Не по понятиям

Из класса они вышли вместе почти случайно. Просто так получилось, что на последнем уроке посадили ближе, потом у раздевалки толкались в одной куче, потом обе задержались — одна завязывала шарф, другая искала варежку, засунутую куда-то в рукав пальто, — и вот уже вместе спустились по школьным ступеням в ранний декабрьский холод. Девочку звали Лена Громова. Она была из тех, кого сначала не особенно замечаешь в классе — не потому, что серая, а наоборот: слишком живая, чтобы сидеть на месте и ждать, пока на неё обратят внимание. Светлые волосы, выбивающиеся из-под шапки, кончик носа от мороза сразу розовый, глаза быстрые и любопытные. Говорила она легко, без надрыва, без надькиной сладкой колкости и без машкиного прищура, будто заранее прикидывающего, стоишь ты разговора или нет. С Леной было проще. Она смотрела прямо, смеялась охотно и не строила из себя лишнего. — Ты куда идёшь? — спросила она, подтягивая портфель повыше на плечо. — Домой, — ответила Алиса. — Ну и я. Пошли вместе, если тебе не в другую сторону. Оказалось — почти по пути. День был серый, с низким декабрьским небом, будто сшитым из сырой ваты. Снег ещё не лёг по-настоящему, только по краям тротуаров лежали серые, слежавшиеся полосы старой каши, а под ногами хлюпала замёрзшая к вечеру грязь. Воздух щипал щеки, но не зло — бодро, по-зимнему. Изо рта шёл пар. Где-то далеко уже топили сильнее, и от домов тянуло угольным дымком, мокрой шерстью и супом из открытых форточек. Они шли вдоль школьного забора, потом свернули в переулок между домами. Алиса молчала. Не из неловкости даже. Просто всё ещё не до конца привыкла, что рядом может идти кто-то из класса и говорить не сквозь зубы, не с подковыркой и не потому, что что-то надо. Лена молчала ровно минуту. Потом, как и положено таким людям, заговорила сразу обо всём. — Ты у нас вообще откуда? Не отсюда же? — Нет. — Я так и поняла. Ты говоришь не как наши. Алиса покосилась на неё. — Это плохо? — Да нет, — Лена улыбнулась. — Просто сразу слышно, что не местная. Наши все как-то… — она покрутила рукой в воздухе, подыскивая слово, — быстрее говорят. Резче. Алиса чуть кивнула. — У нас спокойнее было. — У вас — это где? Она назвала деревню. Лена даже присвистнула. — Ничего себе. Так ты вообще из тишины приехала. Это прозвучало не обидно. Скорее с уважением к чужой, незнакомой жизни. Алиса спросила, не удержавшись: — У вас тут везде так? — Как? Алиса пожала плечами. — Шумно. Странно. Все всё знают, все кого-то обсуждают, какие-то клички, какие-то дворы, кто с кем ходит, кто кого боится… Лена сначала моргнула. Потом вдруг расхохоталась. Не зло. И не над ней. Просто по-человечески, с удовольствием, будто услышала что-то очень точное. — Ну да, — сказала она. — У нас тут весело. — Это ты называешь весело? — А как ещё? Они перешли дорогу к старым двухэтажкам, где между подъездами натянули верёвки с заиндевевшим бельём, а у скамеек уже начинал нарастать вечерний полумрак. Из-за угла вышла женщина с авоськой, посмотрела на девочек, узнала Лену, кивнула ей и пошла дальше. Лена вдруг оживилась сильнее прежнего: — Ты, наверное, ещё ДК не видела? — Видела снаружи. — Это не считается! Там по субботам дискотеки бывают. Иногда такие, что потом неделю обсуждают, кто с кем танцевал, кто кого проводил, кого у входа встретили, а кто потом вообще до дома не дошёл. Алиса вскинула голову. — В смысле — не дошёл? — Да не умер, господи, — Лена махнула рукой и снова засмеялась. — Просто кто-то с кем-то уходил, кто-то дрался, кого-то старшие разгоняли. У нас же всё как обычно. Алиса промолчала. Вот это “как обычно” её каждый раз и сбивало. Для Лены, для Нади, для Машки, для половины класса весь этот местный шум был как погода. Неприятно, иногда страшно, иногда интересно, но в целом — естественно. А для Алисы каждое новое слово звучало как кусок чужой, слишком резкой жизни. Лена между тем только разгонялась. — Там, если честно, по-разному бывает. Иногда вообще нормально. Музыка, свет этот дурацкий цветной, все нарядные, девчонки красятся как взрослые, пацаны стоят у стенок и делают вид, будто им плевать, а сами только и смотрят, кто с кем танцует. А иногда приходят не свои, и тогда уже не до танцев. — Не свои? — переспросила Алиса. Лена посмотрела на неё почти с нежностью. — Ну да. Ты правда ещё ничего не понимаешь. Сказала без высокомерия. Почти с удовольствием. Как будто ей самой нравилось быть той, кто знает и может объяснить. — У нас тут не просто так. Есть наши, есть не наши. “Универсамовские”, кировские, с Разъезда, с Киноплёнки, Хади-Такташ, Тяп-ляп… Да много кто. Не всё время же они бегают и режут друг друга, как взрослые пугают. Но всё равно каждый знает, кто откуда и где лучше язык прикусить. Алиса даже шаг сбила. — Подожди. — Что? — Это… реально так называется? — Что именно? — Киноплёнка. Тяп-ляп. Хади-Такташ. Лена прыснула. — А ты думала, я придумываю? — Я думала, это прозвища какие-то. — Так они и есть, — сказала Лена. — Только настоящие. Алиса смотрела на неё почти потерянно. У них в деревне всё делилось