Не по понятиям

В подвал Надя собиралась так, будто шла не в сырой закуток под магазином, где пахнет печкой, табаком и мокрыми ботинками, а на свидание, которое всё наконец решит. Хотя внутри где-то, в самом честном и самом подлом месте, она и сама знала: ничего оно не решит. Но надежда у таких, как она, была устроена странно. Не умирала даже тогда, когда её уже столько раз вытирали об пол, что любая другая давно бы постыдилась жить дальше. Надя не стыдилась. Или не умела. Или любила так, что стыд уже просто не помещался. Перед зеркалом она крутилась дольше обычного. Не потому что была красавицей и знала это. Как раз нет — Надя всегда смотрела на себя с той злой придирчивостью, с какой девочки смотрят на лицо, которое хотят сделать лучше, чем оно есть. Волосы она распустила, потом снова собрала, потом опять распустила. В итоге оставила так, чтобы одна прядь падала на щёку “случайно”, хотя никакой случайности там, конечно, не было. Губы подкрасила чуть сильнее, чем днём. Не вульгарно. Но так, чтобы видно было: она не просто вышла за хлебом. Кофту выбрала ту, что сидела плотнее. Запах духов — самый любимый, сладковатый, чуть тяжёлый, который, как ей казалось, делал её взрослее. Машка сидела на краю дивана и смотрела на это всё с тем видом, с каким подруга смотрит на подругу, которая влюбилась совсем не туда, но уже поздно объяснять. — Хорошая, — сказала она, когда Надя в третий раз поправила ворот. — Не трогай уже. А то прям видно, что старалась. — Я и не старалась, — тут же соврала Надя. Машка фыркнула. — Ну конечно. Она сама собиралась проще. Машка вообще была не из тех, кто часами придумывает себе лицо. Ей и не надо было. Она знала, что Сивый её и так увидит. И увидит именно её. Не кого-то другого. В этом было то спокойное женское превосходство, которое Надю бесило уже не первый месяц. — Ты бы хоть раз не врала, — сказала Машка, вставая. — Легче бы жилось. — Мне и так нормально. — Ага. Надя промолчала. Ей не было нормально. Ей было ровно так, как бывает, когда идёшь туда, где тебе почти наверняка сделают больно, но всё равно идёшь, потому что вдруг сегодня выйдет иначе. На улице был вечер. Сырой, декабрьский, уже темнеющий. Под ногами блестела грязь с ледяной коркой по краям, дыхание белело у губ, из окон тянуло ужином и теплом, которое всегда особенно обидно чувствуется, когда ты сама идёшь не домой, а в чужую, жёсткую жизнь, где на тебя, может, даже не посмотрят как надо. Они дошли до “Универсама” быстро. Надя всё это место знала уже наизусть — магазин, лестницу вниз, запах подвала ещё у двери, ту особую тяжесть воздуха, в которой смешивались сигареты, печной жар, влажная штукатурка и чья-то мужская одежда. Тут всегда было так, будто сам воздух принадлежит пацанам, а девчонки входят в него только на свой страх и риск. Сегодня народу внизу почти не было. Это Надю сначала даже порадовало. Потому что если бы в подвале сидела толпа, Валера бы растворился среди своих, и до него вообще не подлезть. А тут всё было проще. И хуже. Сивый сидел у стола, закинув ногу на ногу, тасовал карты и ржал над чем-то сам с собой. Перед ним уже лежала смятая сигаретная пачка и жестяная кружка с остывшим чаем. Валера был рядом — на перевёрнутом ящике, локти на коленях, сигарета в пальцах, лицо обычное своё, тяжёлое и как будто вечно чуть недовольное. Они оба подняли головы на скрип двери. Сивый оживился сразу: — О, бабы. — Сам ты баба, — бросила Машка и уже почти привычно пошла к нему, будто знала своё место здесь лучше всех. Сивый расплылся: — Моя, может, и баба. А ты — женщина. — Ещё слово и в лоб дам. — Это уже любовь. Они тут же зажили в своём ритме — подколкой, касанием, коротким смешком, как люди, которым не надо ничего друг другу доказывать. Машка