Не по понятиям

Класс встретил Алису шумом, от которого у неё сразу свело плечи. Не криком даже — обычным школьным гулом, но после тёмного коридора, после лестницы, после долгого пути за учительницей он ударил по ней так, будто она вошла не в кабинет, а в воду, где сразу стало глубже, чем ожидалось. Кто-то смеялся у окна. Кто-то стучал линейкой по парте. Двое мальчишек на заднем ряду шептались над тетрадью и резко выпрямились, когда открылась дверь. Девочка у доски торопливо поправила бант. В воздухе висел запах мела, мокрой шерсти, чернил и школьной пыли, которая будто оседает на всём — на подоконниках, на тетрадях, на рукавах формы, на голосах. Учительница вошла первой. Алиса — за ней. И в ту же секунду класс замолчал не весь, конечно, но достаточно, чтобы она почувствовала на себе взгляд сразу с нескольких сторон. Не один. Не два. Много. Быстрые, цепкие, оценивающие детские взгляды, от которых хочется втянуть голову в плечи и стать меньше. — Тише, — сказала учительница, обернувшись к классу. — У нас новая ученица. Алиса стояла у самой двери, с сумкой в руках, и очень старалась держать спину прямо. Так, как шла по коридору. Так, как, наверное, надо стоять, если не хочешь с первого же дня выглядеть испуганной. Хотя испуганной она была. Кабинет показался ей большим, но уже не так, как школа снаружи. Тут всё было теснее, живее, неприятнее. На стене висела карта. Над доской — портреты. На подоконниках в ряд стояли горшки с цветами, один совсем засох. Парты тянулись тремя рядами. Стулья были разномастные: у одного шаталась ножка, у другого спинка была исцарапана ножом или циркулем. На доске ещё оставались остатки прежней темы — какие-то цифры, слова, полустёртые мелом. — Знакомьтесь, — сказала учительница. — Это Алиса Раисовна Юсупова. Учиться будет с вами. Имя прозвучало слишком громко. Слишком отдельно. Алиса почувствовала, как у неё внутри всё сжалось в тонкий холодный узел. Ей вдруг захотелось, чтобы её назвали не так официально, не с этим отчеством, которое ещё не успело стать привычным, не с этой фамилией, которая в её рту была родной, а здесь сейчас звучала как чужая. — Садись… — Учительница быстро обвела взглядом класс. — Так. Суворов, подвинься. Юсупова сядет с тобой. И тут из второго ряда у окна поднялся мальчишка. Алиса заметила его сразу — не потому, что он был самый громкий, а потому что в нём с первого взгляда было что-то невозможно живое и вредное. Волосы короткие, торчат ровно настолько, чтобы казаться небрежными, лицо открытое, но не простое, с этим вечным мальчишеским выражением, будто он прямо сейчас либо усмехнётся, либо скажет что-нибудь, за что его придётся одёргивать. Куртка у него висела на спинке стула, сам он сидел в рубашке и растянутом свитере, но так, будто даже форма не могла заставить его выглядеть смирно. В глазах — любопытство, наглость и полное отсутствие внутреннего тормоза. Марат Суворов. Имя Алисе ничего не сказало. Только лицо сразу не понравилось — слишком уверенное для человека, которого она видит впервые. — Почему опять я? — спросил он, но без настоящего возмущения, а скорее для порядка. — Потому что ты ближе всех к свободному месту, — сухо ответила учительница. — Ну логично, — сказал он и подвинул стул ногой. По классу прокатился короткий смешок. Алиса пошла между рядами. Ей казалось, что она идёт слишком медленно, слишком неуклюже, слишком заметно. Сумка оттягивала руку. Подол платья цеплялся за колени. Кто-то проводил её взглядом до самого места. Кто-то уже отвернулся. Кто-то шепнул соседу что-то совсем тихо, но так, что всё равно было ясно — про неё. Она села рядом с Маратом, стараясь двигаться спокойно. Стул чуть скрипнул. Парта была исписана: инициалами, какими-то кривыми словами, рисунками. На самом краю кто-то выцарапал ножом звезду. Марат сразу повернул к ней голову. Не дожидаясь начала урока. Не скрываясь. В упор. Алиса уставилась на свою тетрадь, вытаскивая её из сумки. — Ты откуда? — шёпотом спросил он. Первый