проще. Свои, чужие, соседи, родственники, дальние, ближние, те, с кем здороваются, и те, с кем лучше не спорить. Но чтобы целый город жил вот так — по названиям, по дворам, по чьим-то проходам, по чужим районам, — такого она даже представить не могла. А Лена всё говорила, и с каждым словом картина становилась ещё живее. — У “Универсама” свои пацаны. У Киноплёнки — свои. Кировские вообще, говорят, злые. На Разъезде свои приколы. Тяп-ляп старые, про них все взрослые ещё вспоминают. Хади-Такташ — тоже серьёзные. И это я тебе ещё по верхам. Там каждый двор может рассказать, кто кому когда ответил, кто где кого встретил, кто по каким улицам ходит и где лучше вечером лишний раз не срезать. — Господи, — тихо сказала Алиса. Лена даже не заметила этого “господи”. Она уже вошла в тот азарт, в который входят люди, когда рассказывают о давно знакомом мире человеку, для которого всё это впервые. — И на дискотеках из-за этого всегда интересно. Смотришь — вроде музыка, все крутятся, лампочки мигают, а потом вдруг кто-то кому-то не так посмотрел, кто-то не с той девчонкой пошёл, кто-то у входа чужого увидел — и всё, пошло-поехало. Иногда, конечно, просто пугают. А иногда реально лучше домой раньше уйти. Алиса невольно обхватила ремень сумки крепче. — И вы ходите туда? Лена даже удивилась вопросу. — Конечно. — Зачем? — Ну а как не ходить? — она пожала плечами. — Там же всё. Музыка, люди, танцы. Не дома же сидеть всё время. Алиса представила их деревенский клуб — старый, с белёными стенами, с дядькой у дверей, который всех знал по отчествам, с вечерками, где максимум беда — кто-то перепьёт и начнёт громко петь. И рядом — этот местный ДК, где, по словам Лены, под музыкой и светом пряталось что-то ещё, куда более резкое и взрослое. — Ты была? — спросила Лена. — Где? — На дискотеке. — У нас? Была. Но это не то. — Ну конечно не то, — с удовольствием сказала Лена. — У нас всё интереснее. Они прошли мимо продуктового магазина. У входа курили двое взрослых мужиков, споря о чём-то хриплыми голосами. Из открывающейся двери пахнуло хлебом, селёдкой и влажной шерстью. Алиса после паузы спросила: — А “Универсамовские” — это те, кто у магазина крутятся? — Ну да, — кивнула Лена. — И у подвала, и у коробки, и вообще тут. Их все знают. — И того… — Алиса замялась, не желая произносить это имя так, будто ей уже есть до него дело, — того тоже? Лена сразу поняла, о ком речь. Глаза у неё блеснули. — Турбо, что ли? Алиса чуть скривилась. — У вас вообще нормальные имена есть? Лена засмеялась. — Есть. Только клички всё равно лучше липнут. — И что он? — Он? — Лена подняла брови. — Ну, Турбо — это Турбо. Алиса молча посмотрела на неё так, что Лена снова расхохоталась. — Да что вы все это повторяете?! — Потому что это правда, — сказала Лена, всё ещё улыбаясь. — Он такой. Резкий. Вспыльчивый. С ним лучше не сцепляться. Хотя ты уже, конечно, сцепилась. Алиса вспыхнула. — Я не сцеплялась. Я просто сказала, что он ведёт себя как хам. — И это тоже правда, — неожиданно легко согласилась Лена. — Просто обычно ему это в лицо не говорят. — Почему? — Потому что не все дураки, — сказала Лена и тут же, глянув на Алису, добавила: — Ой, не в смысле ты дура. — Очень утешила. — Я в хорошем смысле! — быстро сказала Лена. — Ну… в смысле смелая. Или не понимаешь пока до конца. Вот это было точнее. Алиса и правда не понимала. Точнее, понимала только кусками. Что все вокруг почему-то произносят имя этого парня так, будто оно должно сразу что-то решать. Что сам он, видимо, из тех, кого у них тут не принято останавливать. Что местные девочки говорят об этом почти с восхищением, даже если осуждают. И что её собственное раздражение от этого только растёт. — Он что, самый главный? — спросила она. Лена замотала головой. — Да нет. У них там всё сложнее. Есть старшие, есть младшие, есть кто сейчас на виду, а кто нет. Я не прям всё знаю. Но Турбо — такой… заметный. — Это я уже увидела. — Ну вот. Они вышли на более широкую улицу. Здесь ветер тянул сильнее, и пришлось втянуть головы в воротники. На углу стояла афиша с облезшими буквами — что-то про концерт в ДК, танцевальный вечер и фильм, который уже, наверное, никто не пойдёт смотреть. Лена мельком ткнула в неё варежкой: — Вот. В субботу опять будет. — Дискотека? — Ага. Алиса ничего не ответила. Лена сразу покосилась на неё с хитрым интересом: — Ты что, хочешь сходить? — Нет, — слишком быстро сказала Алиса. