю жизнь на полном ходу. А Турбо уже шёл по двору, вдыхая сырой воздух и чувствуя, как злость, боль и что-то ещё, куда хуже драки, гонят его вперёд — туда, где, может, ему откроют дверь. Или не откроют. Но не пойти он уже не мог. Инга открыла не сразу. Сначала он услышал только шаги за дверью — лёгкие, быстрые, потом паузу, будто она смотрела в глазок или просто стояла, прислушиваясь, решая, открывать или нет. Турбо уже собирался нажать звонок ещё раз, когда замок всё-таки щёлкнул. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели появилось её лицо. На ней был тёплый домашний свитер, волосы стянуты кое-как, будто она уже собиралась ложиться. Лицо усталое, без улицы, без компании, совсем другое, чем днём. Сначала она посмотрела с обычным недовольством человека, которого подняли вечером из дома. Потом разглядела его как следует — и сразу побледнела. — Господи, — выдохнула она. — Что с тобой? Турбо стоял, упираясь плечом в косяк, мокрый от сырости, с разбитой губой и уже расплывшимся синяком под глазом. Он и сам знал, что зрелище из него сейчас так себе, но назад уже не пошёл бы. — Ничего, — буркнул он. Инга распахнула дверь шире, потом сразу оглянулась вглубь квартиры. — Тише. Мама дома. Эти два слова будто сразу поставили всё на место. Не двор. Не подъезд. Не улица. Дом. Чужой. Тёплый. Правильный. И он на пороге в своей рваной куртке, с кровью на губе и злостью вместо лица. — Я ненадолго, — сказал он. — Ты сдурел сюда в таком виде приходить? — Я ж пришёл. — Это я вижу. Она быстро шагнула на площадку, прикрыла за собой дверь и встала перед ним. Теперь они были в узком подъездном полумраке, где пахло мокрым бетоном, старыми перилами и едой с нижних этажей. Лампочка под потолком светила вполсилы, жёлто, и от этого синяк у него на лице казался ещё темнее. Инга смотрела на него внимательно, с какой-то растущей злостью, в которой уже была и тревога. — Кто тебя так? Турбо усмехнулся и тут же скривился. — Какая разница. — Большая. — Да обычное. — Обычное? — Она шагнула ближе. — У тебя губа разбита, скула синяя и костяшки в крови. Это у тебя обычное? — Ну. Она смотрела на него ещё секунду. Потом коротко сказала: — Стой здесь. И скрылась за дверью, не дав ему даже ответить. Турбо остался на площадке один. С лестницы тянуло холодом. Где-то выше хлопнула дверь. Он прислонился затылком к стене и закрыл глаза на секунду. Голова тяжело ныла. Ребро тоже. И вся эта затея вдруг показалась одновременно дурной и единственно возможной. Не прийти он не мог. Даже если бы знал, чем это закончится. Инга вернулась быстро. В руках у неё была старая металлическая коробка с красным крестом, пузырёк спирта, вата и бинт. Ещё какая-то тряпка, видимо полотенце. — Идём, — шепнула она. — Куда? — На лестницу выше. Здесь мама может услышать. Они поднялись на пролёт. Там было темнее, тише, только маленькое окно между этажами, всё в дождевых разводах, давало серый свет. На подоконнике стоял пыльный горшок с мёртвым цветком. Инга поставила коробку рядом, развернула вату и только тогда снова посмотрела на него как следует. — Сядь. — Да нормально я. — Сядь, я сказала. Он сел на ступеньку. Сидеть было неудобно — тянуло ребро, но спорить сил не было. Инга встала перед ним, смочила вату спиртом и, не предупреждая, приложила к разбитой губе. Турбо дёрнулся. — Твою мать… — Терпи. — А понежнее нельзя? — Нельзя. Она говорила тихо, чтобы не разносилось по подъезду, но в этом тихом голосе уже звенела злость. Турбо смотрел на неё снизу вверх. Вблизи у неё на лице были маленькие светлые пятна от усталости, и выбившаяся прядь волос всё время падала на щёку. Она сдувала её, не отрывая рук от его лица, и это движение почему-то било сильнее спирта. — Кто? — спросила она снова. — Да никто. Инга отняла вату. — Я сейчас встану и уйду, если ты ещё раз