Не по понятиям

После уроков у школы всегда было шумно, но недолго. Сначала — толпа, гул, топот по ступеням, крики через весь двор, смех девчонок, хлопки портфелями, чей-то мяч, чья-то шапка в луже, учительница у дверей, которая ещё пытается делать вид, будто всех можно организованно выпустить в жизнь. А потом вдруг — как ножом срезает. Одни уходят к остановке, другие сворачивают во дворы, третьи бегут в магазин за булкой или лимонадом, и через какие-нибудь десять минут у калитки уже почти пусто. Только мокрый асфальт, серое небо, голые ветки над оградой и редкие люди, которым просто по пути мимо. Алиса вышла позже многих. Не потому что её кто-то задержал. Просто не любила вылетать в общей толпе. Слишком много чужих плеч, чужих голосов, чужого смеха. Она подождала в коридоре, пока схлынет основная волна, потом поправила ремешок сумки на плече, застегнула пальто до горла и вышла за школьную дверь в сырой холод. День был серый, вязкий, без солнца. У калитки натоптали грязи, и вода в следах блестела тонкой плёнкой. Ветер тянул вдоль забора, цеплялся за волосы у висков. Хотелось просто пройти через двор, ни на кого не смотреть и уже дома снять пальто, поставить чайник, перестать быть новой. Она почти дошла до калитки, когда услышала впереди злой, сдавленный мальчишеский голос: — Я сказал, не специально! И сразу за ним — другой, старше, грубее: — А мне похер, специально или нет! Алиса подняла голову. У самой калитки, чуть сбоку, где высокий куст сирени летом закрывал половину ограды, сейчас стояли двое. Вернее, один стоял, а второго держали. Мелкий пацан — худой, вертлявый, в куртке с одним карманом, уже наполовину оторванным, — был прижат спиной к железной створке калитки. Его держали за ворот так, что ноги почти не касались земли. Шапка у него съехала набок, нос покраснел, глаза бегали быстро и зло, но в них уже был тот самый мелкий страх, который дети особенно пытаются скрывать. А держал его парень постарше. Высокий. Тёмная куртка. Жёсткое лицо. Пальцы на вороте мелкого сжаты крепко, но не так, будто сейчас убьёт — скорее так, чтобы очень хорошо дошло. Он не был взрослым мужчиной. Но и мальчишкой уже не казался. И от него сразу шло то, что Алиса терпеть не могла ещё в Дагестане, ещё в старой школе, ещё до переезда: грубая уверенность человека, который считает, что имеет право пугать тех, кто слабее. — Я же извинился! — выдохнул мелкий. — Ты мне это продавцу скажи, — процедил старший. — Или венику, которым мне по башке прилетело, понял? Только теперь Алиса увидела, что у парня над виском и правда краснело что-то вроде свежей ссадины. Небольшой след, но заметный. Видно, кто-то действительно приложил от души. И всё равно её это ничуть не смягчило. Потому что мелкий был мелкий. А тот — слишком большой и злой для такой сцены у школьной калитки. Она даже не подумала. Просто пошла быстрее. — Отпусти его! Голос прозвучал резко, звонко, неожиданно даже для неё самой. Оба обернулись. Мелкий — с такой мгновенной надеждой, будто ему сейчас не просто помогать идут, а уже спасли. Старший — с коротким, тяжёлым раздражением человека, которого отвлекли в самый неподходящий момент. Он посмотрел на неё сверху вниз. На пальто. На школьную сумку. На лицо, наверное, ещё слишком детское для такого тона. И сразу скривился. — Ты ещё кто такая? Алиса подошла почти вплотную. Сама чувствовала, как колотится сердце, но ни шагу назад не сделала. — Это ты кто такой, чтоб детей хватать? Мелкий дёрнулся в его руке, услышав “детей”, но промолчал. Парень недоверчиво хмыкнул. — Детей? Он, по-твоему, младенец? — Он младше тебя, — отрезала Алиса. — Отпусти сейчас же. — А то что? Сказано было с открытым раздражением. Не насмешливо даже — именно зло. Будто сам факт, что какая-то незнакомая девчонка лезет к нему с командным голосом, уже был оскорблением. Алиса вспыхнула мгновенно. — А то я сейчас закричу! — Кричи. — И закричу! — Да ори на здоровье. Он не отпустил мелкого. Только повернулся к ней чуть сильнее, и от этого Алиса впервые как следует увидела его лицо. Не красивое. Не страшное. Просто такое, которое сразу запоминается: тяжёлые скулы, прищуренные глаза, рот, будто вечно готовый сказать гадость, и в целом вид человека, который если и смеётся, то точно не по-доброму. И именно поэтому ей захотелось ещё больше встать против. — Ты вообще нормальный? — выпалила она. — У школы стоишь и мелкого душишь! — Не душу, — процедил он. — Воспитываю. — Ты ему кто? Отец? Мелкий в этот момент как-то резко вывернулся — видно, старший ослабил