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь, — довольно повторила Лена. — Тебе уже интересно. Алиса нахмурилась. Интересно ей было не “на дискотеку” даже. Интересно было, как вообще можно жить в таком городе, где у каждого района своё имя, у каждого второго — кличка, а девочки в четырнадцать лет спокойно обсуждают, какие пацаны с каких дворов серьёзнее. Это всё казалось диким. Почти неправильным. И вместе с тем — затягивающим. Будто она шла рядом с Леной по обычной декабрьской улице, а на самом деле та вела её внутрь какого-то второго города, спрятанного под первым. Города правил, кличек, дворов, ДК, чужих взглядов и опасных имён. — У нас в деревне всё было иначе, — сказала Алиса наконец. Лена обернулась на неё. — Тише? — Намного. — Скучнее, наверное. Алиса хотела сразу сказать “нет”. Но не сказала. Потому что скучнее — это, может, и было. Зато понятнее. Проще. Чище. Там никто не говорил “Тяп-ляп” или “Киноплёнка” так, будто этим словом можно описать целую жизнь. Там не надо было учиться понимать, кто на каком углу имеет право стоять и почему одного парня у школы все боятся, а другого называют по кличке с восхищением. — Спокойнее, — сказала она вместо этого. Лена подумала и кивнула. — Ну да. Спокойнее. Сказала без зависти. Просто как факт, который признаёт, но не хочет примерять на себя. Потом добавила: — А у нас зато не соскучишься. И именно в эту секунду Алиса вдруг очень ясно поняла: для Лены, для Нади, для Машки, для Марата и, наверное, для половины этой школы всё это не “чертовщина”, не “ужас какой”, не “куда я попала”. А жизнь. Просто жизнь. Обычная. Местная. Такая, в которой ДК, пацаны, клички, дворы и чужие группировки идут в комплекте с зимой, автобусом и школьными тетрадями. И от этого открытия ей стало одновременно и не по себе, и страшно интересно. Потому что если для них это всё — норма, значит, она до сих пор вообще не понимала, куда приехала. В субботу Алиса отпрашивалась у Раиса так, будто шла не на школьную дискотеку, а просила разрешения уехать в другой город. Хотя, если честно, внутри всё так и ощущалось. С утра она делала вид, что ей всё равно. Помогла убрать со стола, вытряхнула коврик в коридоре, даже села с тетрадью, будто правда собиралась заниматься. Но мысли всё время ускальзывали в одно и то же место: ДК. Музыка. Лампы. Девчонки в юбках и с начёсанными волосами. Пацаны у стен. И тот мир, о котором Лена рассказывала с таким вкусом, будто говорила не о доме культуры в их районе, а о чём-то почти запретном. Раис был дома. Сидел за столом на кухне, чинил что-то мелкое — то ли замок на сумке, то ли старую бритву, — и выглядел как человек, который по субботам вроде отдыхает, но на самом деле просто молчит тише, чем в будни. На плите шумел чайник. За окном висел ранний декабрьский вечер — тёмный уже после четырёх, с серыми стеклами, с редким мокрым снегом, который не ложился, а просто лип к подоконнику и тут же таял. Алиса стояла в дверях кухни, мяла в пальцах край рукава и не решалась начать. Раис поднял глаза сам. — Что? Она вспыхнула, будто её поймали за чем-то. — Ничего. — А если не “ничего”? Он сказал это без жёсткости. Просто видел её насквозь уже лучше, чем в первые недели. Алиса шагнула внутрь. — У нас… сегодня в ДК дискотека. Раис посмотрел на неё внимательнее. — У вас? — Ну… школьная. То есть не только школьная. Просто все идут. “Все идут” прозвучало по-детски, и она сама это услышала. Сразу захотелось сказать как-то взрослее, спокойнее, будто ей это не так уж важно. Но было уже поздно. Раис отложил вещь, которую чинил, и сцепил руки на столе. — И ты хочешь пойти. Это был не вопрос. И от этого почему-то стало легче. — Да. Пауза вышла короткая, но Алисе она показалась длинной. Раис не любил такие вещи — это она уже успела понять. Не потому что был злой или старомодный до смешного. Просто всё, что касалось чужих мест, чужих людей, позднего времени и дочери рядом с этим, в нём сразу делалось собранным и тяжёлым. Он ничего такого не говорил, но по лицу было видно: мысленно он уже представил себе и ДК, и толпу, и музыку, и пацанов по углам, и всё то, что взрослые мужчины не любят представлять про девочек, которых считают своими. — С кем? — спросил он. — С Леной. Это из класса. — Домой вместе придёте? — Да. — Во сколько закончится? — Не знаю… поздно, наверное. Но не очень. Вот тут он почти усмехнулся. — Очень точный ответ. Алиса опустила глаза. — Я могу раньше уйти. Раис смотрел на неё ещё секунду-другую. Потом встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску и зачем-то посмотрел во двор, хотя там не было ничего нового — два фонаря, мокрый снег, мужчина с авоськой, кошка под машиной. На самом деле думал он сейчас совсем не о дворе. О том, что Алиса уже не маленькая. О том, что запретить проще всего. О том, что запретить — это ещё и значит сделать из обычной дискотеки большое, тяжёлое, взрослое событие. О том, что Вахит, может, будет где-то поблизости. И если увидит её там, то, по крайней мере, сам шуметь не станет. Не при ней. Не даст и другим развернуться слишком вольно, если заметит. Этого он, конечно, вслух не сказал. Только повернулся и спросил: — В чём пойдёшь? Алиса даже не сразу поняла, что это значит. — Что? — В пальто, я вижу. А под пальто? Он спросил почти сухо, но для неё это уже прозвучало как согласие. И от этой мысли всё внутри мгновенно вспыхнуло — радостью, облегчением, волнением. — Лена зайдёт, — быстро сказала она. — Поможет. Раис кивнул. — Иди. — То есть… можно? — Можно, — ответил он. Потом добавил жёстче, уже по-отцовски: — Но домой не ночью. И если что не так — сразу уходишь. Без геройства. Алиса кивнула так быстро, что волосы качнулись по щекам. — Хорошо. Он посмотрел на неё и вдруг сказал чуть тише: — И смотри по сторонам. Это