вопрос. И уже неприятный. — Ниоткуда, — ответила она так же тихо. — Так не бывает. — Бывает. — Нет, не бывает. Все откуда-то. Она не посмотрела на него. — Значит, я первая. Он хмыкнул. — Ты всегда такая? — Какая? — Колючая. Алиса промолчала. Учительница уже открывала журнал, но Марата, похоже, это не смущало вообще. — Ты давно сюда переехала? Молчание. — У тебя акцент есть? Она резко повернула к нему голову. — Нет у меня акцента. — Есть немного, — тут же сказал он с таким видом, будто это не обидно, а просто забавно. — Нет. — Ага, значит, есть. Алиса сжала зубы и снова отвернулась. Он не замолчал. Конечно, не замолчал. — А сколько тебе? — спросил он через секунду. — Столько же, сколько и всем. — Не всем одинаково. — Отстань. — Я просто спрашиваю. — А я просто не хочу отвечать. Марат покивал, будто это был очень интересный ответ. — Понял. Значит, отвечать всё равно будешь, просто позже. Она уже хотела сказать что-нибудь злое, но учительница подняла глаза от журнала: — Суворов. Если у тебя такой острый интерес к новеньким, я могу пересадить тебя к доске. Одного. Класс тихо засмеялся. Марат развёл руками: — Я молчу. И правда замолчал. Минуты на три. Алиса успела только немного выровнять дыхание и сделать вид, что слушает объяснение про что-то там на доске, как почувствовала на себе ещё один взгляд. Сзади. Она чуть повернула голову. Через проход, на соседнем ряду, сидели две девочки. Одна — с аккуратной косой, тонким лицом и тем выражением, в котором уже сейчас было слишком много привычки оценивать других. Это, видимо, была Надя. Вторая — светлее, круглолицая, с чуть приподнятыми бровями и глазами, которые сразу скользнули по Алисе сверху вниз, по платью, воротничку, сумке, косам. Маша. Они сидели рядом, чуть склоняясь друг к другу, и не прятались особенно. Просто переглянулись — коротко, понимающе. Так переглядываются девочки, у которых давно своя маленькая территория и своя иерархия, и новая одноклассница в неё пока точно не вписывается. Алиса сразу отвернулась обратно. Ей не нужно было слышать слов, чтобы понять: не понравилась. Не потому, что плохая. А потому что новая. А новые всегда раздражают тех, кто уже привык, что класс давно поделен, что места распределены, что каждый про каждого всё знает. Рядом Марат снова чуть сдвинул локоть по парте и зашептал: — Слушай, а тебя за что ко мне посадили? Я ж теперь крайний. Она медленно повернула к нему голову. — Я не просилась. — Я тоже. — Тогда молчи. — А если не хочу? — Тогда я тебя стукну учебником. Он замер на секунду. Потом расплылся в такой довольной, вредной улыбке, будто только этого и ждал. — Во-о-от. Уже лучше. — Что лучше? — Живая. Алиса уставилась на него с искренним раздражением. — Ты нормальный вообще? — Иногда. — Сомневаюсь. Он хмыкнул и наконец уткнулся в тетрадь, будто и правда решил дать ей передышку. Но Алиса уже поняла: этот не отстанет. Не сегодня — так на перемене. Не на перемене — так после школы. Такой тип людей она знала. В Дагестане они тоже были. Не злые, не страшные, но лезущие в тебя, как щепка под кожу: не больно сразу, но бесит невыносимо. Урок тянулся медленно. Алиса записывала за учительницей, стараясь не сбиваться. Почерк у неё всегда был аккуратный, и сейчас это было почти спасением — пока пишешь, можно не смотреть по сторонам. Можно делать вид, что ты уже здесь своя. Что тебе привычны эти доска, голоса, скрип мела, чужие локти по бокам. Но всё равно время от времени она чувствовала на себе взгляды. Не всего класса, конечно. Пары человек. Нади и Маши — чаще других. Марата — постоянно, когда он думал, что она не замечает. И ещё одного мальчика с задней парты, худого, с длинной шеей и слишком серьёзным лицом для такого возраста. Наверное, это и был Миша Тилькин. Он не глазел прямо, но смотрел так, как смотрят люди, которым интересно, но они достаточно умны, чтобы не лезть сразу. На первой перемене Алиса даже не встала. Осталась сидеть, перебирая ручки в пенале, просто чтобы