Не по понятиям

Дома у Кащея всегда было тише, чем можно было представить, глядя на него со стороны. Не уютнее — именно тише. Та тишина, в которой слышно, как остывает батарея, как скрипит под чьим-то шагом старая половица в соседней комнате, как в кухне капает вода из крана, который давно бы следовало подтянуть, но руки всё не доходят. За окном жил обычный вечер: кто-то хлопнул дверью подъезда, на улице коротко рявкнула собака, по асфальту прошуршали чьи-то быстрые шаги. Но внутри квартиры всё это глохло, будто стены привыкли держать звук при себе. Кащей сидел на кухне один. На столе стояла тяжёлая стеклянная пепельница с двумя окурками, кружка с давно остывшим чаем и тарелка с ломтем чёрного хлеба, к которому он так и не притронулся. Лампочка под потолком горела жёлто, тускло, и от этого вся кухня казалась чуть выцветшей: клеёнка на столе, шкафчики с облупленными краями, занавеска у окна, старая эмалированная кастрюля на плите — всё как будто было покрыто тонким слоем вечерней пыли. Куртку он бросил на спинку стула ещё с порога. Не аккуратно, конечно. Просто скинул с плеч, как скидывают чужую тяжесть, которую больше не нужно таскать на себе хотя бы пару часов. Потом сел, закурил и какое-то время просто сидел, не двигаясь, уперевшись локтем в стол и глядя в темноту окна. Мыслей в голове было много, но все они шли не отдельными словами, а каким-то вязким, ровным потоком: Турбо, кировские, подвал, Вова, Зима, кто на кого смотрит, кто как молчит, кто с кем ещё может сцепиться, если отпустить на день. Он устал, но не так, как устают после работы руками. Эта была другая усталость — когда голова весь день держит слишком много чужих движений, слов и возможных исходов. От такой усталости не тянет спать. От неё просто хочется сидеть и не слышать никого. Он докурил, затушил окурок о край пепельницы и только тогда потянулся к куртке. Сначала машинально — за спичками. Потом вспомнил, что спички лежат на подоконнике. Всё равно сунул руку в карман. Пальцы нащупали какую-то бумажку, смятую, мягкую от долгого ношения. Он вытащил её не глядя, уже собираясь бросить на стол как ненужный мусор, но взгляд всё-таки скользнул по неровному клочку. Тонкая бумага. Смятый угол. Женским почерком выведено имя. Инга. Кащей замер на секунду. Потом медленно выпрямил бумажку большим пальцем, разглядывая цифры под именем. Они были написаны торопливо, но чётко. Он сразу вспомнил, откуда это. Шкет. Тот мелкий шнырь с грязным носом и вечно шмыгающей мордой когда-то притащил ему этот номер так, будто вынес с фронта секретные документы. Почти сиял от собственной полезности. Что-то быстро тараторил, мол, достал, выцепил, не зря бегал. Кащей тогда только взял бумажку, сунул в карман и отвлёкся почти сразу — кажется, в тот же день или на следующий у Турбо снова пошла какая-то драка, потом подвал, потом Инга уже и без всякого номера успела зацепиться в общей путанице событий. А бумажка так и осталась лежать в куртке, забытая, примятая, дожидавшаяся своего часа. Он усмехнулся едва заметно. Не широко. Просто уголком рта. Вот так иногда и бывает: ищешь одно, а нужная вещь всё это время лежит у тебя под рукой, только ты про неё забыл. Кащей откинулся на спинку стула, всё ещё держа клочок бумаги между пальцами. Имя смотрело на него снизу вверх уже не просто набором букв. За ним сразу всплыло лицо Инги — внимательный взгляд, напряжённая осанка, тот холодок в голосе после разговора у магазина, когда она уже знала больше, чем следовало бы. Он помнил этот разговор слишком хорошо. Помнил, как быстро она перестроилась. Как держалась. Как боялась — и как старательно не давала