хватку хотя бы на секунду, чтобы ответить. И этого хватило. Пацан юркнул в сторону так быстро, будто только и ждал момента. — Пашка! — рявкнул старший. Но мелкий, Пашка, уже сорвался с места и побежал вдоль забора, не оглядываясь. Только пятки мелькнули в грязи. Старший выматерился себе под нос и сделал движение было кинуться следом, но Алиса шагнула ему навстречу, почти перекрывая путь. — Даже не думай! Вот теперь он уставился на неё по-настоящему. С раздражением. С неверием. С той злостью, которая бывает у вспыльчивых людей, когда всё пошло не так из-за совсем не того, от кого ждали проблем. — Ты совсем дурная? — спросил он. — А ты? — Отойди. — Нет. — Я сказал, отойди. — А я сказала, нет! Голос у неё сорвался выше, но от этого только злее. Она сама чувствовала, что стоит слишком близко, что парень выше, сильнее, что если бы захотел — просто сдвинул бы её с дороги одной рукой. Но он почему-то не двигал. И это ещё больше раззадоривало. — Ты хоть знаешь, во что лезешь? — спросил он сквозь зубы. — Знаю. В то, чтобы ты не бил детей. — Да я его даже не бил. — Ещё бы! — Ты вообще видела, что он натворил? — Мне всё равно! — А зря. Этот придурок на рынке спалился так, что мне продавщица веником по голове заехала. Алиса моргнула. На секунду. Только на секунду. Потом сразу упрямо сказала: — Значит, это ваши проблемы. И нечего его тут хватать, как собаку. Он даже шагнул ближе. Теперь уже совсем. Между ними осталось меньше ладони воздуха. Алиса задрала голову, потому что иначе в глаза ему было не посмотреть. И именно тогда поняла, какой он злой на самом деле. Не картинно, не для вида. Внутри злой. Как будто всё у него всегда сначала идёт в кулаки, а потом уже в голову. — Слушай сюда, — сказал он тихо. — Не лезь туда, куда тебя не звали. — А ты не командуй мной. — Ты меня вообще не знаешь. — И слава богу. Он коротко, зло усмехнулся. — Вот это правильно. Алиса сжала ремешок сумки так, что пальцы заболели. — Раз правильно, тогда иди отсюда. — Чего? — Иди отсюда, — повторила она громче. — И не трогай больше мелких у школы. Понял? Это уже было почти смешно. И, кажется, именно поэтому он окончательно взбесился. — Ты мне сейчас что, правила решила устанавливать? — Да! Если своих нет, кто-то должен! На секунду между ними стало совсем тихо. Даже ветер будто стих. Где-то за углом хлопнула дверца машины. В окне второго этажа мелькнула учительница и тут же исчезла. Чуть поодаль, у крыльца, стояла Надя Катешева с тетрадями в руках и смотрела на них так, будто забыла, как моргать. Она явно вышла позже, чем думала, и теперь замерла, не вмешиваясь, но ловя каждое слово. Ни Алиса, ни парень её не замечали. Он смотрел только на Алису. А она — на него. И в какой-то момент вдруг стало ясно: они бесят друг друга совершенно по-настоящему. Не как чужие прохожие. А как люди, которые столкнулись не вовремя, не там и слишком лбом в лоб. — Ты больная, — сказал он наконец. — А ты хам. — Нашла открытие. — И трус. Вот это уже попало. Он прищурился сильнее. — Чего? — Трус, — повторила Алиса, сама уже не понимая, как её несёт, но не в силах остановиться. — Потому что можешь только на мелких кидаться. Лицо у него стало жёстким мгновенно. Будто всё лишнее с него сняли. Алиса почувствовала, как внутри на секунду кольнуло — не страхом даже, а очень трезвым пониманием, что сейчас, наверное, стоило бы замолчать. Но поздно. — Ты за словами следи, — сказал он очень тихо. — А ты за руками. — Я тебя сейчас… Он не договорил. И слава богу. Потому что в этот момент у школьного крыльца кто-то громко позвал Надю по имени, она дёрнулась, а вслед за этим в калитке показалась завуч — полная, в синем пальто, с таким лицом, будто заранее недовольна всем человечеством. Парень заметил её первым. И это Алиса тоже увидела: как мгновенно у него сменился взгляд. Не испуг. Расчёт. Раздражение. Понимание, что стоять дальше у школьной калитки и ругаться с девчонкой — уже совсем тупо. Он отступил на полшага. Только на полшага. — Повезло тебе, — бросил он. Алиса сразу вспыхнула снова. — Это тебе повезло. — Угу. Он окинул её взглядом ещё раз — с ног до головы, зло, цепко, будто запоминал. Потом сплюнул в сторону, развернулся и пошёл прочь вдоль забора, не оборачиваясь. Шёл быстро. С руками в карманах. Весь как один сплошной упрямый мат. Алиса стояла у калитки и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри ещё всё дрожит от злости. Не от страха. Именно от злости. Потому что он был грубый. Наглый. Неприятный. И потому что она всё равно не пожалела ни