было сказано не как запрет. И даже не как угроза. Как признание, что он всё-таки отпускает её в место, которое до конца не считает безопасным. Алиса подошла ближе, будто хотела что-то ещё добавить, но не нашла слов. Только выдохнула: — Спасибо. Раис отмахнулся. — Иди собирайся, пока не передумал. ⸻ Лена пришла через полчаса и сразу внесла в квартиру столько движения, смеха и мороза с улицы, что даже коридор будто ожил. — Здравствуйте! — сказала она с порога слишком звонко, уже на ходу развязывая шарф. — Ой, у вас тут тепло как. Она, как и положено нормальной девочке, сразу перешла на “вы” с тем вежливым старанием, которое Алисе пока вообще не давалось. Та всё ещё спотыкалась внутри на этом “вы” и “вы, пожалуйста”, потому что дома с Раисом так и не привыкла. Он был слишком… не чужой уже для официальности и ещё слишком чужой для настоящего “пап”. — Здравствуй, — сказал Раис из комнаты. Лена вошла к Алисе уже раскрасневшаяся, с сумкой через плечо, в которой звякнули, кажется, расчёска, зеркало и ещё что-то девчачье, важное. — Ну всё, — заявила она. — Сейчас сделаем из тебя человека. — Спасибо, — сухо сказала Алиса. — Не за что. Садись. Собираться оказалось куда веселее, чем она думала. Лена достала из сумки маленькое зеркало, пудру, странную тёмную помаду, которой, по её словам, “чуть-чуть можно”, и щипцы для волос, которые, как потом выяснилось, вообще не нужны были, но придавали делу взрослость. Алиса сначала сопротивлялась каждому движению. — Не надо так много. — Это не много. — Волосы не трогай. — Тогда зачем они тебе вообще? — Лена. — Молчи. Я знаю лучше. Она и правда знала лучше. Не в каком-то особом столичном смысле. Просто была местной девочкой четырнадцати лет, а значит, уже умела самые важные вещи: как уложить волосы так, чтобы они не торчали во все стороны, как чуть-чуть подвести глаза и не стать похожей на продавщицу, как выбрать юбку, которая не выглядит “как на линейку”, и как сразу понять, где у подруги руки дрожат не от холода, а от того, что это её первая настоящая дискотека. — Не крутись, — командовала Лена, встав перед ней с расчёской. — Я тебя не режу. — А по ощущениям — да. — Это потому что у тебя волосы как у дикой. — Очень приятно. — Зато красивые. Это прозвучало так просто и буднично, что Алиса даже не нашлась сразу, что ответить. Она сидела на табурете в своей комнате, а Лена крутилась вокруг неё, то отходя на два шага, чтобы оценить, то снова подлетая поправить прядь, то прикладывая к ней одну кофту, потом другую. В итоге остановились на тёмной юбке, белой блузке и тонком свитере поверх — чтобы не слишком нарядно, но уже и не по-школьному. Волосы Лена оставила распущенными, только убрала назад одну сторону и закрепила невидимкой. На губы — самый лёгкий оттенок, почти не видно, только чтобы “не быть совсем как днём”. Когда Алиса встала и подошла к зеркалу, она не то чтобы не узнала себя. Просто увидела чуть другую версию — старше на полгода, может. Или на один вечер. — Ну? — Лена стояла сзади, довольная собой. — Я ж говорила. Алиса фыркнула, но глаза всё равно не отвела. — Нормально. — “Нормально”, — передразнила Лена. — Да ты красивая. Вот тут Алиса вспыхнула уже всерьёз. — Перестань. — Не перестану. Они обе засмеялись. И в этот момент в дверях комнаты появился Раис. Не сразу вошёл. Сначала просто остановился на пороге, будто увидел её и на секунду задержался в этой картинке дольше, чем собирался. Алиса заметила его в зеркале. Он был в домашней рубашке, с усталым лицом, которое почему-то сейчас стало ещё тише. Посмотрел сначала на Лену, потом на Алису — долго, внимательно, не как мужчина на девушку, конечно, а как отец внезапно видит, что ребёнок уже не совсем ребёнок, и от этого в груди делается неуютно. — Ну как? — спросила Лена, обернувшись первой. Раис кашлянул. Чуть сдвинул челюсть. — Нормально, — сказал он. И это “нормально” почему-то прозвучало у него почти так же, как у Алисы пару минут назад: с усилием, потому что на самом деле хотелось сказать больше, а привычки не было. Лена заулыбалась: — Я же говорила. Раис кивнул. Потом, уже Алисе: — Теплее оденься сверху. — Да. — И шарф. — Да. — И… — Я поняла. Он чуть усмехнулся. Совсем краем рта. Будто сам над собой. — Ладно. Идите. ⸻ До ДК дошли быстро. Музыку было слышно ещё с улицы — глухую, бьющуюся о стены дома культуры, как сердце, которое стучит слишком громко, даже когда его не видно. У входа уже толпились люди. Девчонки в пальто, с замёрзшими коленями и подкрашенными глазами, пацаны у стен, которые делали вид, будто вообще не ради дискотеки пришли, а просто мимо шли и случайно застряли у дверей. Сигаретный дым тянул под козырёк, смешиваясь с запахом мокрой шерсти, духов и холодного воздуха. Сам ДК был старый, с облупившейся вывеской, широкой лестницей и тяжёлыми дверями, которые вечно хлопали не в такт. У входа стояла женщина в кофте поверх платья и смотрела на всех тем взглядом, каким смотрят не на школьников, а на заранее возможный скандал. Внутри было жарко. Сразу ударило музыкой, светом и тем особым воздухом, который бывает только на танцах: тёплый, сладкий от духов, табачный, шумный, густой от чужих голосов. Лампы у потолка мигали цветными пятнами. Из колонок орала кассета, чуть хрипя на высоких местах. Пол в зале был затёртый, паркетный, с матовым блеском. По стенам — лавки и батареи, на которых сидели те, кто пока делал вид, что пришёл просто смотреть. — Ну? — Лена наклонилась к самому уху Алисы, чтобы перекричать музыку. — Как тебе? Алиса ничего не ответила сразу. Потому что первое чувство было не “нравится” и не “не нравится”. А будто она и правда вошла внутрь той жизни, о которой ей только рассказывали. Здесь всё было не как в деревенском клубе. Даже не близко. Здесь девочки стояли иначе. Пацаны смотрели иначе. И смех был другой — с вызовом, с игрой, с постоянной проверкой, кто кого заметил. Лена тут же потянула её к стене, где уже стояли Надя и Машка. Надя была в тёмной юбке и кофте с блестящей ниткой, волосы начёсаны у лба, губы чуть ярче обычного. Увидев Алису, она подняла брови, но сегодня в ней не было вчерашней школьной колкости. Скорее обычная девчачья оценка: ну-ка, посмотрим. Машка выглядела спокойнее всех. Тонкая, собранная, с коротко подведёнными глазами. Она кивнула Алисе без особого тепла, но и без вражды. И почти сразу снова посмотрела в другую часть зала. Туда же посмотрела и Лена. И Надя. И ещё половина девчонок у стены. Алиса проследила за их взглядами. У дальней стены, ближе к колонкам, стояли “универсамовские”. Их было не так много, но они сразу выделялись — не одеждой даже, а тем, как занимали пространство. Сивый — смеющийся, уже что-то рассказывающий двоим сразу. Кудрявый — спокойнее, будто пришёл не танцевать, а присматривать. Марат крутился поблизости, ещё слишком мелкий для стенки старших, но уже изо всех сил старающийся к ней прирости. И среди них — Турбо. Алиса узнала его сразу. И одновременно сделала вид, что не узнала. Он стоял вполоборота, куртка расстёгнута, взгляд тяжёлый, лицо всё такое же неприятно запоминающееся. С кем-то говорил, потом резко обернулся на шум у входа, скользнул глазами по толпе — и, если и увидел Алису, никак этого не показал. Она тоже не показала ничего. Только внутри мгновенно кольнуло раздражением. — Вон, — шепнула Лена с явным удовольствием. — Видишь? — Вижу. — Это они. — Я догадалась. Надя негромко хмыкнула: — А вон и твой Турбо. Алиса повернула к ней голову так резко, что та даже усмехнулась. — Он не мой. — Да я ж не в этом смысле, — Надя пожала плечом, но глаза у неё блеснули слишком ехидно. — Просто ты с ним уже знакома. Машка не вмешалась. Только продолжала смотреть в сторону Сивого. И Алиса вдруг заметила, что та вообще-то не болтает с девчонками почти. Стоит здесь телом, а вниманием давно уже там. И когда Сивый наконец поднял на неё глаза и махнул рукой, у Машки лицо стало совсем другим — живым, мягким, почти красивым по-новому. — Иди уже, — сказала ей Надя. — Сама знаю. Машка ушла сразу к нему. Не к кому попало. Только к Сивому. Он тут же притянул её за талию ближе, что-то сказал на ухо, и она фыркнула, но осталась рядом. Алиса смотрела на это и ещё сильнее чувствовала, что тут всё по каким-то своим, невидимым законам. Музыка сменилась на медленную. Часть зала сразу оживилась. Кто-то засвистел. Девчонки выпрямились, будто именно сейчас и начиналось главное. Лена толкнула Алису локтем: — Ну, если что, не стой столбом. — Я и не собиралась. — Собиралась. — Нет. Лена только засмеялась. Первые пары уже закружились. Кто-то неловко, кто-то слишком уверенно. У входа стало теснее, потому что именно там поднялись голоса. Не крик ещё. Просто тот неприятный, мгновенно различимый тон, когда несколько пацанов начинают говорить не в музыку, а через неё. Алиса обернулась. У дверей действительно что-то было не так. Двое чужих — она сразу поняла, что чужих, по одному только выражению лиц местных — стояли слишком развязно, будто не просто пришли на дискотеку, а пробовали пространство на вкус. К ним уже двинулся кто-то из старших. Потом ещё двое. Потом Сивый, всё так же с кривой ухмылкой, но уже без всякого веселья. Турбо тоже обернулся. — Что там? — шепнула Алиса. — Да ничего, может, — ответила Лена, и по голосу сразу было слышно, что “ничего” как раз может оказаться всем чем угодно. — Спорят. Спорили недолго, но жёстко. Музыку не выключали, и от этого сцена у входа казалась ещё страннее — цветной свет, медленная песня, пары на середине зала и при этом мужские лица, напряжённые так, будто сейчас кто-то кого-то выведет за дверь. Алиса вдруг очень ясно почувствовала страх. Не панический. Тихий, холодный. Лена этого почти не заметила. Надя тем более. Они смотрели на вход с тем же напряжённым интересом, с каким смотрят спектакль, исход которого пока не ясен, но уже заранее знают: скучно не будет. Турбо сказал что-то одному из чужих, резко, не повышая голоса. Тот ответил. Сивый шагнул ближе. Кудрявый встал чуть сбоку, будто заранее готовился не дать толпе качнуться. Несколько секунд повисели на грани, а потом — так же быстро — всё рассыпалось. Чужие отступили. Не ушли пока, но сдвинулись к дверям. Напряжение от входа отползло, как