этому страху стать видимым. Это было интересно. Не по-мальчишески. Не из пустой охоты. Просто интересно. Кащей провёл большим пальцем по цифрам, ещё раз, будто проверяя, не сотрётся ли хоть одна. Потом положил бумажку на стол, рядом с пепельницей, и какое-то время просто смотрел на неё. Спешки не было. Он вообще не любил суеты там, где можно обойтись без неё. Особенно в вещах, касающихся людей. Если делать шаг, то понимая зачем. Если звонить — то уже решив, что скажешь первым словом и чего хочешь услышать в ответ. Из комнаты за стеной что-то тихо стукнуло. Наверное, соседи. Потом опять тишина. Кащей протянул руку к телефону. Аппарат стоял на тумбочке у стены — тяжёлый, чёрный, с чуть затёртым диском, в котором белели цифры. Телефон был старый, массивный, и даже когда просто берёшь трубку в руку, кажется, будто взял маленький кусок чужой власти. Он подтянул его к себе не спеша, по клеёнке ножки телефона коротко шуркнули. Снял трубку. Поднёс к уху. Гудок шёл ровный, глухой. Кащей опустил взгляд на бумажку. Потом, всё так же не торопясь, вставил палец в первое отверстие диска и провернул его до упора. Диск вернулся назад с тихим механическим стрекотом. Потом вторая цифра. Третья. Четвёртая. Он набирал медленно. Не потому, что сомневался. А потому, что в таких вещах не любил делать резких движений. Каждая цифра щёлкала в тишине кухни особенно отчётливо. Как будто не номер собирался, а что-то другое — разговор, который ещё не начался, но уже существовал. Пятая. Шестая. Седьмая. На последней цифре он чуть прищурился, глядя в бумажку. Потом отпустил диск и откинулся на стуле, трубка у уха, вторая рука спокойно лежит на столе рядом с именем. За окном кто-то снова прошёл по двору. В батарее щёлкнуло. На кухне стало ещё тише, чем было. И в этой тишине Кащей ждал, когда на том конце снимут трубку. Гудки тянулись ровно, с одинаковыми паузами, и в этой однообразности было что-то почти успокаивающее. Кащей сидел неподвижно, слушая их, и машинально водил ногтем по краю бумажки с номером. Не нервно. Скорее от привычки чем-то занимать руку, пока голова уже давно ушла вперёд — в будущий разговор, в возможные ответы, в то, как по голосу понять больше, чем человек собирался сказать. На четвёртом или пятом гудке трубку сняли. Не сразу ответили. Сначала только шорох. Чьё-то дыхание. Потом женский голос, взрослый, усталый, немного глуховатый, как бывает у женщин, которых оторвали от домашних дел: — Алло? Кащей чуть выпрямился. — Добрый вечер, — сказал он спокойно. — Ингу можно? На том конце повисла короткая пауза. Женщина явно прикидывала, кто звонит. Не потому, что голос был ей знаком — как раз наоборот. Потому что был слишком незнакомый. И слишком молодой, чтобы быть по делу взрослых, но слишком собранный, чтобы быть случайным мальчишкой. — А кто её спрашивает? — наконец отозвалась она. Кащей перевёл взгляд на тёмное окно. — Костя. Сказал без фамилии. Без спешки. Ровно так, как и следовало. Снова пауза. Где-то на том конце скрипнула дверь. Или стул. Потом женщина сказала уже чуть громче, в сторону от трубки: — Инга! Тебя! Он слышал, как голос ушёл вглубь квартиры. Потом — далёкий неразборчивый ответ. Потом быстрые шаги. И всё это почему-то сразу дало очень ясную картину чужого дома: узкий коридор, полумрак, кухня с включённым светом, мать в халате или кофте, Инга, которую зовут из другой комнаты. Трубка снова зашуршала. И вот тогда раздался её голос. — Да? Одно короткое слово. Но Кащей уловил сразу: она насторожена ещё до того, как поняла, кто звонит. Просто уже ждёт чего-то неприятного. Или непростого. Он чуть усмехнулся про себя. — Это Костя, — сказал