об одном слове. Надя Катешева подошла ближе только когда тот скрылся за углом. — Ты с ума сошла? — выдохнула она. — Ты вообще знаешь, кто это был? Алиса повернулась к ней. Щёки горели. Глаза тоже. — Нет, — сказала она. — И не хочу знать. Это было неправдой. Совсем маленькой. Но уже неправдой. Потому что знать ей как раз захотелось. Не имя даже. А почему у него такие глаза, будто весь мир ему давно должен. И почему, даже когда он бесит до дрожи, отходить назад всё равно не хочется. Но вслух она, конечно, этого не сказала. Только поправила сумку на плече, вскинула подбородок и пошла домой с очень ясным, правильным чувством внутри: всё равно она сделала как надо. Алиса села на край скамейки на автобусной остановке и сразу закинула ногу на ногу, чтобы не чувствовать, как холод тянет от мокрых досок через пальто. Остановка стояла прямо у школы, чуть в стороне от калитки, под перекошенным козырьком, на котором дождь давно уже облупил краску. За спиной — расписание в стеклянной рамке, замазанной пальцами и грязью. Под ногами — тёмный асфальт в разводах воды, окурки у бордюра, лужа, в которой отражался кусок серого неба. Автобуса пока не было. Раис задерживался. И это раздражало её почти так же сильно, как всё остальное. Щёки ещё горели после ссоры у калитки. Не от стыда. От злости. Она всё ещё ясно видела того парня — как он стоял напротив, как смотрел сверху вниз, как говорил своим тяжёлым, неприятным голосом: не лезь туда, куда тебя не звали. И чем дольше Алиса сидела на остановке, тем сильнее злилась не на себя даже, а на сам факт, что он позволил себе говорить с ней так, будто она кто-то маленький, кто должен был испугаться и отойти. Не дождётся. Она качнула носком ботинка воздух, потом ещё раз. Сумка лежала рядом. Ветер шевелил волосы у висков. Двор школы уже почти опустел — последние дети расходились, кто-то смеялся у ворот, кто-то бежал через дорогу за булкой. И именно тогда она услышала за спиной знакомые девчачьи голоса. Надя Катешева. И Машка. Они стояли не совсем рядом — шагах в пяти, у столба с объявлением про школьный вечер, — но достаточно близко, чтобы не слышать их мог только глухой. И говорили они не шёпотом. Тем особым полугромким тоном, которым девочки обсуждают кого-то так, чтобы тот, если что, тоже понял: обсуждают именно его. — Нет, ну ты видела? — сказала Надя. — Я вообще думала, она сейчас расплачется и домой побежит. Машка хмыкнула. — Да не. Она ж ненормальная какая-то. Новенькая, а уже полезла. — Не просто полезла, — с ехидным удовольствием продолжила Надя. — Она ему реально нахамила. — Ну и дура. — Ещё какая. Алиса сразу поняла, что говорят о ней. Повернуться не хотелось. Именно потому, что они этого, наверное, и ждали. Она только чуть сильнее качнула ногой и уставилась в лужу у остановки, будто ей вообще всё равно. — Я думала, Турбо её сейчас прям там пошлёт так, что она до дома рыдать будет, — сказала Машка. Надя коротко прыснула. — Ну, он и так не ласково. — Ага. А она ему “ты кто такой”… Обе тихо засмеялись. Вот тут Алиса нахмурилась. Не потому, что снова обсуждали её. А из-за одного слова. Турбо. Имя — или не имя, чёрт его знает — прозвучало так, будто должно было что-то объяснять. Будто после него всё становилось само собой понятным. А Алисе ничего понятно не стало. Только ещё больше захотелось разозлиться. Турбо. Какой ещё Турбо? Она всё ещё смотрела прямо перед собой, но теперь уже вслушивалась жёстко, всей спиной. — Всё равно, — сказала Надя уже суше. — Не понимаю, чего он вообще с мелким возле школы возился. — Да Шкет сам виноват, — отозвалась Машка. — Я слышала, он на рынке опять спалился. — Да мне-то что. Просто со стороны смешно было. Эта твоя Алиса как выскочит… — Не моя, — буркнула Машка. Надя тихо фыркнула. — Ну не твоя. Только теперь весь класс об этом трепаться будет. Алиса почувствовала, как внутри всё неприятно стянулось. Вот этого ей как раз и не хотелось. Чтобы трепались. Чтобы пересказывали. Чтобы новая школа, где и так каждый смотрит не как на свою, теперь ещё жила этим эпизодом. Она уже почти решила встать и просто уйти подальше от их голосов, когда кто-то подлетел к остановке так резко, что даже доски под скамейкой дрогнули. — Ты реально ему нахамила?! Она подняла голову. Перед ней стоял Марат. Запыхавшийся. В шапке, съехавшей на один бок. С глазами, в которых плескалось сразу всё — восторг, ужас, веселье и такое детское удовольствие от самого факта, что рядом с ним опять случилось что-то интересное. — Чего? — резко спросила Алиса. — Турбо! — выдохнул он почти счастливо. — Ты правда ему у школы вот так вот сказала? Надя с Машкой за спиной сразу притихли. Не ушли. Конечно, нет. Но перестали говорить в полный голос, теперь уже откровенно слушая. Алиса уставилась на Марата. — Да кто такой ваш Турбо? Сказала резко. С показным безразличием. Будто ей вообще всё равно. Марат моргнул так, будто она только что призналась, что не знает, кто такой Ленин. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты не знаешь, кто это был? — Нет, — отрезала она. — И, по-моему, это не повод так на меня таращиться. Марат открыл рот, потом закрыл. Вид у него стал почти уважительно-испуганный. — Ты совсем, — сказал он с чувством. — Ты вообще с луны, что ли? — А ты с базара, — буркнула Алиса. — Объясни нормально. Он переступил с ноги на ногу, оглянулся зачем-то по сторонам, будто тот самый Турбо мог сейчас выйти из воздуха у школьной остановки, и снова уставился на неё. — Это Турбо был. — Я уже поняла, что вы его так зовёте. Дальше что? Марат понизил голос. Но не от важности. От настоящего мальчишеского потрясения: — Ты ему в глаза это всё сказала. — Ну сказала. И что? Он смотрел на неё ещё секунду, потом выдохнул почти с упрёком: — Ты вообще не понимаешь. Алиса вспыхнула. — Так объясни, раз ты такой умный! — Да я не умный, я просто… — Марат запнулся, махнул рукой. — Короче, это Турбо. — Ты заело, что ли? За спиной у неё Надя тихо хмыкнула. Машка шикнула на неё, но сама тоже явно едва сдерживалась. Марат сел на край скамейки рядом, слишком близко, как всегда, и сказал уже серьёзнее: — Лучше бы ты не лезла. — Лучше бы он не хватал мелких у школы. — Это Шкет, — быстро ответил Марат. — Его Пашкой зовут вообще. Он сам нарвался. — Мне всё равно, как его зовут. — Ну а ему, видишь, не всё равно. — А мне всё равно, кто там на что нарвался, — отрезала Алиса. — Я увидела, как здоровый парень трясёт ребёнка. И да, я влезла. И правильно сделала. Она сказала это твёрдо, почти с удовольствием. Марат покосился на неё так, будто она одновременно раздражала его и восхищала. — Ты, конечно, смелая, — признал он. — Но это был Турбо. — Да прекрати уже это повторять! — Я не повторяю. Я тебе объясняю! — Плохо объясняешь. — Потому что ты не слушаешь! — Потому что ты говоришь, как дурак! Они уставились друг на друга. Секунду. Другую. Потом Марат вдруг выдохнул и нервно хмыкнул. — Короче, — сказал он. — Тебе повезло. — С чем именно? — Что он тебя не послал прям жёстко. Алиса сразу выпрямилась на скамейке. — А кто сказал, что я бы это проглотила? Марат замолчал. Вид у него был такой, будто он пытается решить, серьёзно она сейчас или просто сама себя заводит. — Ты вообще чего злая такая? — спросил он наконец. — А ты бы не злился? — моментально ответила она. — Стоишь себе спокойно, а потом какой-то хам хватает мальчишку, орёт, смотрит так, будто ему все обязаны, а потом ещё мне указывает, куда лезть, а куда нет. Марат отвёл глаза. И вот тут Алиса впервые заметила: ему, похоже, не так уж смешно, как было сначала. — Он не всем указывает, — пробормотал он. — Да? Только мне показалось, что именно всем. — Он просто… — Марат запнулся, подбирая слово, — такой. — Какой ещё “такой”? Он снова пожал плечами. По-мальчишески беспомощно. — Турбо. Алиса закатила глаза. — Господи. Надя сзади не выдержала и уже в полный голос, не прячась, сказала Машке: — Вот я ж говорю, она вообще ничего не понимает. Машка хмыкнула: — И слава богу, может. Алиса обернулась резко. Надя стояла, скрестив руки на груди, с тем самым лицом, которое у девочек бывает, когда им очень хочется быть выше, умнее и осведомлённее всех вокруг. — Тебе что-то сказать хочется? — спросила Алиса прямо. Надя сделала невинное лицо. — Мне? Нет. Я просто удивляюсь. — Чему? — Тому, как ты быстро освоилась, — сладко ответила Надя. — Первый месяц в школе, а уже с такими людьми ругаешься. Машка промолчала, но посмотрела внимательно — без Надиных ужимок, больше как будто пыталась понять, Алиса правда такая смелая или просто ещё не успела испугаться как следует. Алиса отвернулась обратно к Марату. С Надей ей сейчас вообще не хотелось разговаривать. — Ладно, — сказала она. — Допустим, это ваш… Турбо. И что дальше? Марат аж дёрнулся. — Ничего! Ничего не дальше! Просто ты… ты правда не знала? — Нет. — Вообще? — Вообще. — И даже имени? — Нет. И, честно говоря, не очень-то хотела узнавать. Это было сказано слишком быстро, и Алиса сама почувствовала, что вышло не совсем правдой. Потому что теперь, когда имя уже прозвучало несколько раз, не хотеть