вода. — Вот, — сказала Лена почти довольная. — Я же говорила. Не всегда драка. Иногда просто поорали — и всё. Для неё это и правда было “просто”. Алиса смотрела на зал уже совсем иначе. Потому что теперь знала: под музыкой тут всё время что-то ходит, как ток под полом. И не видно его только тем, кто родился в этом с детства. Следующая песня пошла быстрее. Лена тут же утащила её на середину круга, и Алиса, смеясь уже от нервов, всё-таки начала танцевать. Неловко сначала, потом легче. Свет бил по лицу синим, зелёным, красным. Пол под ногами чуть скользил. Рядом мелькали юбки, рукава, чьи-то локти, чей-то громкий смех. На секунду, может, на две, ей даже стало совсем хорошо — от музыки, от движения, от того, что никто не смотрит на неё как на новенькую, все просто заняты собой. Потом песня кончилась. Они с Леной вернулись к стене, разгорячённые, с горящими щеками. Алиса поправляла волосы, когда заметила, что у “универсамовских” что-то снова сдвинулось. Не у входа теперь — внутри, между своими. Марат что-то быстро говорил Кудрявому. Сивый оглядывался в зал. Турбо слушал, потом коротко ответил и перевёл взгляд по людям у стены. Алиса этого взгляда на себе не почувствовала сразу. Только заметила, что он движется в её сторону и почему-то задерживается. Она не отвела глаз. Из упрямства. Скорее уже привычного. Турбо что-то ещё сказал Сивому, оттолкнулся от стены и пошёл через зал прямо к ней. Вот тогда Лена резко замолчала. Надя тоже. И даже Машка, вернувшаяся на минуту к девчонкам, подняла голову. Алиса стояла, будто её прибили к полу. Не от восторга. От раздражённого неверия: только не это. Он остановился в шаге. Сегодня без куртки, в тёмной рубашке, ещё злее с виду, чем у школы. Только здесь, в свете ламп и музыки, это зло казалось уже не таким прямым, а частью чего-то общего — местного, привычного, почти разрешённого. — Пошли, — сказал он. Алиса моргнула. — Куда? — Танцевать. Лена рядом едва не подавилась воздухом. Надя так и вообще застыла. Алиса уставилась на него. — Ты серьёзно? — Нет, шутить пришёл. Голос был всё такой же неприятный. Но без прежней открытой злости. — С чего это вдруг? — спросила она. Он коротко оглянулся через плечо — туда, где у входа ещё торчали те двое чужих, теперь уже не лезшие, но явно не ушедшие окончательно. — С того, что так надо. Вот это уже звучало странно. Именно поэтому она не отказала сразу. — Кому надо? — Мне. — А я тут при чём? Он чуть наклонился ближе, чтобы не перекрикивать музыку. И сказал уже совсем тихо: — Чтоб тебя не дёргали глазами, пока тут свои дела. Теперь стало понятнее. Не чувства. Не внезапная доброта. Не извинение за школу. Просто ему зачем-то надо было показать залу: эта девчонка — не просто новенькая у стены. Её уже вывели. Значит, трогать не стоит. Смотреть тоже лучше поменьше. Алису это тут же задело. Почти до отказа. Но одновременно с этим внутри шевельнулось и другое: у входа и правда стояли чужие. И взгляд одного из них она поймала на себе минуту назад. Нехороший, липкий. Лена шепнула ей почти неслышно: — Иди. Надя ничего не сказала. Только смотрела так, будто сейчас сама не поняла, что её задело сильнее — Алиса или то, что именно её, а не кого-то другого, Турбо выбрал из всей стены. Алиса медленно подняла глаза на него. — Ладно, — сказала она. — Но только один танец. Он кивнул. Не поблагодарил. Конечно, нет. Просто взял её за руку — не грубо, но твёрдо — и вывел на середину. Музыка была медленная. Слишком медленная для её сердца в этот момент. Она чувствовала на себе взгляды. Лены. Нади. Машки. Марата. Половины зала. Турбо держал её не близко и не далеко. Так, как надо для танца, но без лишнего. Смотрел не ей в лицо, а куда-то мимо, через плечо, время от времени скользя глазами по залу. Будто и правда танцевал не с девчонкой, а просто переставлял фигуры на своей внутренней доске, решая какое-то своё дело. Это её ещё больше бесило. — Ты всех так приглашаешь? — спросила она тихо. Он усмехнулся краем рта. — Только тех, кто лезет не в своё. — Тогда у тебя странные методы. — А у тебя странная привычка орать на людей, которых не знаешь. — Зато я не хватаю детей у школы. — Началось. — Не начиналось бы, если б ты не подошёл. Он наконец посмотрел ей прямо в лицо. И на секунду у неё снова кольнуло то же чувство, что у калитки: этот человек весь как будто из раздражения сделан. Но при этом сейчас он держал себя жёстче, собраннее, потому что здесь был не школьный двор и не мелкий Пашка, а зал, люди и свои правила. — Я подошёл не болтать, — сказал он. — Это заметно. — Тогда молчи и танцуй. — Не командуй. — Ты невозможная, — процедил он. — А ты хам. — Это мы уже проходили. Они танцевали ещё секунд двадцать в молчании. И эти двадцать секунд почему-то казались дольше целой песни. А у входа в этот момент как раз появился Вахит. Он вошёл не один — с кем-то из своих, скинул куртку на ходу, оглядел зал привычным взглядом человека, который ищет сразу всех: своих, чужих, опасное, лишнее. И увидел. Сначала — Турбо. Потом — Алису у него в руках. Лицо у Вахита изменилось мгновенно. Не театрально. Не