он. Молчание. Не очень долгое. Но достаточно, чтобы почувствовать, как на том конце всё собралась в один узел. Будто она и так внутренне знала, что после встречи у магазина история не кончится. И вот теперь знание превратилось в звонок. — Я поняла, — ответила Инга. Голос у неё был ровный. Слишком ровный. Кащей опёрся спиной о стул. — Не поздно? — А если поздно? — Тогда бы я услышал это сразу. Инга молчала секунду. Потом сказала: — Ты, смотрю, любишь звонить без предупреждения. — А я должен был предупредить? — Не знаю. Может, хотя бы подумать. — Я подумал. Это прозвучало мягко. Почти вежливо. Но именно поэтому в словах было больше нажима, чем если бы он сказал что-то грубо. На том конце послышался короткий вдох. Не вздох — именно вдох, будто Инга на секунду закрыла глаза или отвела трубку от лица и тут же вернула обратно. — Зачем ты звонишь? — спросила она. Вот это уже было без лишнего кружева. Прямо. Кащей посмотрел на бумажку с её именем. — Хотел узнать, всё ли у тебя в порядке. Инга почти сразу усмехнулась — не по-настоящему, только голосом. — С чего вдруг такая забота? — А тебя это удивляет? — Меня много что удивляет. — Например? — Например то, что ты ведёшь себя так, будто ничего не изменилось. Он чуть склонил голову. — А должно было? — Ты правда хочешь это обсуждать по телефону? Вопрос был хороший. Кащей это отметил. Не из тех девочек, что сразу начинают оправдываться, путаться или бросать трубку от одного нажима. Инга держалась. Даже сейчас, дома, под материнским ухом, с его голосом в трубке, который, наверное, уже сам по себе заставлял её собираться сильнее. — По телефону неудобно, — согласился он. — Тогда и не звони. И вот это уже было сказано резче. Не истерично. Просто резче. Кащей чуть улыбнулся. Почти незаметно. — Тебя что-то пугает, Инга? На том конце воцарилась тишина. На этот раз длиннее. Он слышал только далёкий шум квартиры: где-то звякнула посуда, кто-то прошёл мимо, потом всё опять стихло. И в этом молчании уже было слишком много ответа. — Нет, — сказала она наконец. Снова слишком быстро. — Хорошо, — отозвался он. То же самое, что у магазина. Та же спокойная форма, под которой ясно читается: не верю, но принимаю к сведению. Инга это тоже услышала. И, видно, разозлилась. — Если ты позвонил только затем, чтобы опять играть в эти свои разговоры вокруг да около, то мне это неинтересно. — А что тебе интересно? — Чтобы со мной говорили прямо. — Я и говорю прямо. — Нет, — сразу ответила она. — Ты говоришь так, будто всё время оставляешь себе запасной выход. Он тихо усмехнулся. — Умная. — Не надо. — Чего не надо? — Вот этого тона. Кащей перевёл взгляд к окну, где в стекле отражалась его же рука с трубкой у лица. — А какой тебе нужен? — Нормальный. — А у меня какой? — Такой, будто ты всё время проверяешь, как далеко можно зайти. На секунду он замолчал. Не от того, что её слова задели. Скорее потому, что попали ближе, чем она сама, наверное, хотела. — Может быть, — сказал он. Инга тоже помолчала. Потом, уже тише, спросила: — Ты для этого позвонил? Чтобы проверить? Он не ответил сразу. Вопрос был не глупый. И, если честно, даже удобный. Потому что часть правды в нём была. Не вся, конечно. Но часть точно. — Нет, — сказал он наконец. — Не только. — А для чего ещё? Он провёл пальцем по цифрам на клочке бумаги. — Хотел понять, как ты. — После чего? — После всего. Инга тихо выдохнула. Так тихо, что кто-то другой, может, и не услышал бы. Но он услышал. — После всего у меня как раз всё стало сложнее, — сказала она. — Из-за меня? — А как ты думаешь? — Я не люблю думать за других. — Врёшь. Он усмехнулся уже