узнавать не получалось. Наоборот — злило, что все вокруг будто знают про него что-то важное, а она нет. Турбо. Кличка ей не понравилась сразу. Грубая. Самодовольная. Слишком подходящая к его лицу. — Ну, теперь знаешь, — сказал Марат. И в его голосе было то самое почти торжественное удовлетворение человека, который только что открыл кому-то дверь в отдельную часть мира. Алиса посмотрела на него с раздражением. — Лучше бы не знала. — Врёшь, — неожиданно весело сказал он. Она вспыхнула. — Не вру. — Врёшь, — повторил Марат уже совсем довольный. — Тебя теперь прям корёжит. — Меня корёжит от вас всех, — отрезала Алиса. — От этих кличек, от ваших важных лиц, от того, что все вокруг делают вид, будто это нормально — здоровым парням трясти мелких у школы. Марат почесал нос и вдруг стал чуть серьёзнее. — Ну… вообще-то не очень нормально. — Вот именно. — Но Шкет сам дурак. — Это не оправдание. — Я и не оправдываю. — Оправдываешь. — Нет. — Да. — Ты вообще всегда такая? — Какая ещё? — Как учительница, только злее. Вот тут даже Алиса чуть не усмехнулась. Чуть-чуть. Но сдержалась. Надя за спиной снова хмыкнула, уже с явным раздражением. Ей, конечно, не нравилось, что разговор пошёл не так, как хотелось. Наверное, она ждала, что Алиса начнёт бояться, задавать глупые вопросы, а Марат будет важничать ещё сильнее. А вышло почему-то почти наоборот — всё крутилось не вокруг Турбо уже, а вокруг того, как сильно Алису бесит, что его все заранее оправдывают. У дороги показался автобус. Далеко ещё, за поворотом, но уже видно было номер. Марат тоже заметил и встал. — Ладно, — сказал он. — Только ты… если ещё раз его увидишь… — Что? Он замялся. Потом буркнул: — Ну… просто не ори сразу. Алиса посмотрела на него как на идиота. — А он, значит, может? Марат почесал шею. — Да я ж не про это. — Тогда про что? — Да ни про что. Автобус подъехал ближе, зашипел тормозами, качнувшись у бордюра. Двери ещё не открылись, а Алиса уже встала со скамейки и подхватила сумку. — Вот именно, — сказала она. — Ни про что. Она сказала это резко, почти зло, но внутри у неё уже сидело другое раздражение. Более липкое. Теперь у того хама у школьной калитки было имя. И она, как назло, уже не могла сделать вид, что ей всё равно. Не потому, что имя что-то объяснило. Наоборот — только всё испортило ещё больше. Потому что теперь оказалось: это не просто случайный злой парень. Это какой-то ваш Турбо, которого все знают, обсуждают, боятся, оправдывают, произносят с таким видом, будто этим словом уже сказано всё важное. Алису это бесило до дрожи. Она шагнула к автобусу, не оглядываясь ни на Марата, ни на Надю с Машкой. И уже на ступеньке вдруг поймала себя на совсем неприятной мысли: теперь, если она снова его увидит, то первым делом подумает не кто это, а вот он, Турбо. И от этого захотелось злиться ещё сильнее. Когда Кащей вернулся, это почувствовали ещё до того, как он открыл дверь подвала. Сначала наверху, у магазина, кто-то сказал: — Приехал, вроде. Потом по лестнице вниз прошли знакомые тяжёлые шаги — без суеты, без спешки, как ходят люди, которым не надо никому ничего доказывать одним только видом. И уже после этого дверь распахнулась, впуская в подвал вечерний холод, сырой воздух и самого Кащея. В подвале в тот момент было людно, но не до духоты. У печки сидел Фомка и ковырял ножом щепку. Шкет — Пашка — крутился у ящиков, как всегда, мешаясь под ногами и при этом умудряясь быть сразу везде. Сивый стоял, привалившись плечом к стене, и что-то рассказывал так уверенно, будто сам себе был самым интересным человеком в радиусе квартала. Кудрявый курил у печки, одной ногой подпирая старый табурет. Зима держался чуть отдельно, ближе к углу, где от стены тянуло сыростью. Турбо сидел на перевёрнутом ящике, локти на коленях, и щёлкал ногтем по зажигалке, не зажигая её. Шум в подвале был обычный. До двери. А потом всё просто осело. Не умерло. Но осело. Кащей вошёл в тёмной куртке, с дорожной усталостью на лице, которую другой бы уже тащил как повод для жалости, а на нём она только суше резала черты. Под глазами залегли тени, ворот свитера был чуть перекошен, на ботинках ещё осталась уличная грязь. Пахло от него табаком, дорогой и каким-то чужим холодом — не казанским, не их. Он оглядел подвал коротко. Всех. По очереди. Не останавливаясь надолго ни на ком. — Здорово, — сказал он. — Здорово. — О, вернулся. — Ну наконец-то… Сивый уже открыл рот, явно собираясь вставить что-нибудь насчёт Москвы, поездов и столичных шлюх, но Кащей даже не посмотрел на