руки были заняты. Класс мгновенно ожил: кто-то выскочил в коридор, кто-то начал доедать булку, мальчишки на задних партах заспорили из-за футбола, кто-то полез к окну. Шум стал в два раза громче. Марат не ушёл. Конечно, не ушёл. Он сел вполоборота к ней, упёрся локтем в парту и с тем же невыносимым любопытством спросил: — У тебя братья есть? Вопрос ударил сразу. Алиса подняла голову. Слишком быстро. Марат это заметил. И, конечно, всё понял по-своему. — Есть, да? Старший? Младший? Она вспомнила Вахита. Его короткое, сухое: не болтай лишнего. Не потому, что он ей не доверял. А потому, что сам ещё не понимал, как жить с этой новой правдой, и уж точно не хотел, чтобы какой-то класс о ней знал раньше времени. — Нет, — сказала Алиса. Это слово вышло чуть жёстче, чем нужно. Марат моргнул. — Чего сразу так? — Ничего. — Ну нет так нет. Но глаза у него стали ещё внимательнее. Из прохода к их парте подошли Надя и Маша. Не спеша. Как будто просто так. Но Алиса сразу почувствовала, что идут именно к ней. Надя остановилась первой, оглядела её школьную форму, косы, сумку, потом спросила: — Ты из другой школы перевелась? — Да, — ответила Алиса. — Из какой? — Из другой. Маша хмыкнула. — Она, похоже, очень разговорчивая. Алиса посмотрела на неё прямо. — А ты, похоже, очень любишь спрашивать. Надя чуть приподняла бровь. Не обиделась. Но и теплее не стала. — Просто интересно, — сказала она. — Мне нет, — ответила Алиса. Марат рядом тихо прыснул в кулак. Это было совсем некстати, но почему-то чуть помогло. Маша скривила губы. — Ну и ладно. Они переглянулись — опять это своё, девчачье, быстрое — и отошли к окну. Но отходя, Надя ещё раз обернулась на Алису так, будто уже решила для себя что-то не в её пользу. Алиса смотрела в парту. Потом на свои руки. Потом в окно. На улице серело. Во дворе кто-то бежал через лужу, высоко поднимая ноги. У забора стояли два мальчишки из младших классов, один толкал другого плечом. Всё это было такое обычное, такое школьное, и от этого ещё страннее было чувствовать себя здесь чужой. — Ты чего? — вдруг тихо спросил Марат. Она не ответила. — Эй. — Что? — Ты сейчас заплачешь, что ли? Алиса резко повернулась к нему. — Нет. — Ну и хорошо, — сказал он неожиданно серьёзно. — А то тут сразу съедят. Она уставилась на него. — Кто? Марат дёрнул подбородком в сторону Нади и Маши. — Да все понемногу. Особенно если новенькая и молчит, как партизан. — Я не молчу. — Ага. Огрызаешься. — Лучше так. Он подумал секунду. Потом кивнул. — Тоже верно. И впервые за всё утро Алиса почувствовала, что этот вредный, невозможный мальчишка, наверное, не такой уж страшный. Бесит — да. Лезет — да. Но не злой. Просто живёт так, будто весь мир ему заранее должен отвечать. До конца дня она устала больше, чем ожидала. Не от уроков. От людей. От новых голосов. От того, что всё время приходилось быть настороже. От невозможности расслабить лицо. От чужих вопросов, шепотков, взглядов. Но к последнему уроку стало чуть легче. Хотя бы потому, что она уже знала, где её место. Как зовут мальчишку рядом. Кто из девочек смотрит с холодом. И в каком окне коридора видно школьный двор так, что можно на секунду представить себя не внутри этого огромного шумного здания, а где-то вне его. Когда прозвенел последний звонок, Алиса медленно убрала тетради в сумку. Марат встал первым, закинул портфель на плечо и, уже отходя, бросил ей: — Юсупова. Она подняла глаза. — Что? — Завтра не опаздывай. А то я один тут сдурeю. И, не дожидаясь ответа, ушёл в коридор. Алиса проводила его взглядом и только потом вдруг поняла, что за весь день это, пожалуй, была первая фраза, после которой ей захотелось не защищаться, а просто выдохнуть. Она всё ещё была здесь чужой. Но уже не совсем пустым местом. И это, наверное, было началом. После общего сбора в подвале расходились не сразу. Всегда так было: даже когда всё уже сказано, когда каждому вроде бы выдали его кусок общего дела, никто не исчезает мгновенно. Сначала дотягивают