заметнее. — Иногда. — Вот именно. На том конце снова шорох. Будто Инга сменила руку, в которой держала трубку. Или ушла чуть дальше от кухни, где могла слышать мать. Когда она заговорила снова, голос стал глуше. Не тише — именно глуше. Значит, отошла в комнату или в коридор. — Ты понял, что Валера мне всё сказал? — спросила она. Наконец-то. Вот и дошли. Кащей не стал юлить. — Понял. — И тебя это не удивило? — Нет. — Почему? — Потому что он был зол. А злые люди редко умеют молчать в нужный момент. — Ты о нём так спокойно говоришь. — А как мне о нём говорить? Инга замялась на секунду. — Не знаю. Вы же… Она не договорила. Но и не надо было. Вы же кто друг другу? Свои? Враги? Одни пацаны? Разные? Тут простого ответа не было. Кащей опустил глаза на стол. — Мы давно друг друга знаем, — сказал он. — Этого достаточно. Инга молчала. Потом спросила: — И всё? — А тебе мало? — Мне вообще не это было важно. — А что? — То, что он оказался честнее тебя. Вот тут Кащей действительно замолчал. Не надолго. Но уже не по правилам разговора, а потому что фраза была точной и неприятной. Он не разозлился. Не обиделся. Просто отметил. Честнее. Интересное слово. Потому что Турбо мог быть грубым, глупым, пьяным, сорванным, но да — в лоб он иногда врезал правдой так, как другие обойдут десять раз кругом. — Возможно, — сказал Кащей спокойно. Инга, кажется, не ожидала этого ответа. — И всё? — теперь уже она повторила за ним. — А что ещё? Если он сказал тебе правду раньше меня, значит, сказал. — Ты даже не пытаешься отрицать. — А мне надо? — Не знаю. — Вот и я не знаю. За окном у него прошуршала машина. Где-то в подъезде хлопнула дверь. В трубке тихо шёл её дыхание. — Ты поэтому мне позвонил? — спросила Инга. — Потому что понял, что я теперь смотрю на тебя по-другому? — А ты смотришь? — Да. Ответ был быстрый. Честный. И, может быть, именно поэтому самый интересный за весь разговор. Кащей провёл языком по зубам, задумчиво глядя в темноту. — И как? Инга усмехнулась устало. — Не напрашивайся. — Всё-таки страшно? — Нет, — снова сказала она. И снова слишком быстро. Он качнул головой, хотя она этого и не видела. — Хорошо. — Не говори так. — Как? — Будто тебе смешно. Он откинулся на спинку стула. — Мне не смешно. — Тогда что? Кащей на секунду закрыл глаза. Ответов было много. Любой можно было выбрать. Но почти все были бы или ложью, или игрой. — Мне любопытно, — сказал он честно. Трубка на том конце замолчала. — Любопытно? — переспросила Инга. — Да. — Я тебе что, зверь в клетке? — Нет. — Тогда что в этом любопытного? Он поддел ногтем край бумажки. — То, как быстро человек перестраивается, когда узнаёт новое. — То есть я для тебя просто человек, который “перестроился”? — А ты хочешь быть кем-то другим? На этот раз она выдохнула уже явнее. — Ты невозможный. — Бывает. — Нет. Не бывает. Ты просто всё время держишь дистанцию и не даёшь никому понять, где у тебя вообще настоящее. Он посмотрел в тёмное стекло окна, где отражался его собственный силуэт. Фраза была хорошая. Слишком хорошая для девчонки, которая, по его расчёту, должна была либо бросить трубку, либо сорваться раньше. — А у тебя всё настоящее? — спросил он. — При чём тут я? — А при том, что ты тоже говоришь не всё. — Я тебя не звала копаться во мне. — А я и не копаюсь. — Конечно. Голос у неё снова стал жёстче. Значит, подошли слишком близко. Кащей это почувствовал и чуть сбавил нажим. — Ладно, — сказал он. — Тогда без этого. — Без чего? — Без того, что тебе неприятно. Тишина. Потом Инга спросила неожиданно тихо: — Зачем ты вообще влез в мою жизнь? Вот тут он уже не ответил сразу по-настоящему. Потому что честный ответ звучал бы слишком странно даже для него самого. Потому что ты сама попалась в поле зрения. Потому что было любопытно. Потому что ты не похожа на остальных. Потому что с тобой интересно говорить. Потому что Турбо, сам того не зная, сделал тебя заметнее. Ни один из этих ответов нельзя было произнести в лоб. Не сейчас. — А я влез? — спросил он вместо этого. Инга горько усмехнулась. — Даже сейчас ты не можешь просто сказать “да” или “нет”. — Могу. — Тогда скажи. Он слегка сжал трубку в ладони. — Да. На том конце снова стало тихо. Не потому, что она испугалась. Скорее потому, что такого простого ответа не ожидала. — Зачем? — повторила она. — Не знаю, — сказал он. И вот тут, пожалуй, соврал. Не целиком. Но всё-таки соврал. Потому что “не знаю” всегда удобнее “знаю, но не скажу”. Инга, видимо, это тоже поняла. — Всё с тобой ясно, — сказала она устало. — Не думаю. — А я думаю. Пауза потянулась длиннее прежних. Потом она добавила: — Не звони больше просто так. Он чуть приподнял бровь. — А как надо? — Никак. Вот это уже было почти рубежом. Кащей покрутил в пальцах край бумажки. — Хорошо, — сказал он. И на этот раз не вкладывал в слово ничего лишнего. Ни подкола. Ни недоверия. Ни скрытого смысла. Просто хорошо. Инга, кажется, не сразу поняла, что он не спорит. — Всё? — спросила она. — На сегодня — да. — Тогда спокойной ночи. — Спокойной ночи, Инга. Она положила трубку первой. Он ещё несколько секунд держал свою у уха, слушая уже пустой, отрезанный гул линии. Потом медленно опустил её на рычаг. На кухне сразу стало тихо. Ещё тише, чем до звонка. Кащей посидел неподвижно, глядя на телефон. Потом на бумажку. Потом на окно. Уголок рта у него чуть дёрнулся. Не улыбка даже. Так, тень. Разговор не дал ничего окончательного. Но и пустым не был. Теперь он знал точно: Инга не только испугалась. Она думает. Сравнивает. Сопротивляется. И, что важнее всего, не сбежала. Он потушил окурок, которого сам не заметил, как закурил в середине разговора, и ещё раз посмотрел на клочок бумаги с её именем. Потом сложил его вдвое. И аккуратно сунул обратно в карман. Уже не как забытый мусор. А как вещь, которая ещё пригодится. Инга ещё несколько секунд стояла с трубкой в руке уже после того, как на том конце всё оборвалось. В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже обычные звуки — звон ложки о стакан на кухне, шорох шагов в коридоре, глухой стук закрытого шкафа — будто отодвинулись куда-то дальше, оставив её одну внутри этого короткого, странного разговора. Она медленно положила трубку на аппарат. Пальцы почему-то были холодные. Инга посмотрела на телефон, как будто он мог сейчас зазвонить снова. Чёрный, тяжёлый, неподвижный. Самый обычный. Но после голоса Кащея он уже не казался просто вещью. Теперь в нём будто осталась тонкая, неприятная нитка — не видная глазу, но очень ясно ощутимая. С кухни донёсся голос матери: — Кто это был? Инга вздрогнула не от слов, а от того, как быстро пришлось вернуть себе лицо. — Да так. Знакомый. — Поздно что-то для знакомого. Мать появилась в дверях кухни, вытирая руки о полотенце. В домашней кофте, с убранными волосами, немного уставшая, как всегда к вечеру. Посмотрела на дочь внимательно, и Инга сразу поняла: врать надо осторожно. — По делу, — сказала она, не поднимая глаз. — По какому ещё делу? — Обычному. Мать хмыкнула. — У тебя в последнее время всё “обычное”, а лицо после каждого разговора будто кто-то умер. Инга нахмурилась. — Мам, ну хватит. — Я и не начинала. Мать ещё постояла, разглядывая её, потом, видно, решила не дожимать. Только вздохнула и вернулась на кухню. Но легче от этого не стало. Наоборот. Когда