него. Только перевёл взгляд на Кудрявого и сказал: — Выйди. Не грубо. Не громко. Но так, что ни у кого даже мысли не возникло переспросить. Кудрявый оттолкнулся от печки, сунул окурок в жестянку и молча пошёл следом в сени. У Турбо внутри в этот момент неприятно, коротко кольнуло. Не потому, что он уже точно знал, о чём будет разговор. Просто слишком хорошо понимал: Кащей не вызывает одного из своих сразу после дороги, если хочет услышать про погоду. Подвал проводил их взглядами. Потом снова стал тише, чем надо. — Всё, — шепнул Сивый, ухмыляясь в полутьме. — Щас пойдут государственные дела. Турбо не ответил. Только чуть сильнее сжал зажигалку в руке. ⸻ В сенях было холодно и тесно. Доски под ногами поскрипывали от сырости. В щель у косяка тянуло улицей. На стене висел старый рваный ватник, забытый ещё с зимы, и от него пахло мышами и пылью. Здесь всегда было место не для разговоров, а для коротких слов, после которых либо расходятся, либо возвращаются уже другими. Кащей не начинал сразу. Снял перчатки. Сунул их в карман. Достал сигареты. Щёлкнул спичкой, прикрывая огонь ладонью. Только после первой затяжки сказал: — Давай. Кудрявый смотрел на него прямо. Он вообще не любил ни сдавать своих, ни разносить новости в том виде, в каком они потом бьют. Но сейчас было не до мягкости. И потому он начал с самого нужного, без заходов: — Кировские стали ловить по проходам. Кащей чуть качнул головой, мол, слушаю. — Не в лоб. Не по району бегают. Поджидают там, где им знать нечего. Сначала рынок. Потом у путей. Потом у гаражей. Кащей молчал. — Маршруты утекают, — продолжил Кудрявый. — Не прямо, может. Но утекают. Слишком точно всё. — Угу, — сказал Кащей. — Дальше. Кудрявый перевёл дыхание. Именно сейчас надо было говорить про Марата, и он это чувствовал почти физически, как чувствуют заранее, куда именно пойдёт удар. — Марат пришился. Кащей не шелохнулся сначала. Только дым изо рта выпустил медленнее. — Кто? — спросил он почти спокойно. — Марат, — повторил Кудрявый. — Суворов. Кащей перевёл на него взгляд. Очень ровный. Очень нехороший. — Как? — На коробке. Сам полез. Орал, что пришиться хочет. Турбо поставил его с Фунтиком. Первая кровь — у Фунтика. Теперь уже в сенях стало совсем тихо. Даже улица за дверью как будто отошла подальше. Кащей медленно опустил руку с сигаретой. — Красиво, блядь. — Валера его берёг, — быстро сказал Кудрявый, пока это ещё имело смысл. — Не как попало. Специально выбрал Фунтика. Чтобы без тяжёлого. Кащей коротко усмехнулся. Совсем не весело. — Аж слезу пустить хочется. Он сделал ещё затяжку, добил сигарету почти до фильтра и только после этого спросил: — Сам Марат как? — Целый. Только гонору прибавилось. — Ещё бы. Кудрявый видел, как у Кащея внутри уже всё собралось в одну жёсткую точку. Не истерика, не слепая злость. Хуже. Злость старшего, который вернулся и понял, что за его спиной решили слишком многое. — Он дома хоть ночует? — спросил Кащей. — Ночует. — Значит, обратно не выкидываем, — сказал Кащей больше себе, чем Кудрявому. — Поздно уже. Кудрявый только кивнул. Вот это было важно. Не потому, что жалко Марата, хотя и это тоже. Просто если пришив уже случился, назад такого пацана не отматывают, как плёнку. Не после крови. Не после рукопожатий. Не после того, как он уже внутренне понял: пустили. Кащей это тоже понимал. И именно поэтому бесился ещё сильнее. — Его сюда, — сказал он. — Прямо сейчас? Кащей посмотрел так, что вопрос сам умер. — Прямо сейчас. ⸻ Когда Кудрявый вернулся в подвал, все сразу подняли головы. Даже те, кто делал вид, что занят своим. Даже Шкет перестал крутить в руках пустой коробок. Сивый прищурился, как человек, который за секунду понял: вот теперь пойдёт весёлое. — Ну? — спросил он. Кудрявый не стал тянуть. — Турбо, тебя зовут. И вот тут по подвалу как раз прокатилось то самое дворовое, неумное веселье, которое всегда рождается у пацанов раньше страха. — О-о-о… — На ковёр. — Валер, не забудь там покаяться. — Может, тебе галстук дать? Сивый расплылся шире всех: — Всё, Турбо. На ковёр. Только смотри, не заплачь. Шкет прыснул. Фомка тоже хмыкнул. Даже Пашка, ещё не забывший, как его самого недавно трясли у школы, позволил себе тоненький смешок. Турбо поднял голову медленно. — Завалились, — сказал он тихо. И от этой тишины смешки сразу подвяли. Зима у стены только скрестил руки на груди. Он с самого начала понимал, что всё к этому и шло. Не злорадствовал. Просто видел слишком ясно. Потому и молчал. Турбо встал. Лицо у него было уже собранное, тяжёлое. Не