скажешь “никто”. Он молчал. Она снова прижала вату к скуле — теперь осторожнее, но от этого было не легче. — На районе сцепился, — выдавил он. — Из-за чего? — Не поделили. — Что не поделили? — Магнитолу. Она уставилась на него. — Господи. — Чё “господи”? — Ты серьёзно сейчас? Из-за магнитолы? — Не из-за магнитолы. — А из-за чего тогда? Он отвёл взгляд. Потому что объяснить это нормально он не умел. Не мог сказать: из-за того, что полезли, из-за того, что при людях, из-за того, что если не ответить — затопчут. Такие вещи для него были как дыхание — не обсуждаются. — Просто сцепились, — буркнул он. Инга выдохнула и покачала головой. — У вас всегда “просто сцепились”. Она обрабатывала ссадину на костяшках, промакивала кровь, и Турбо видел по её лицу: она злится не на рану, не на него побитого, а на весь тот мир, из которого он к ней пришёл. — Тебе больно? — спросила она сухо. — Нет, приятно. — Тогда сиди молча. Он хмыкнул. — Ты добрая сегодня. — А ты, видимо, рассчитывал, что я обрадуюсь? Он поднял на неё глаза. — Я к тебе пришёл. — Это я тоже уже поняла. Инга перебинтовала ему руку. Не слишком умело, но крепко. Потом закрыла пузырёк со спиртом и вдруг на секунду замерла, держа пробку в пальцах. Турбо сразу это заметил. — Чё? Она не ответила сразу. Села на ступеньку напротив, положила руки на колени и некоторое время просто смотрела в тёмное окно. За стеклом дрожал дождь, и весь подъезд был будто отгорожен от мира этой серой водой. — Я не могу так больше, — сказала она наконец. Сказала тихо. Без надрыва. И именно от этой тишины у него внутри всё мгновенно собралось в комок. — Как “так”? Инга посмотрела на него. Очень прямо. — Вот так. Когда ты приходишь побитый. Когда у тебя всё время какие-то разборки, район, пацаны, драки, кто что у кого отжал, кто кому что должен. Когда ты говоришь “ничего”, а у тебя кровь на лице. Турбо нахмурился. — Ну и что теперь? — Теперь — всё. Он сначала даже не понял. — Чё? — Я не хочу больше быть с тобой, Валер. И вот это ударило сильнее любой драки. Не в лицо. Глубже. Несколько секунд он просто смотрел на неё, не моргая. Как будто ждал, что она сейчас усмехнётся, скажет, что перегнула, что просто злится. Но Инга не усмехнулась. Лицо у неё было бледное. Уставшее. И очень твёрдое. — Из-за этого? — спросил он глухо. — Не только из-за этого. — А из-за чего ещё? Инга отвела глаза на секунду, потом снова посмотрела прямо. — Потому что ты весь в этом. Понимаешь? Ты в этом живёшь. Тебя это кормит, греет, держит. Все эти ваши пацанские законы, ваши драки, ваш двор. А я не хочу так. Я не хочу ждать, когда тебя в следующий раз принесут ещё хуже. Не хочу делать вид, что это “обычное”. Не хочу привыкать к тому, что ты вечно на грани. Турбо сидел неподвижно. Только челюсть у него ходила. — Я не просил тебя привыкать. — А что ты просил? — тихо спросила она. — Стоять рядом? Смотреть? Ждать, пока ты наиграешься в это? — Это не игры. — Я знаю, — сказала Инга. — Вот поэтому и ухожу. Он отвернулся к окну. Снаружи по стеклу бежала вода, размазывая редкий свет фонаря. Внутри стало душно, хотя в подъезде было холодно. Турбо чувствовал, как злость поднимается в нём знакомо, резко — спасительно. Потому что если злиться, можно не чувствовать всё остальное. — Это из-за кого-то? — спросил он. Инга нахмурилась. — Что? — Ну, вдруг ты не просто так сейчас всё это вспомнила. Она поняла, о чём он. И именно это, кажется, обидело её сильнее всего. — Господи, — сказала она устало. — Даже сейчас ты думаешь не о том. — А о чём мне думать? — О себе. — Я и думаю. — Нет, — отрезала Инга. — Ты думаешь, кто виноват, кроме тебя. Район. Драка. Другой парень. Кто угодно. Только не ты сам. Он резко повернул к ней голову. — А я, значит, во всём виноват? — Не во всём. Но в этом — да. — В чём “в этом”? — В том, что ты каждый