сигарету. Потом ещё раз спрашивают, кто с кем идёт. Потом кто-то шнурует ботинок, кто-то ищет шапку, кто-то уже в дверях вспоминает, что не договорил. Подвал гудел короткими голосами, шорохом курток, стуком ящиков, и в этом привычном движении уже не было прежней расслабленности. Все собрались. Все услышали. Все поняли, что дальше уже не просто вечерние шатания по дворам. Турбо вышел одним из первых. Не потому, что спешил. Просто дольше сидеть внутри, под этим мутным светом, под Кащеевым спокойным голосом, под чужими взглядами, в которых всё уже начинало перестраиваться, было выше его терпения. Он толкнул дверь плечом и сразу шагнул в сырой воздух, не дожидаясь никого. Во дворе было темно. Под ногами чавкала грязь, подмороженная по краям. Из трубы на углу дома тянуло тёплым паром. Лампочка над входом в «Универсам» горела в полсилы, от неё на землю ложился жёлтый слабый круг, а дальше всё быстро съедала обычная дворовая темнота. Где-то на соседней улице проехал автобус. У мусорных баков шарилась кошка. Из открытой форточки на втором этаже тянуло капустой и жареным луком. Турбо достал сигарету, сунул в рот, пошарил по карманам, нашёл спички не сразу и уже начал злиться просто на саму коробку, которая никак не хотела открываться. Когда пламя всё-таки вспыхнуло, он прикрыл его ладонью и резко затянулся, будто и дымом можно было что-то внутри прибить. Не помогло. Слишком многое сидело в нём сразу: кировские, подвал, Кащей, Инга, собственная злость, собственное бессилие. Он стоял боком к двери, курил и уже собирался уйти, когда за спиной скрипнула створка. Турбо не обернулся сразу. И так понял, кто вышел. Не по шагам даже. По тому, как сразу стало тише. Кащей прикрыл за собой дверь, засунул руки в карманы куртки и встал рядом, но не вплотную — на таком расстоянии, где ещё не похоже на разговор, но уже и не случайно. Некоторое время оба молчали. Во дворе шуршал ветер. Турбо курил. Кащей смотрел куда-то вперёд, на тёмный двор, как будто ему и правда было неважно, заговорят они сейчас или через минуту. Первым молчание оборвал он. — Далеко собрался? Турбо выпустил дым в сторону. — А тебе с каких пор интересно? — С тех пор, как ты начал бегать впереди своей головы. Турбо усмехнулся. Коротко. Без веселья. — О, началось. — Началось у тебя давно. Турбо повернул к нему голову. — Ты меня для этого вытащил? Кащей наконец посмотрел на него прямо. — Для этого тоже. Сказано было ровно. Без наезда. Но именно от этого сразу захотелось огрызнуться сильнее. — Ну так давай, — сказал Турбо. — Рассказывай, какой я долбоёб. Ты ж, смотрю, сегодня в ударе. Кащей не ответил сразу. Постоял, глядя на него, потом вынул из кармана пачку сигарет, достал одну, но не закурил — только покрутил в пальцах. — Ты зачем к Инге полез языком? — спросил он наконец. Вот оно. Турбо будто и ждал этого вопроса, и всё равно внутри сразу дёрнулось что-то злое, горячее. Он отвёл взгляд. Сплюнул в грязь. Потом медленно сказал: — А тебе не похер? — Нет. Простой ответ. Настолько простой, что на секунду сбил его больше, чем если бы Кащей начал крутить, давить или подводить издалека. Турбо хмыкнул. — Ну конечно. — Не “ну конечно”. Нет. Кащей всё ещё держал сигарету в пальцах, но так и не подносил ко рту. — Ты был злой, — сказал он. — Сорванный. Я понимаю. Но это не значит, что теперь можно таскать за собой весь свой бардак и лить его куда попало. Турбо резко повернулся к нему. — Мой бардак? — Твой. — А ты у нас, значит, чистый? Кащей пожал плечом. — Разговор не про меня. — Конечно не про тебя. Тебе-то удобно. — Что именно? Вот это спокойствие и бесило сильнее всего. Будто он не ссорится. Не оправдывается. Не злится. Просто разбирает ситуацию по кускам, а тебе остаётся только рыпаться внутри неё, как муха в банке. — Удобно быть таким, — процедил Турбо. — Спокойным. Правильным. Всё видеть, всех строить, а самому как будто ни при чём. Кащей чуть склонил голову. — Ты сейчас про подвал или про Ингу? Пауза. Турбо сжал сигарету в пальцах сильнее, чем надо. — Про всё. Кащей кивнул. — Ясно. И снова эта его манера: принять, отметить, не дёрнуться. Турбо не выдержал: — Ты мне сейчас будешь рассказывать, что она вообще не при делах? Что я зря ей сказал? — Нет, — ответил Кащей. — Нет? — Нет. Ты не зря сказал. Ты сказал то, что хотел сказать. Турбо прищурился. — Тогда в чём проблема? — В том, как ты это сделал. И зачем. — А ты, значит, уже знаешь, зачем? — Да. Кащей наконец прикурил. Спичка вспыхнула у его лица на секунду, высветив скулы, тень под глазами, спокойный взгляд. Потом погасла, и он выпустил дым в темноту. — Ты хотел сделать ей больно, — сказал он. — И мне заодно. Турбо усмехнулся. — Охуенно разобрался. — Разобрался. — А если и так? — Тогда ты сам себе ещё хуже сделал. Турбо дёрнул челюстью. Потому что попал. Потому что знал. Потому что с того разговора на лестнице всё и правда стало только гаже, не лучше. Но признать это перед Кащеем — всё равно что самому подставить шею. — Я ей правду сказал, — бросил он упрямо. — Сказал. — И чё теперь? — Теперь то, что должно было быть и без тебя. — Это ты сейчас к чему? Кащей посмотрел на него спокойно. — К тому, что не всё в мире крутится вокруг твоей злости, Валер. Вот это прозвучало уже жёстче. Не по голосу. По смыслу. Турбо сделал шаг к нему. Небольшой. Но вполне читаемый. — Ты меня жизни учить собрался? Кащей даже не шевельнулся. Только поднял глаза чуть выше, прямо в лицо. — Нет. Я тебе говорю, чтобы ты дальше рот держал там, где надо. Тишина стала плотнее. Во дворе будто всё отступило. И ветер. И звук далёкой машины. И даже свет над дверью будто стал тусклее. Турбо стоял очень близко. Он был выше на злости сейчас, чем на росте. Весь собранный в один кулак. В один неправильный импульс. Ещё полгода назад, может, он уже полез бы. Толкнул. Врезал. Хотя бы попробовал. Но сейчас перед ним стоял не Сивый, не Кудрявый, не кто-то из младших, кого можно придавить одной яростью. Перед ним стоял Кащей — человек, который и без драки уже занимал пространство так, будто уступать не собирался ни на миллиметр. — А если не буду? — спросил Турбо тихо. Кащей ответил не сразу. Сделал затяжку. Выдохнул. Только потом сказал: — Тогда я тебе объясню ещё раз. Без угрозы в лоб. Без “пожалеешь”. Без дешёвого пацанского пафоса. И именно поэтому стало ясно: объяснение будет таким, после которого второй раз действительно не понадобится. Турбо усмехнулся краем рта. — Ты чё, всерьёз? — Да. — Из-за бабы? Кащей чуть сузил глаза. — Из-за того, что ты начинаешь путать своё с общим. — Не понял. — Всё ты понял. Он выбросил окурок, придавил носком. — У тебя сейчас всё одно на другое налезло. Инга, драки, кировские, Вова ушёл, подвал меняется. И ты из-за этого уже не разбираешь, где твоя обида, а где дело. Турбо молчал. Потому что попадание было слишком точным. — Если ты хочешь ломать себе жизнь — ломай, — сказал Кащей. — Я тебе не папка. Но не тащи в это всё подряд. Ни девку. Ни подвал. Ни район. — А ты, значит, никого никуда не тащишь? — с ненавистью спросил Турбо. Кащей посмотрел на него чуть дольше обычного. — Сейчас ты хочешь, чтобы я сказал что-то не то. — А ты всё никак не скажешь. — Потому что не хочу. — Удобно. — Очень. На секунду Турбо даже потерялся. От такой откровенной, почти ленивой честности бить в ответ было труднее. Не за что зацепиться. Не за тон. Не за фальшь. Не за враньё. Кащей продолжил уже тише: — Ты же не из-за неё бесишься только. Турбо медленно поднял на него глаза. — А из-за чего ещё? — Из-за того, что у тебя всё из рук сыпется. Сказано было спокойно. И от этого — особенно больно. Потому что да. Именно так оно и ощущалось. Инга — ушла. Кировские — лезут. Адидас — в армии. Подвал — уже не тот. Даже злость не приносит того облегчения, которое раньше хотя бы на час хватало. — Иди нахер, — сказал Турбо глухо. Кащей кивнул. — Уже ближе к правде. — Думаешь, самый умный? — Нет. — А ведёшь себя так. — Потому что кто-то должен вести себя с