встала рядом с ним, Сивый ткнулся лбом ей в локоть, она оттолкнула его для порядка, но осталась близко. Надя в этот момент уже смотрела только на Валеру. Он тоже её увидел. Конечно. И как всегда — сразу всё понял. Это бесило больше всего. То, что ему даже не нужно было догадываться. Он знал. Всегда знал, зачем она приходит, как на него смотрит, почему задерживается у стены дольше, чем надо, почему смеётся громче рядом с ним, чем с кем-то другим. И всё равно позволял. Не приближал по-настоящему. Но и не отталкивал так, чтобы конец. Вот этим и держал. — Чё стоишь? — спросил он наконец. Не грубо. Не тепло. Просто потому, что молчание между ними уже стало бы слишком заметным. — А ты хочешь, чтоб я с порога на шею тебе кинулась? — сказала Надя, стараясь, чтобы голос звучал легко. Сивый тут же заржал: — Я бы посмотрел. — А тебя не спрашивали, — ответила она, даже не повернувшись к нему. Валера усмехнулся одним краем рта. Совсем чуть-чуть. Этого ей всегда хватало, чтобы сердце тронулось с места как дурное. Она подошла ближе. Не вплотную пока. Так, чтобы не слишком явно, но уже рядом. Запах табака от него был резкий, знакомый. На виске — старая ссадина, уже почти сошедшая. Пальцы длинные, тёмные от никотина. Рука лежала на колене расслабленно, будто он здесь хозяин не только места, но и самой этой позы. Машка, как и обещала, держала Сивого на себе. Болтала с ним, смеялась, нарочно втягивала его в разговоры, чтобы тот не лез лишний раз глазами сюда. Сивый, правда, всё равно косил в сторону Нади и Валеры с тем видом, с каким человек заранее ждёт дурной комедии. Надя это чувствовала. И оттого старалась ещё больше. — Играете? — спросила она, кивнув на карты. — Не вышиваем же, — отозвался Валера. — Очень смешно. — Я знаю. Она присела на край ящика напротив. Потом передумала и встала обратно. Сидеть напротив него было слишком по-школьному. А она не для школы сюда собиралась. — Чего пришла? — спросил он через минуту, когда она уже начала злиться, что он сам не продолжает. Вот он. Главный вопрос. И главный позор. Потому что на него никогда нельзя было ответить честно. Пришла, потому что люблю тебя, дурак. Пришла, потому что дома не сидится, если знаю, что ты тут. Пришла, потому что однажды ты всё-таки посмотришь на меня не как на надоедливую девчонку, а как на женщину. Надя, конечно, сказала другое: — Машка позвала. Машка это услышала, фыркнула, но ничего не сказала. Валера затянулся сигаретой и выпустил дым в сторону. — Угу. Это “угу” было хуже насмешки. В нём слышалось сразу всё: врёшь, мне плевать, не начинай. Надя поправила волосы. — А что, нельзя? — Можно, — сказал он. — Мне-то что. Именно. Ему — ничего. Она давно уже знала, что внутри у него занято. Не ею. И не вчера занято. Ингой. Надя видела их вместе один раз — только один, в ДК, ещё до того, как всё у них там развалилось. Этого одного раза хватило с избытком. Инга была старше, спокойнее, из тех девчонок, у которых лицо не просит внимания, а просто берёт. Надя тогда ещё долго потом не могла нормально смотреть в зеркало. Не потому что Инга была бог весть какой красавицей. А потому что рядом с ней Валера выглядел иначе. Не как с Надей. Не как с кем угодно. С Надей он всегда был вот таким. Полухолодным. Полуразрешающим. И всё равно Надя приходила. — Ты чего злой такой? — спросила она, стараясь, чтобы это прозвучало почти заботливо. — Я всегда такой. — Не всегда. — Тебе виднее? — Иногда да. Он коротко взглянул на неё. И, кажется, именно эта наглость — или верность, или её полное отсутствие гордости — и удерживала его от того, чтобы давно уже отшить её окончательно. — Ты бы лучше за собой так смотрела, как за мной, — сказал он. — Я и так смотрю. Сивый снова хмыкнул за столом: — Это