тебя не дожимают, иногда только сильнее чувствуешь собственную ложь. Инга медленно пошла в комнату. Села на край кровати. Потом встала. Потом снова села. В голове всё крутился разговор — не слова даже, а то, как он говорил. Спокойно. Без напора снаружи. И от этого всё казалось ещё хуже. Если бы Кащей давил в лоб, угрожал, насмешничал, было бы проще. Проще разозлиться, проще назвать его тем, кем надо, и поставить внутри себя крест. Но он говорил так, будто вообще никуда не спешит. Будто может позволить себе любую паузу. Будто она сама в какой-то момент скажет больше, чем собиралась. Это бесило. И одновременно не отпускало. Инга сняла с волос резинку, распустила косу и провела ладонью по затылку. Там кожа была горячая. На окне дрожал тёмный отсвет двора. Где-то на улице прокричал ребёнок. В соседней квартире включили телевизор или радио — тихо, глухо, через стену. Она вспомнила, как сказала ему в трубку: “Ты даже не можешь просто сказать да или нет.” И как он всё-таки сказал: “Да.” Тихо. Без красивости. Без оправданий. Именно это почему-то и зацепилось сильнее прочего. Не имя. Не Валера. Не магазин. А это простое “да”, после которого всё снова стало мутным. Потому что если человек хоть иногда отвечает честно, то уже труднее решить, где в нём одно враньё, а где нет. — Господи, — шепнула Инга и сердито поднялась. Она подошла к окну, раздвинула занавеску, посмотрела во двор. Никого. Лавка пустая. Под аркой темно. У фонаря блестит мокрый асфальт. И всё равно ей казалось, что теперь где-то рядом уже существует возможность нового звонка. Новой встречи. Нового разговора, из которого она опять выйдет не с ответами, а с ещё большей тревогой. Она попыталась разозлиться на Валеру. За то, что влез. За то, что наговорил. За то, что вообще втянул её во всё это. Не получилось. Потому что чем больше она думала о звонке, тем яснее понимала: Валера не придумал. Ни про имя. Ни про опасность. Ни даже про то, что рядом с Костей всё время будто стоишь на тонком льду. Только вот и к Валере всё уже не вернуть. И это было особенно мерзко. Один напугал её правдой. Второй теперь сидел у неё в голове так, будто получил туда право. Инга резко задвинула занавеску и легла на кровать прямо поверх покрывала. Спать не хотелось. Читать — тоже. Она просто лежала, глядя в потолок, и впервые за всё это время поймала себя на совершенно глупой, почти детской мысли: а если он и правда больше не позвонит? И тут же разозлилась на себя ещё сильнее. Потому что не этого она хотела. Совсем не этого. Но мысль уже появилась. И назад не ушла. ⸻ Прошло несколько дней. Не много, но достаточно, чтобы тревога немного осела и сделалась привычнее. Не меньше — просто тише. Инга больше не всматривалась в каждый мужской силуэт на улице и не вздрагивала от телефона. Жизнь, как всегда, делала своё: школа, дом, магазин, разговоры с матерью, тетради, уроки, вечера. Снаружи всё снова выглядело так, будто ничего особенного не происходит. Только внутри ничего назад не встало. О Кащее она старалась не думать нарочно. И потому, конечно, думала. Иногда вспоминала его голос. Иногда — руки в карманах пальто у магазина. Иногда — ту странную спокойную манеру, с которой он как будто не давил, но всё равно оставлял после себя ощущение, что разговор был неравный. Телефон больше не звонил. И Инга уже почти убедила себя, что на этом всё, когда однажды вечером их снова свело вместе — не по звонку, не по двору, не через Валеру. Случайно. Она возвращалась домой позже обычного. Мать послала в аптеку за бинтом и каким-то лекарством для тётки с верхнего этажа, у которой опять прихватило давление. Аптека