головой. Турбо резко отвернулся. Прошёл два шага в сторону. Пнул носком ботинка старую консервную банку у стены. Та откатилась в темноту, глухо лязгнув. Он стоял спиной, тяжело дыша, и сам понимал: если сейчас развернётся, то либо врежет, либо скажет что-то, после чего уже точно не откатишь назад. А Кащей, сволочь, именно это и не давал сделать. Не давал скатиться в удобную, простую драку. — Слушай сюда, — сказал он за спиной. — У тебя ещё есть шанс не делать из себя клоуна. Турбо медленно повернул голову. — Это как? — Очень просто. Ингу больше не трогаешь языком. При мне, при пацанах, вообще нигде. Если она тебе ещё не безразлична — тем более. Последние слова прозвучали как будто почти нейтрально. Но Турбо услышал в них больше, чем было сказано. — А если безразлична? — спросил он зло. Кащей посмотрел на него. И не отвёл глаз. — Тогда тем более. Вот тут Турбо понял окончательно. Не догадался. Не заподозрил. Понял. По тому, как Кащей это сказал. По тому, как вообще затеял этот разговор. По тому, что не дал всё спихнуть на “длинный язык” и “лишнее при девке”. Понял — и внутри сразу что-то ухнуло вниз. — Ты охуел, — выговорил он тихо. Кащей не шелохнулся. — Возможно. — Нет, не “возможно”. Ты охуел вконец. — Закончишь? — Нет, не закончу! — теперь уже сорвался Турбо, шагнув обратно. — Ты же знаешь всё. Знаешь, как было. Знаешь, что я… Он оборвал себя. Слишком поздно. Но всё-таки оборвал. Кащей смотрел на него без жалости. И без злорадства. Это было хуже. — Знаю, — сказал он. — И тебе нормально? — А что должно быть? — Да всё, блядь! Голос Турбо рванулся вверх, но тут же ударился о пустой двор и зазвенел в нём слишком громко. Он сам это услышал. Сам понял, что выглядит сейчас не жёстким, а сорванным. Кащей сделал полшага ближе. Немного. Ровно настолько, чтобы больше не было расстояния для беготни по кругу. — Послушай меня внимательно, — сказал он тихо. — У тебя было своё. Оно кончилось. Не потому, что я что-то сделал. Не потому, что кто-то влез. Оно само кончилось раньше. Турбо молчал. Дышал тяжело. Смотрел в упор. Но молчал. — И если ты сейчас начнёшь путать это с тем, что происходит дальше, ты только сам себя добьёшь, — сказал Кащей. — А мне потом ещё тебя из этого вытаскивать. — Не надо меня вытаскивать, — процедил Турбо. — Тогда не тону́. Пауза. Длинная. Сырая. Злая. Потом Турбо хрипло усмехнулся. — Ты уже всё решил, да? — Нет. — Врёшь. — Может быть. Опять. Эта его чёртова манера говорить правду так, что от неё не легче, а тяжелее. Турбо опустил глаза в грязь под ногами. Потом снова поднял. Ярость никуда не делась. Но к ней примешалось другое — усталость, ясность, очень неприятное понимание, что этот разговор он проиграл не потому, что Кащей сильнее кулаком, а потому, что тот стоит ровнее на ногах внутри. — Если ты её обидишь, — сказал Турбо тихо, — я тебя всё равно достану. Кащей кивнул. — Верю. — Не ржёшь? — Нет. — И? — И если достанешь по делу — значит, так тому и быть. Турбо моргнул. Не ожидал. Кащей сунул руки обратно в карманы. — Но до тех пор не мешайся под ногами, Валер. Опять без угрозы. Опять без нажима. Но уже окончательно сверху. Некоторое время они стояли молча. Потом Кащей развернулся к двери. — Завтра к вечеру будь в подвале. Без опозданий. Турбо ничего не ответил. Кащей и не ждал. Открыл дверь, уже шагнул внутрь, но перед тем как скрыться в жёлтом свете подвала, бросил через плечо: — И проспись наконец. Дверь закрылась. Турбо остался один во дворе. Под слабой лампочкой. С сыростью на воротнике. С погасшей сигаретой в пальцах. Он стоял и смотрел в тёмную землю, чувствуя, как внутри всё ещё кипит, но уже по-другому. Не так просто, как до разговора. Раньше можно было сказать себе: злюсь на него, злюсь на неё, всем врежу. Теперь так не получалось. Потому что Кащей вытащил наружу самое неприятное: дело было не только в нём. И не только в Инге. Дело было в том, что у Турбо и правда всё сыпалось из рук. И именно это он ненавидел сейчас сильнее всего.