на публику. Просто из обычного, собранного стало таким, что Лена, стоявшая у стены, даже втянула голову в плечи, хотя злился он не на неё. Танец закончился, музыка сменилась на что-то быстрее, зал снова задвигался, загудел, заговорил, будто ничего особенного и не произошло. Для всех вокруг, может, и не произошло. Для Алисы — очень даже. Она ещё стояла на месте, чувствуя, как в ладони будто остался след от чужой руки, и злилась на всё сразу: на этот дурацкий вечер, на местные правила, которых она не понимала, на Турбо с его коротким “так надо”, на себя за то, что вообще согласилась, на глупое ощущение, будто половина зала успела что-то про неё решить. И вот тогда к ней подошёл Вахит. Не медленно. Не с вопросом в глазах. Не с удивлением. Быстро. Жёстко. Так, будто решение у него уже было, а теперь оставалось только сделать шаги до него. Он остановился рядом, лицо тёмное, взгляд тяжелее обычного, и сказал: — Пошли. Не “что ты здесь делаешь”. Не “можно тебя на минуту”. Именно так, будто он имеет полное право указывать. Алиса сразу вскинула голову. — Куда? — На улицу. — Зачем? — Пошли, я сказал. Сказано было тихо, но так, что Лена рядом сразу притихла. Надя с Машкой тоже замолчали. Даже музыка на секунду перестала быть музыкой, а стала просто шумом, на фоне которого в чужом лице вдруг проступает что-то очень неприятное. — Я никуда не пойду, пока ты не объяснишь… — Сейчас объясню. Он не схватил её. Не дёрнул за рукав. Просто шагнул ближе так, что стало ясно: если она не пойдёт сама, то сцена будет ещё хуже. Алиса сама не поняла, почему всё-таки сдвинулась с места. Может, потому что его злость была не похожа на обычную пацанскую грубость. Не размахивающая руками. Не шумная. Собранная. От этого ещё более тяжёлая. Когда они вышли в коридор, а потом на лестницу, у дверей гардероба кто-то из мальчишек засвистел им вслед, но Вахит даже головы не повернул. Только толкнул тяжёлую дверь ДК, и в лицо сразу ударил декабрьский холод. На улице было темнее, чем час назад. Мокрый снег едва заметно сыпал в свете фонаря, тут же тая на ступенях. У крыльца курили двое старших, но, увидев Вахита с Алисой, отошли в сторону сами. Слева за углом слышалась музыка из зала — уже глуше, будто шла сквозь бетон и снег. Вахит отвёл её к стене, где было чуть темнее и не так видно с дороги. И вот там уже не сдержался. — Ты что здесь делаешь? — спросил он так резко, что это уже прозвучало почти как удар. Алиса растерялась. Правда растерялась. Не потому, что испугалась. Потому что не понимала, с чего он вообще так взвился. — В смысле? — выговорила она. — На дискотеке. — Я вижу, где ты. — Тогда чего ты орёшь? — Потому что ты здесь. — И что? — И то! Он резко провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с него собственную злость, но не вышло. — Кто тебя вообще сюда отпустил? Алиса мгновенно вспыхнула в ответ: — Раис. Имя вылетело раньше, чем она успела подумать, как это прозвучит. Вахит дёрнул челюстью. — Конечно. — А что “конечно”? Он разрешил. — А ты сама башкой подумала, куда идёшь? — Да что здесь такого?! — не выдержала она. — Это дискотека, а не тюрьма! — Для тебя пока разницы мало. — Ты можешь нормально объяснить?! Он посмотрел на неё в упор. Очень долго. Очень зло. — Нет, — сказал наконец. — Нормально ты всё равно не поймёшь. Вот это задело её сильнее, чем сам тон. — А ты попробуй! — Я тебе говорю: здесь не место для тебя. — Почему?! — Потому что я так сказал. Алиса уставилась на него с таким неверием, что сама почувствовала, как внутри всё начинает закипать уже не от непонимания, а от обиды. — Ты кто вообще такой, чтобы мне это говорить? Вахит замер. На секунду. Совсем коротко. И в эту секунду она почти увидела, как он едва не сказал что-то лишнее. Что-то, что должно было бы всё объяснить. Но он проглотил это так резко, что на лице только ещё сильнее заострилось всё. — Тот, кто понимает больше тебя, — отрезал он. — Ой, да неужели. — Да. — А по-моему, ты просто с ума сошёл. — По-твоему, ты вообще сегодня многое решила, — процедил он. — И сюда прийти, и с кем попало танцевать. Вот тут Алиса вскинула голову ещё выше. — С кем попало? — Да. — Я, между прочим, его не звала. — А надо было? — Что ты вообще несёшь? — она уже почти кричала. — Я его даже не знаю! — Тем более. — Что “тем более”? — Она шагнула к нему ближе, уже сама не замечая, что повторяет ту же самую глупую смелость, что была у школьной калитки. — Он подошёл, сказал “пошли”, я пошла. Потому что я вообще не поняла, что происходит. А ты сейчас стоишь и орёшь, будто я что-то ужасное сделала! — Ты и сделала. — Да что?! Вахит сжал губы так, что на скулах натянулась кожа. — Ты здесь. Это уже достаточно. — Господи… — Алиса резко выдохнула и отвернулась на секунду в сторону крыльца. — Да что с вами всеми не так? — С нами? — Да! С вами! С этими вашими кличками, важными лицами, дурацкими правилами! Один хватает мальчишек у школы, второй вытаскивает меня на улицу и орёт, третий делает вид, что всё это нормально! Вы вообще слышите себя? Он нахмурился сильнее. — Кто хватал мальчишек у школы? Алиса уже