раз выбираешь одно и то же. Он усмехнулся. Зло, пусто. — Ты умная стала. Инга побледнела. — Не надо вот так. — А как надо? — Не унижай меня только потому, что тебе больно. И вот тут он замолчал. Потому что она попала. Прямо туда. Ему действительно было больно. Не губа. Не ребро. Не кулак. А то, что она сидела напротив с ватой, спиртом и своими спокойными страшными словами, и всё, что он так упрямо тащил к ней весь вечер — себя, побои, злость, надежду, — оказалось ей не нужно. — Значит, всё? — спросил он после долгой паузы. Инга кивнула. — Всё. — И давно ты это решила? — Не сегодня. — Ясно. Сказал так, будто и правда ясно. Хотя внутри не было ясно ничего. Она смотрела на него внимательно, и в глазах её не было ни холодности, ни злорадства. Только усталость и какая-то тихая печаль. — Я не против тебя, Валер, — сказала она мягче. — Я против того, во что ты превращаешься рядом со всеми этими своими… Она не договорила. Но и не надо было. Он понял. Пацаны. Двор. Разборки. Улица. Всё то, что для него было жизнью, а для неё — грязью, которая рано или поздно сожрёт. Турбо медленно встал. Сделал это неуклюже, поморщившись от боли в боку. Инга инстинктивно дёрнулась помочь, но он уже выпрямился сам. — Не надо, — сказал он. Она опустила руку. Пауза повисла между ними долгая и пустая. Потом Инга собрала в коробку вату, пузырёк, бинт. Аккуратно, как будто возвращала обычным вещам их обычный порядок. — Ты дойдёшь? — спросила она. Он усмехнулся. — А если нет? — Валер. — Дойду. Он шагнул вниз на ступеньку, потом остановился. Не обернулся сразу. Только через плечо спросил: — Ты хоть когда-нибудь меня любила? Инга замерла. Потом ответила: — Да. Он закрыл глаза на секунду. — Тогда почему так спокойно? Инга долго молчала. — Потому что если начну не спокойно, то не смогу. И это было хуже всего. Не скандал. Не хлопок дверью. Не крик. А вот эта тихая правда, в которой уже всё решено. Турбо кивнул. Один раз. И пошёл вниз по лестнице. Инга осталась стоять наверху, у тусклого окна, с аптечкой в руках, и не окликнула его. А он вышел в дождливый двор, чувствуя не облегчение, не злость даже, а ту странную пустоту, которая бывает после удара, нанесённого не кулаком, а словами. И почему-то именно тогда он понял: всё, что сегодня было на районе, вся кровь, вся драка — это ерунда. По-настоящему его разбили только сейчас. Подвал встретил его тем же воздухом, но уже как-то по-другому. Тем же — потому что всё на месте: мокрая известка на стенах, тяжёлый дух махры, железа и сырой одежды, старая печка в углу, дрожащая жёлтая лампочка под потолком, под которой лица у всех выглядели чуть больнее и злее, чем есть. И всё-таки по-другому — потому что, когда человек возвращается после такого разговора, как был у Турбо с Ингой, знакомое место уже не спасает. Оно просто обступает со всех сторон и ждёт, куда его понесёт. Дверь он толкнул плечом. Не сильно. Но так, что она ударилась о стену и сразу привлекла к нему все взгляды. Сивый, сидевший на корточках у ящика, первым поднял голову. Потом тот, что чинил ремень у печки. Потом ещё двое — моложе, из тех, кто пока больше слушает, чем говорит. И Кащей. Он сидел чуть в стороне, на старом стуле с кривой ножкой, вытянув ноги, в тёмной куртке, аккуратной даже в подвале, и курил медленно, не суетясь. Свет лампы ложился на его лицо косо, и оттого оно казалось ещё суше, ещё спокойнее. На таких лицах злость не живёт снаружи — там внутри всё давно решено, и от этого рядом с человеком делается неуютно. Он не был старым, но на фоне остальных всё равно казался взрослым. Не по возрасту даже — по тому, как молчал и как остальные это молчание чувствовали. У стены, на перевёрнутом ящике, сидел Вахит. Вернувшийся. Турбо заметил его не сразу, а когда уже сделал два шага внутрь. И внутри неприятно кольнуло — коротко, резко. Не от страха, нет. От того странного чувства, когда человек, которого давно не было, вдруг оказывается опять здесь, в подвале, среди своих, и вместе с ним в пространство возвращается что-то прежнее, чуть забытое, но важное. Вахит сидел, развалившись будто лениво, но Турбо слишком хорошо его знал, чтобы поверить в эту леность. Лысая голова поблёскивала в мутном свете лампы. На нём была тёмная куртка, уже подсохшая по плечам, свитер, штаны с чужой московской посадкой, чуть уже, чем носили местные. Всё сидело на нём так, как сидят вещи, добытые не матерью и не магазином, а жизнью, пацанами, обменами, удачей и наглостью. Лицо заострилось. Взгляд стал тяжелее. И только рот — тот же: чуть жёсткий, чуть насмешливый, будто он всегда готов сказать гадость раньше, чем кто-то догадается залезть к нему в душу. Он уже видел Турбо. И тоже сразу понял: что-то не так. Но не спросил. Только посмотрел дольше остальных. — О-о, — протянул Сивый, первым нарушив тишину. — Вернулся наш побитый. Турбо ничего не ответил. Скинул куртку на покрышку в углу, сел на свободный ящик и уставился в пол. Тишина тянулась недолго. Потому что пацаны не умеют долго молчать там, где пахнет чужой слабостью. — Ну что? — спросил Сивый. — Умыла хоть? Несколько человек хмыкнули. Турбо поднял голову. Медленно. — Завали. — А я чё? Я по-человечески. — У тебя с человеческим плохо. Сивый расплылся в ухмылке, но уже осторожнее. Он видел: Турбо сейчас не в том состоянии, чтобы безнаказанно его дёргать. Вахит чуть наклонился вперёд, локти на коленях, сигарета между пальцами. — Давно приехал? — спросил Турбо, не отрывая взгляда от пола. — Под вечер, — ответил Вахит. — А ты, гляжу, без меня не скучал. Турбо усмехнулся краем рта и тут же скривился от губы. — Ага. Весело было. Вахит кивнул. Не лез. Не начал расспросов. И этим почему-то сразу стало легче. Кащей всё это время молчал. Курил, стряхивал пепел в пустую жестянку и смотрел на Турбо так, как смотрят старшие, когда уже видят больше, чем им расскажут. Не с сочувствием. Не с насмешкой. Просто внимательно. — С кем махался? — спросил он наконец. Голос у него был негромкий, ровный. И подвал сразу будто подтянулся на этом голосе. Турбо поднял глаза. — С кировскими. — Из-за чего? — Не поделили кое-чё. Кащей прищурился. — “Кое-чё” — это что? Турбо пожал плечом. — Магнитолу. Сивый фыркнул: — Да не из-за магнитолы он уже злой. Подвал опять чуть притих. Турбо перевёл на него взгляд. И в этот раз даже Сивый понял, что лучше было бы заткнуться раньше. Кащей не смотрел на Сивого. Только на Турбо. — Отдали? — спросил он. — Хер им. Кащей кивнул. — Ладно. И всё. Никаких нравоучений. Никаких “я же говорил”. Никаких “сам виноват”. Но именно это “ладно” прозвучало так, будто вопрос с дракой на этом закрыт. А вот всё остальное — нет. Турбо чувствовал, как внутри его по-прежнему мутит. Не от разбитого лица. От Инги. От её голоса. От того, как она спокойно сказала “всё”. И чем дольше он сидел в подвале, тем сильнее это начинало просачиваться наружу — в злость, в резкость, в желание сорваться хоть на кого-нибудь. Первым опять попался Сивый. — Ну и чё, — протянул тот, ковыряя спичкой под ногтем. — Стоило ради бабы потом ещё и к ней переться? Сидел бы дома, лёд приложил. Турбо вскинул голову. — Ты у меня сейчас договоришься. — А я не со зла. — Да мне плевать, с чего ты. — Ну а чё, — Сивый всё ещё делал вид, будто не понимает, что лезет под кожу. — Все ж видят, что ты не из-за магнитолы такой. — Все, что ли? — тихо спросил Турбо. — Ну не слепые же. Парень у печки перестал возиться с ремнём. Молодые у стены переглянулись. Вахит медленно перевёл взгляд с Сивого на Турбо. Кащей стряхнул пепел. Очень аккуратно. И тоже ничего не сказал. Это молчание старшего было хуже любого окрика. Потому что пока он не вмешивался, выходило, что