была почти пустая, и пока провизор копалась в ящике, пока отсчитывала сдачу, на улице успело совсем стемнеть. Когда Инга вышла, воздух уже был сырым, неприятным, а с неба не то моросило, не то просто висела мелкая холодная взвесь, от которой волосы быстро начали сыреть у висков. Она свернула через дворы, чтобы не идти по большой улице. Фонари там горели через один. Лужи в ямах поблёскивали мутно. Под ногами чавкала грязь, а возле мусорных баков кто-то рылся, стуча жестью. Инга шла быстро, прижимая к груди бумажный пакет из аптеки. В одном дворе мимо неё пронеслись двое мальчишек, орущих что-то про мяч. В другом — у подъезда стояли три мужика и слишком громко смеялись над своей бутылкой. Она уже почти вышла к знакомой арке, когда каблук соскользнул с мокрого кирпича у бордюра. Инга дёрнулась, чтобы удержаться, но поздно — нога поехала, пакет вывернулся из рук, и она почти села прямо в грязную жижу между асфальтом и травой. Успела только выставить ладонь, спасая себя от падения. Бинт вылетел. Коробка с лекарством шлёпнулась в лужу. Бумажный пакет разорвался по боку. — Да чтоб тебя, — прошипела она сквозь зубы, уже больше от злости, чем от боли. Колено неприятно саднило через чулок. Ладонь тоже. Инга сердито подхватила коробку из лужи, стряхнула воду и только тогда услышала шаги. Ровные. Неспешные. Совсем не похожие на дворовую суету. Она подняла голову — и внутри сразу всё собралось в холодный комок. Кащей. Он шёл по двору со стороны арки, в тёмной куртке, без шапки, руки в карманах. Видно, тоже срезал путь. Или не тоже. Или вообще шёл сюда по своим делам. Но это было уже неважно. Важно было только то, что он увидел её в тот самый позорный момент, когда она сидела почти на корточках в грязи с разорванным пакетом в руках. Инга хотела встать сразу, быстро, будто ничего не случилось. Не вышло. Нога опять скользнула, и она зло выругалась уже всерьёз. Кащей остановился в двух шагах. Посмотрел сначала на неё. Потом на мокрый бинт. Потом на коробку у её ноги. — Красиво идёшь, — сказал он спокойно. И вот именно это почему-то не задело её так сильно, как могло бы. Наверное, потому что в голосе не было насмешки в полную силу. Только очень лёгкая тень. — Без комментариев, — огрызнулась Инга и снова попробовала подняться. На этот раз он всё-таки вынул руку из кармана и протянул ей. Не резко. Не навязчиво. Просто протянул. Она уставилась на его ладонь. Чистая. С длинными пальцами. Никакой спешки. Никакого “ну давай уже”. Инга не любила принимать помощь в таком виде. Особенно от него. Особенно после всего. Но стоять на полусогнутых, мокрой, злой и с саднящим коленом, выглядело ещё глупее. Она вложила пальцы в его руку. Ладонь у него была тёплая. Он поднял её легко, без дёрганья, и почти сразу отпустил. Никакой лишней задержки. Никакого повода сказать себе, что он сделал это нарочно. От этого почему-то стало ещё сложнее. Инга быстро поправила пальто и посмотрела вниз. — Отлично вообще. — Бывало хуже, — заметил он. — Откуда ты знаешь? — По лицу видно. Она фыркнула, но спорить не стала. Потому что, если честно, колено и правда болело не настолько, чтобы изображать трагедию. Больше бесила сама ситуация. Кащей нагнулся первым, поднял бинт, посмотрел на него, стряхнул капли. — Этот уже всё, — сказал он. — И без тебя вижу. Он протянул ей коробку с лекарством: — Это сухое. Инга взяла, не касаясь его пальцев дольше, чем надо. На секунду между ними повисло то самое неловкое молчание, которого она не любила больше всего. Когда уйти вроде уже можно, а оставаться — ещё не за чем. Кащей посмотрел на её колено. — Сильно? — Что? — Ушиблась. — Нет. Он