бесшабашное, не взъерошенное. Он и правда понимал, что сейчас получит. И не за кировских даже. Не за крысу. За Марата. За то, что полез туда, где его решение уже перестало быть просто дворовым. Он сунул зажигалку в карман и пошёл в сени. Подвал проводил его взглядами. — Я ж говорил, — негромко сказал Зима уже ему в спину. Турбо на секунду остановился, но не обернулся. Потом пошёл дальше. ⸻ Кащей стоял у стены, чуть в стороне от двери, и ждал так, будто не нервничал вообще. Это особенно злило. Турбо вошёл, прикрыл за собой дверь и встал напротив. Между ними было шага два с половиной, не больше. В тесных сенях этого хватало, чтобы воздух уже начал резать. — Ну? — сказал Кащей. Турбо молчал. Он не собирался оправдываться с порога. Не из гордости даже. Просто знал: любое первое слово сейчас только подкинет масла. — Ну? — повторил Кащей. — Что стоишь? Рассказывай, как ты у нас Суворова пришивал. Турбо поднял на него глаза. — Сам полез. — Охуительный ответ. — А чего тебе ещё? И вот после этой фразы Кащей сразу пошёл в разнос. Не постепенно. Сразу. — Мне ещё?! — голос его ударил в стены так, что за дверью подвала наверняка опять всё стихло. — Мне, блядь, ещё надо, чтобы ты хоть раз башкой подумал, прежде чем руками махать! Ты кого пришил? Ты понимаешь вообще? Турбо стоял, не шевелясь. — Понимаю. — Нихера ты не понимаешь! Кащей шагнул ближе. — Это Марат, Валер. Брат Вовы. Брат, блядь, Вовы! И пока Вова в армии, ты решил, что самое время втащить его мелкого в тему? Турбо дёрнул челюстью. — Я никого не “втащил”. Он сам пришёл. — Да мне насрать, как он пришёл! — рявкнул Кащей. — Он в штаны мог прийти к вам нассать, а ты всё равно должен был его обратно за шкирку выставить! Турбо молчал секунду, потом всё-таки выдавил: — Если б я выставил, он бы на следующий день опять пришёл. — И? — И я при мне лучше, чем без меня. Кащей посмотрел на него с таким выражением, будто ещё чуть-чуть — и он реально засмеётся. Но смех там был бы нехороший. — При тебе, значит, — повторил он. — Заботливый ты наш. — Я его специально берёг. — Да неужели? — Да. Турбо наконец заговорил длиннее, и в голосе у него уже было не оправдание даже — упрямое, злое убеждение, что по-своему он всё сделал правильно: — Я Фунтика поставил. Не Фомку, не Шкета, не кого-то больного на голову. Фунтика. Чтоб без дури. Чтобы кровь была и всё. Он целый остался. И пришив у него уже есть. Всё по правилам. Кащей слушал. Очень внимательно. И от этого Турбо самому становилось всё хуже. Потому что в такой внимательности ничего хорошего не бывает. — Всё по правилам, — медленно повторил Кащей. — Ты ещё скажи — красиво сделал. — Я сделал так, чтобы без херни. — Без херни? — Кащей шагнул ещё ближе. — Без херни — это когда Марат сидит дома, ходит в школу и не трётся у коробки. Вот это без херни. А ты устроил ему мужское посвящение, потому что тебе показалось, будто ты теперь можешь решать, кому здесь быть, а кому нет. Турбо резко вскинул голову. — Ты сам меня оставил. Вот тут в голосе впервые прозвучало то, что в нём сидело с самого начала. Не только злость. Обида. Та самая, почти детская, которую он сам ненавидел в себе больше всего. Кащей это услышал сразу. — О-о, — сказал он тихо. — Так мы вот где. — А где? — зло спросил Турбо. — Там, где ты до сих пор думаешь, что я тебя обидел, а не проверил. Турбо скривился. — Иди ты. — Я уже сходил. В Москву. Возвращаюсь — а тут ты Вовкиного брата пришил и сидишь, блядь, довольный, что красиво всё разрулил. — Я не довольный. — Да? А кто ты? Спаситель? Старший? Воспитатель? — Я сделал, как считал надо. — Вот в этом твоя главная беда, Валер, — сказал Кащей уже без крика, и от этого стало хуже, чем от первых воплей. — Ты каждый раз делаешь “как считаешь надо”. А потом все вокруг разгребают. Турбо смотрел на него в упор. И молчал. Кащей продолжил: — Тебе нельзя давать людей. Ты на злости тащишься, а злость — это не старшинство. Это бешенство на цепи. Чуть отпусти — и ты уже не ведёшь, а дёргаешь всех за собой. Турбо сжал руки в карманах. Очень сильно. До боли. — Из тебя старший, — сказал Кащей, — как из собаки бухгалтер. И вот это уже резануло глубже, чем сам Турбо ожидал. Не потому, что обидная фраза. Потому, что попала ровно туда, где и так всё давно зудело: он и сам до конца не верил, что тянет. И именно потому пытался тащить жёстче, злее, грубее, будто силой можно добрать то, чего не хватает внутри. — Сам бы тогда не оставлял, — сказал он. Очень тихо. Но в этих пяти словах было уже всё: и “не верил в меня”, и “подставил”, и “теперь добиваешь”. Кащей замолчал. Турбо сразу понял, что это была ошибка. Но поздно. — Что ты сказал? — спросил Кащей почти спокойно. — Ничего. — Нет. Повтори. Турбо молчал. — Повтори, я сказал. — Я сказал, — выдавил он сквозь зубы, — если знал, что я не тяну, не надо было на меня это вешать. Пауза вышла короткой. Но страшной. Потому что в эту секунду стало ясно: сейчас будет не просто разнос. Сейчас Кащей ударит не только за Марата. За это тоже. Он ударил резко. Коротко. Без размаха. Прямо в морду, так, что Турбо мотнуло в сторону и плечом припечатало к доскам. Не драка. Не махач. Один точный, тяжёлый удар, от которого в глазах на секунду белеет, а во рту сразу появляется вкус железа. За дверью подвала кто-то шумно втянул воздух. Сивый, наверное. Или Шкет, если всё-таки подслушивал у щели. Турбо выпрямился медленно. Не хватаясь за лицо. Не рыча. Только губу провёл языком изнутри и почувствовал кровь. Кащей стоял перед ним всё так же ровно, будто это был не срыв, а запятая в разговоре. — Вот теперь, — сказал он, — слушай внимательно. Турбо поднял на него глаза. — Марат уже пришит, — продолжил Кащей. — Назад это не отмотаешь. Значит, остаётся. Но с этого момента он не твоя игрушка и не твой “правильно введённый мелкий”. Он остаётся, потому что кровь уже была. Понял? Турбо кивнул один раз. — Хорошо. Дальше. — Кащей шагнул ближе ещё на полступни, не повышая голоса. — Ты к нему теперь лишний раз даже близко не лезешь без головы. В школу ходит — ходит. Домой идёт — идёт. К коробке пришёл — смотришь, чтобы живой ушёл. И если с него хоть волос по дурости слетит, первый, кто будет отвечать, — ты. Турбо молчал. — Потому что Вова когда вернётся, я ему в глаза смотреть буду. И ты тоже будешь. И если мне из-за тебя придётся объяснять, как его брат оказался по уши в теме — я тебя сам же и утоплю, понял? — Понял, — глухо сказал Турбо. — Не понял ты нихера, — отрезал Кащей. — Но, может, хоть запомнишь. Он отступил, открыл дверь в подвал и вошёл первым. Турбо шёл следом уже с кровью на губе, и это увидели все. Сивый как раз стоял у стола, ещё секунду назад готовый выдать что-нибудь про “ковёр”, “отцовский разговор” и прочую свою херню. Но как только увидел лицо Валеры, улыбка у него сползла сама. Подвал сразу притих. Фомка отвернулся. Шкет вытаращился и тут же сделал вид, что смотрит на печку. Пашка вообще замер у стены, будто понял: вот так на самом деле выглядит не игра в старших, а когда взрослые пацаны между собой решают серьёзно. Кудрявый сдвинул челюсть, но ничего не сказал. Зима, как и ожидалось, только глянул один раз и бросил ровно: — Я ж говорил. Без злорадства. Без победы. Просто как человек, который предупреждал заранее и теперь не видит смысла повторять дважды. Турбо посмотрел на него тяжёлым, тёмным взглядом, но даже сейчас не огрызнулся. Сел обратно на свой ящик, вытащил сигарету, попытался закурить — и первая спичка сломалась. Вторая погасла в пальцах. Только третья вспыхнула как надо. Кащей тем временем встал у стола и оглядел подвал так, что всем сразу стало ясно: сейчас не до шуток. — Значит так, — сказал он. — Пока меня не было, вы тут, смотрю, решили, что можно жить как придётся. Никто не ответил. — Не можно. Он говорил спокойно. Даже сухо. Но после удара в сенях это спокойствие ощущалось уже не как обычное кащеевское. Жёстче. Холоднее. Как будто вернулся не просто старший, а старший, который больше не собирается никому оставлять пространство для дурной самодеятельности. — Мелкие не бегают где хотят. Старшие не решают того, что не их уровень. Кто куда ходит — языком не машем. И ещё раз увижу, что кто-то у нас начал путать свободу с бардаком, — он сделал короткую паузу, — объясню без слов. Всем. Сивый опустил глаза. Кудрявый молчал. Шкет втянул голову в плечи. Пашка вообще перестал дышать. И даже Турбо, сидевший внизу с сигаретой и разбитой губой, теперь выглядел не просто злым, а обрезанным по краям. Будто внутри него что-то опять жило и рвалось, но теперь уже некуда. Подвал дышал тяжело. Кащей вернулся. И вместе с ним вернулся порядок. Только не тот, что был раньше, когда ещё можно было спорить, ржать, огрызаться и надеяться, что всё равно свои. А другой. Жёстче. Холоднее. Точнее. После Москвы, после крысы, после Марата, после этого удара в сенях всем вдруг стало ясно: старый “Универсам” кончился не тогда, когда Адидаса забрали в армию. Он кончился сейчас. Когда Кащей вернулся и одним ударом поставил всё на место. И это место оказалось уже совсем не таким уютным, как раньше.