на злости даже не заметила, как это спросил. — Этот ваш… Турбо! Слово вылетело с отвращением. — У калитки. Тряс какого-то мелкого, Пашку, кажется. Я ему сказала, что он псих, а он в ответ только хамил. Потом сегодня ещё и на танец вытащил, как будто ему все можно. И если ты сейчас тоже собираешься делать вид, что это нормально, то вы тут вообще все больные! Она выпалила это всё разом, срываясь уже не на Вахита даже, а на целый город, на весь этот район, на чужие имена и чужие взгляды, которые за последние недели так и не стали для неё понятнее. И только когда замолчала, увидела, как изменилось лицо Вахита. Сначала оно просто было злым. Теперь — стало злее. Не на неё даже в первую секунду. На сам факт услышанного. — У школы? — спросил он коротко. — Да. — И ты с ним уже сцепилась? — Я не сцепилась, я… — Он тебя у школы трогал? — Нет, — раздражённо бросила Алиса. — Он мелкого тряс. А я влезла. Потому что хоть кто-то должен был влезть. Вахит медленно выдохнул через нос. Очень медленно. И именно в этот момент его, кажется, по-настоящему добило не её присутствие в ДК, а то, что Турбо уже успел пересечься с ней раньше. У школы. Потом здесь. Потом ещё и танец. Он отвернулся на секунду, будто смотрел в снег под ногами, а на самом деле собирал себя обратно. Когда повернулся, голос у него стал тише. И от этого — ещё хуже. — Ты с ним больше не стоишь рядом. Поняла? Алиса моргнула. — Чего? — Ясно сказал. — Да с чего бы? — С того. — Ты можешь один раз нормально ответить? — уже почти с отчаянием спросила она. — Что тебе от меня надо вообще? — Чтобы ты не лезла туда, где тебе делать нечего. — Опять! — Алиса даже руками всплеснула. — Вы все как сговорились! Один у школы, теперь ты! Да кто решил, где мне есть дело, а где нет? — Я решил. Вот это уже было слишком. — А я нет! Он шагнул к ней так резко, что она замолчала сама. Не от страха. От того, что теперь между ними было совсем мало воздуха, и в его лице не осталось почти ничего прежнего — ни усталого молчания, ни знакомого по дому спокойствия, ни даже той странной сдержанной доброты, которую она иногда замечала краем глаза. Только злость. И тревога под злостью. — Ты сейчас домой пойдёшь, — сказал он. — Со мной. — Нет. — Да. — Я не маленькая! — А ведёшь себя как будто тебе двенадцать. — Мне четырнадцать! — Очень рад. — Не смей со мной так разговаривать! — Тогда не заставляй. Они оба уже тяжело дышали. Музыка из зала бухала сквозь дверь. На ступенях таял снег. Алиса вдруг почувствовала, как всё это становится уже не просто спором, а настоящим скандалом. Тем самым, после которого людям потом трудно смотреть друг другу в глаза. И всё равно не отступила. — Я пришла сюда не с тобой, — сказала она, уже почти дрожа от злости. — И уйду, когда захочу. Вот тут он наконец сказал лишнее. Не то чтобы прямо раскрылся. Но сказал слишком лично, слишком быстро: — Пока ты под одной крышей с нами живёшь, будешь уходить тогда, когда надо, а не когда тебе взбредёт! Повисла тишина. Всего секунда. Но Алисе её хватило. Потому что это “с нами” и этот тон были уже совсем не про знакомого старшего парня с района. Это было сказано как дома. Как будто он имеет на неё больше прав, чем она ему когда-либо давала. — С нами? — переспросила она тихо. Вахит тоже понял, что перегнул. Сразу. Но назад забрать уже не мог. — Ясно, — сказала Алиса. Он не ответил. — Нет, правда ясно, — голос у неё стал обидно ровным. — Ты, значит, решил, что можешь мной командовать только потому, что я теперь у вас живу? — Я не это сказал. — Это. — Алиса… — Не надо, — отрезала она. — Не надо теперь делать вид, что ты переживаешь. Ты не переживаешь. Ты просто привык, что все вокруг молчат и слушаются. Он дёрнулся, будто от удара. — Я тебя сейчас домой веду, — сказал он жёстко. — Всё. — Я не… — Всё, — повторил он так, что договорить у неё не получилось. И в этом “всё” было столько окончательного, что она вдруг поняла: если упрётся ещё сильнее, он действительно просто возьмёт её за локоть и уведёт. Не при людях, не на глазах у зала, но уведёт. Не потому что самодур. Потому что уже дошёл до края. Алиса стояла секунду, сжав ремень сумки в кулаке. Потом резко отвернулась к дверям ДК. — Лена! — крикнула она в открывшуюся на секунду щель, когда кто-то выходил покурить. — Я ухожу! Изнутри донеслось неразборчивое: — Что? — Потом! Она даже не стала ждать ответа. Развернулась и пошла вниз по ступеням. Вахит шёл рядом. Не впереди. Не сзади. И от этого было только хуже — как будто не конвой и не спутник, а кто-то, кого она сама теперь не знала, куда ставить. Они молчали весь путь от ДК до дома. Только снег скрипел под ногами, и машины иногда шуршали по мокрой дороге. Вечер был холодный, серый, редкий свет из окон ложился на тротуар жёлтыми полосами. Алиса шла быстро, упрямо глядя перед собой. Щёки остыли, зато внутри всё ещё горело. Вахит тоже молчал. Но это было не спокойное молчание. А тяжёлое, с тем самым послевкусием, когда человек уже сказал больше, чем хотел, и теперь не знает, как это склеить обратно. Обоим потом было тяжело. И это чувствовалось в каждом шаге.