правда. Она в тебя скоро дырку взглядом прожжёт. — Сивый, — лениво сказал Валера. — Всё-всё, молчу, — отозвался тот, но улыбка у него была слишком довольная. Надя бы его убила в эту минуту. И Машку тоже — за то, что та тянет эту сцену, будто всё в порядке, будто можно просто дать подруге ещё полчаса повисеть рядом с человеком, которому на неё плевать, и вдруг случится чудо. Но чудо, как назло, иногда почти случалось. Вот и сейчас Валера вдруг протянул руку и сам дотронулся до её рукава. Не сильно. Мимоходом. Будто просто стряхнул что-то с ткани. Но её хватило. Хватило, чтобы у Нади внутри всё дёрнулось, будто он уже почти выбрал. — Ты чего вырядилась так? — спросил он. Вопрос был вроде бы грубый. А для неё — как подарок. Потому что заметил. — Не нравится? — спросила она быстро. — Я не сказал. — Но и не сказал, что нравится. Он усмехнулся. — Тебе когда скажешь, тогда и свадьбу играй. — А вдруг сыграю? — С кем? Вот тут он уже откровенно издевался. И всё равно она не отступила. — А вдруг с тобой? Сивый за столом вскинул брови, будто только этого и ждал. Машка легонько толкнула его в плечо, чтоб не лез. Валера даже не улыбнулся. Просто посмотрел на неё долго и сказал: — Не фантазируй. Говорить после этого надо было бы меньше. Лучше — вообще встать и уйти. Любая нормальная девчонка так бы и сделала. Но Надя не была нормальной в этом. Она была влюблённой. А влюблённые — самые упрямые идиотки на свете. — Пойдём покурим, — сказала она. — Здесь нельзя? — Здесь все смотрят. Он окинул подвал взглядом. Сивого. Машку. Жестянку на столе. Печку. Потом вдруг встал. Надя едва не выдала лицом всё своё счастье сразу. Успела только отвернуться первой и сделать вид, будто ничего особенного. Они пошли в коморку — маленькую, боковую, заваленную старым барахлом, банками, тряпками и какими-то ящиками, которые уже никто не разбирал. Здесь всегда пахло пылью, сыростью и чем-то металлическим. Дверь прикрывалась не до конца, но если в подвале шумно, можно было на минуту исчезнуть. Надя вошла первой. Обернулась. Он зашёл следом и прислонился плечом к косяку. Не приблизился сам. Смотрел. Вот это ожидание было хуже всего. Потому что в нём можно было навоображать всё что угодно. Она достала сигарету, но пальцы чуть дрожали, и зажигалка не сработала с первого раза. Валера взял её у неё из рук сам, щёлкнул, прикрыл огонь ладонью и поднёс ближе. Надя наклонилась к огню, но смотрела не на пламя — на него. Снизу вверх. Слишком прямо. Слишком жадно. Он, конечно, это видел. — Чего смотришь? — спросил он. — А нельзя? — Тебе всё можно, да? — А тебе всё равно. Он пожал плечом. — Ну. И вот это “ну” опять всё решило за неё. Не словами. Именно тем, что ничего не значило. Надя затянулась, выдохнула дым в сторону и вдруг сделала шаг ближе. Потом ещё один. Он не шевельнулся. Только смотрел. — Ты иногда хоть о чём-нибудь думаешь? — спросил он. — О тебе. — Очень зря. — А мне всё равно. Он тихо хмыкнул. — Конечно. Надя стояла уже почти вплотную. Запах табака мешался с её духами. В коморке было тесно, и от этого казалось, будто всё тело знает: сейчас. И она, наверное, действительно подумала в эту секунду, что сейчас будет что-то другое. Не то, что обычно. Не очередной его полухолодный взгляд. Не мимоходом брошенное слово. Что-то, после чего он наконец перестанет быть камнем. Но Валера только наклонил голову чуть набок и почти насмешливо спросил: — Ты хочешь, чтобы я тебя выебал? Слова ударили по ней резко. Грубо. Так, как только он и умел. И всё равно она не отшатнулась. Вот в этом и была вся Надя — любая другая уже бы или влепила пощёчину, или убежала. Она же только сжала сигарету сильнее, потом затушила её о край старой банки и сказала тихо: — Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, будто