Турбо либо сам удержит себя, либо сам покажет, чего стоит. — Я тебе сейчас пасть разворочу, — сказал Турбо Сивому почти шёпотом. Сивый усмехнулся, но уже видно было — не так уверенно. — За правду, что ли? Турбо встал. Резко. Ящик качнулся под ним и глухо стукнул о пол. Все сразу напряглись. Сивый тоже поднялся — скорее по инерции, чем от храбрости. Но поздно. Турбо уже шагнул к нему и схватил за ворот. — Повтори. — Отпусти, — процедил Сивый. — Повтори, я сказал. — Турбо, хорош, — бросил кто-то сзади. Но Турбо уже не слышал. Или не хотел. Потому что перед глазами у него стояла не подвальная стена и не Сивый. Перед глазами стояла лестничная площадка, Инга с аптечкой в руках и её тихое, спокойное: “Я не могу так больше.” Он рванул Сивого на себя так, что тот споткнулся и врезался плечом в печку. Металл загудел. Сивый сразу ударил в ответ — коротко, снизу, в ребро. Турбо дёрнулся, но только сильнее озверел. Замахнулся. И вот тут вмешался Кащей. Не криком. Не суетой. Просто встал и за два шага оказался рядом. Схватил Турбо за предплечье. Крепко. Точно. — Хватит. Одно слово. Турбо рванул рукой. — Пусти. — Я сказал — хватит. Голос у Кащея не менялся. Но именно это и било сильнее всего. Он не повышал его, потому что не нуждался. Турбо повернул к нему лицо. Их взгляды встретились. Вот это Вахит запомнил особенно ясно. Потому что в этот момент в подвале было два разных зверя: один — молодой, побитый, заведённый, который сам уже не знает, с кем дерётся; второй — спокойный, старший, который давно научился держать ярость не в кулаке, а глубже. — Отпусти, — повторил Турбо. Кащей смотрел на него ещё секунду. Потом разжал пальцы. И Турбо сразу шагнул назад. Не на Сивого. К двери. Будто, если останется ещё на полминуты, то всё-таки врежет кому-нибудь. Или кому-нибудь дадут уже ему. — Ты куда? — спросил Вахит. Турбо хрипло усмехнулся. — Проветрюсь. — Тебя и так продуло, — бросил Сивый, всё ещё держась за бок печки. Вот теперь уже вмешался Вахит. Не вставая даже, только повернув голову: — Завались. Сивый замолчал. Потому что Вахит говорил редко, но когда говорил именно так — дальше лучше было не продолжать. Турбо стоял у двери, держась за ручку. Кащей сел обратно на стул. — Придёшь в себя — возвращайся, — сказал он. — Или не возвращайся сегодня вовсе. Это не было ни разрешением, ни запретом. Просто границей. Турбо кивнул, не глядя, и вышел. Дверь хлопнула. Некоторое время в подвале было тихо. Только печка гудела, и где-то в трубе посвистывал сквозняк. Сивый потёр шею. — Психованный. Вахит достал сигарету, прикурил и только потом сказал: — А ты умный, что ли? Сивый посмотрел на него, хотел что-то ляпнуть, но передумал. Кащей перевёл взгляд на Вахита. — Давно вернулся? — Вечером. — И как? Вопрос прозвучал просто. Слишком просто для человека вроде Кащея. Но Вахит всё равно сразу понял: спрашивают не про дорогу. Он выпустил дым в сторону. — Нормально. Кащей смотрел ещё секунду. Потом кивнул, как будто услышал ровно столько, сколько ожидал. Но Вахит знал: нормально — не нормально ни черта. Только это было не то, что он собирался приносить сюда, в подвал, к пацанам, к дыму, к дракам и к старшим. Про Алису он не скажет. Не сейчас. Может, вообще не скажет долго. Потому что стоило назвать вслух “у меня есть сестра”, и всё стало бы слишком реальным. А реальности у него и так было уже через край. Он затянулся ещё раз. Турбо ушёл в ночь злой, побитый и разодранный внутри. Кащей опять сидел, как будто всё видел и понял больше прочих. А Вахит сидел рядом, только что вернувшийся в старую жизнь, и уже знал, что старая жизнь не примет его обратно целиком. Потому что теперь где-то, в другом доме, в другом городе, уже была девочка, которая держалась за его рукав так, будто он — её опора. И с этим он в подвал не пришёл. Пока нет.