кивнул. И, конечно, было ясно, что не верит. — У тебя это уже привычка? — спросила она вдруг, просто чтобы не дать ему снова начать первым. — Что именно? — Не верить, когда тебе отвечают. Он чуть усмехнулся. — А у тебя — говорить “нет”, даже когда “да”. — Может, мне просто не хочется перед тобой хромать. — Уже поздно. Инга зло посмотрела на него. И тут он, к её раздражению, не отвёл глаз. Не начал улыбаться шире. Не стал добивать. Просто смотрел спокойно, как обычно. Двор вокруг был пустой. С дальнего подъезда тянуло варёной капустой. Где-то в темноте хлопнула калитка. Морось ложилась на волосы и воротник. — Ты всё ещё злишься? — спросил он. — А должна была перестать? — Не знаю. — Вот и я не знаю. Она уже хотела развернуться и уйти, но тут колено снова отозвалось резкой болью, когда она сделала шаг. Совсем немного — но достаточно, чтобы она поморщилась. Кащей это заметил. — Подожди. — Зачем? — У тебя кровь. Инга нахмурилась и опустила глаза. Чулок на колене действительно порвался, и под нитями уже выступило тёмное влажное пятно. Не страшно. Но неприятно. — Только не надо, — сразу сказала она, предугадав, что он сейчас предложит. — Что именно? — Делать вид, что ты заботливый. На этот раз он посмотрел чуть дольше. — А если не делаю вид? Она не ответила. Потому что фраза была сказана слишком ровно, чтобы сразу отмахнуться, и слишком непонятно, чтобы принимать всерьёз. Кащей достал из кармана чистый носовой платок, сложенный вчетверо. Белый, с тонкой синей полоской по краю. Протянул ей. — Прижми пока. Инга не взяла сразу. — И что, мне потом его стирать и возвращать? — Можешь не стирать. — Щедро. — Я сегодня добрый. — Не верю. — А ты вообще редко веришь. Она всё-таки взяла платок. Пальцы у неё и правда дрогнули от боли, когда она приложила ткань к колену. Пятно на белом сразу проступило тонко, ржаво-красным. Кащей заметил это, но ничего не сказал. Просто стоял рядом, руки уже снова в карманах, и ждал. Не подталкивал. Не лез ближе. Не превращал помощь в спектакль. И вот это почему-то и сбивало сильнее всего. Если бы он был проще, грубее, явнее — Инга давно бы поставила внутри точку. Но рядом с ним всё время приходилось думать второй раз. И это бесило не меньше, чем тянуло. — Ты домой? — спросил он. — Нет, в цирк. — Тогда тебе в другую сторону. Она вскинула на него глаза. И, к своему ужасу, почти улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но почти. Кащей это заметил тоже. Ничего не сказал. Только уголок рта у него дёрнулся так же сдержанно. Дождь всё ещё моросил. Платок на колене уже промокал. Двор был пустой. И Инга вдруг очень ясно почувствовала, что стоит с ним рядом слишком спокойно для человека, которого ещё недавно хотела только избегать. Это напугало сильнее самого звонка. Она быстро выпрямилась. — Ладно. Спасибо. — За что? — За… это. Она кивнула на платок, на коробку, на себя в целом — грязную, сердитую и почему-то всё ещё не ушедшую. Кащей пожал плечом. — Бывает. — У тебя на всё один ответ. — Не на всё. — Да? — Да. Снова тишина. Слишком длинная. Слишком вязкая. Инга первая не выдержала. — Всё. Я пошла. — Иди. Он не задержал её. Не окликнул. Не предложил проводить. Только когда она уже дошла до арки, сказал вслед: — Осторожнее. Инга обернулась. — Я уже поняла. — Не про лужи. Она смотрела на него секунду, две. А потом, не найдя ни одного ответа, который не прозвучал бы слабее, чем хотелось, просто ушла. Но всю дорогу домой чувствовала в кармане тяжёлую влажность чужого платка. И думала уже не о том, как его бояться. А о том, почему рядом с ним вдруг стало чуть легче дышать — и почему именно это было самым неправильным.