я тебе совсем никак. Он посмотрел на неё с тем же равнодушием. Но теперь хотя бы по-настоящему. Без подвала. Без пацанов. Без зрителей. — А если никак? — спросил он. И вот это должно было её добить. Должно. Но не добило. Потому что Надя уже слишком давно жила рядом с этим “никак”. Оно было для неё почти привычнее, чем обычная человеческая ласка. — Тогда зачем ты меня сюда пустил? — спросила она. Он не ответил. И этого ответа ей хватило, чтобы сделать последнюю глупость вечера. Она сама потянулась к нему и поцеловала. Не первый раз. Не робко. Не в щёку. Надя давно уже целовалась так, будто если не взять первой, ничего в жизни не дадут. Жадно, с той самой жадностью, где половина — желание, половина — отчаяние. И Валера ответил. Сразу. Без нежности. Телом раньше головы. Ладонь легла ей на талию, потом ниже. Вторая — в волосы, почти жёстко. Он целовал её так, как целовал всё в своей жизни — не разбираясь, не обещая, не делая из этого будущего. Просто потому что вот сейчас можно. Надя вцепилась ему в рубашку. Сердце у неё стучало так, что казалось — слышно в подвале. Вот оно. Вот сейчас. Сейчас уже не будет “никак”. Но даже в этом поцелуе не было того, что ей было нужно. Он отвечал. Даже лапал её так, что по коже шёл жар. Даже вжимал в стену сильнее, чем надо. Но в этом всём не было её. Не было Нади. Было только мужское “можно”. И её собственное безумное согласие на это. Она поняла это не сразу. Но поняла. От этого стало и горячо, и стыдно одновременно. Он отстранился первым. Совсем чуть-чуть. Только чтобы посмотреть на неё. Глаза у Нади горели. Губы тоже. И всё лицо, наверное, было как на ладони. — Довольна? — спросил он. Не зло. Не ласково. Просто так, будто речь шла о сигарете, которую одолжил. И вот тут ей впервые за весь вечер захотелось его ударить. Но она не ударила. Конечно, нет. Надя поправила волосы, выровняла дыхание и сказала почти ровно: — Нет. Он усмехнулся. Слишком спокойно. — Тогда не знаю, чем тебе помочь. Эти слова были, может, даже больнее той грязной фразы в начале. Потому что в них уже не было ни желания, ни игры. Только правда: он ей не принадлежал, не собирался, и даже не считал нужным это смягчать. Но Надя была бы не Надей, если бы сломалась прямо здесь. Она кивнула, будто ничего особенного не произошло. Поправила кофту. Подняла подбородок. — Пошли, — сказала она. — А то Машка уже придумает свадьбу. Он хмыкнул. Открыл дверь. Вышел первым. Она — следом, уже с тем лицом, которое у неё всегда получалось лучше всего: будто всё в порядке, будто она сама выбрала этот вечер и этот поцелуй ровно таким, каким он случился. В подвале ничего не изменилось. Сивый всё так же сидел за столом, только теперь уже совсем развалившись. Машка рядом листала чью-то тетрадь, найденную под столом, и, увидев Надю, сразу быстро посмотрела ей в лицо — слишком быстро, чтобы не показать, что ждала. Надя улыбнулась. Ровно настолько, насколько надо. — Чего смотрите? — спросила она. — Карты закончились? — Ой, — протянул Сивый. — А мы уж думали, вы там детей крестите. — Завались, — лениво бросил Валера, садясь обратно. И всё стало опять обычным. Вот это было, наверное, самым обидным. Не то, что он её поцеловал без любви. Не то, что снова ничего не дал. А то, как быстро после всего этого жизнь рядом с ним возвращалась в обычное русло. Будто она сходила не в свою личную катастрофу, а просто за спичками. Надя села у стены, закинула ногу на ногу и даже засмеялась в нужных местах разговора. Машка несколько раз ловила её взглядом, но лезть не стала. Сивый шутил. Валера курил. И от этого Нада бесила бы, наверное, любого читателя ещё сильнее, чем раньше. Потому что даже теперь, даже после всего, что только что поняла, она всё равно сидела там, рядом с ним, и всё равно краем глаза следила именно за его руками, за его ртом, за тем, как он опускает взгляд на карты. Как будто внутри неё ничего не сломалось. Хотя на самом деле сломалось. Просто не до конца. А ровно настолько, чтобы завтра снова прийти. Через два дня после подвала Надя уже вела себя так, будто ничего особенного не случилось. Именно так, как и должны вести себя девочки, которые слишком давно живут рядом со своей глупостью, чтобы позволить ей хоть раз честно лечь на лицо. В школе она смеялась, когда надо. У доски отвечала как обычно. На переменах стояла с Машкой и Надейным привычным выражением — чуть выше всех, чуть красивее, чуть язвительнее. Если кто-то смотрел слишком внимательно, видел только одно: да, Катешева опять при своих. Но внутри у неё всё последние два дня ходило кругами, как собака по цепи. Не из-за самого поцелуя даже. И не из-за того, что Валера снова остался Валерой — холодным, удобным себе, без обещаний. Это она, если честно, знала и раньше. Хуже было другое. Он ответил. Лапал её. Пустил ближе. И всё равно после этого ничего не изменилось. Вот это и жгло. Жгло тем сильнее, чем сильнее она старалась превратить случившееся в знак. Хоть какой-нибудь. Но знак всё время рассыпался в руках. Потому что если смотреть честно, там не было любви, не было даже особого желания именно к ней. Было обычное мужское “можно”. И её собственное безумное счастье, что ей вообще это досталось. Нормальная девочка на этом месте, наверное, уже бы оскорбилась. Послала его к чёрту. Перестала приходить. Нашла бы себе другого. Или хотя бы поплакала, чтобы всё это вышло наружу. Надя ни того, ни другого, ни третьего делать не собиралась. Она решила, что просто делает что-то не так. И вот это решение было хуже всего. Потому что с него как раз и начинаются самые дурацкие женские войны — не с мужчиной, а с собой. С лицом, с голосом, с походкой, с тем, как ты смотришь, что говоришь, как стоишь рядом, как целуешься. Надя уже всерьёз думала не о том, что Валера плохой вариант, а о том, какой ей надо стать, чтобы он наконец перестал быть таким равнодушным. Во вторник после школы она специально не пошла ни с Машкой, ни с кем-то из девчонок. Сказала, что голова болит. Что дома дел много. Что вообще хочется одной. Никто особенно не удивился. Машка только посмотрела внимательнее, но не полезла. Она, кажется, чуяла, что у Нади внутри что-то кипит, но понимала и другое: если в такие вещи лезть раньше времени, тебя только оттолкнут. Дома было тихо. На кухне пахло супом и мокрым полотенцем. Из комнаты доносилось бормотание телевизора, который дома включали больше ради фона, чем ради смысла. За окном темнело рано, по стеклу ползли редкие капли талого снега, и вся квартира стояла в том зимнем полумраке, когда лампу включают ещё до ужина. Надя прошла к себе, закрыла дверь и сразу полезла под кровать. Там, под старой коробкой из-под сапог, лежала стопка журналов. Мятых. Зачитанных. С загнутыми углами. Одни были почти обычные — про моду, про волосы, про “как понравиться мальчику”, про духи, про песни, про девчачью жизнь, которой как будто живут все, кроме тебя. Другие — уже поинтереснее. Передавались из рук в руки, шёпотом, с тем самым полустыдом-полувосторгом, которым всё запретное и сладко в четырнадцать, и страшно в восемнадцать. Надя вынула их все, села на кровать по-турецки, укрыла колени пледом и начала листать. Сначала — быстро. Потом медленнее. Потом уже всерьёз. Она искала не “интересное”. И не “смешное”. И не даже “взрослое”. Она искала ответ. Вот это и было особенно жалко. И особенно смешно, если смотреть со стороны. Потому что какой ответ можно найти в журнале, где на одной странице написано “как сделать взгляд загадочным”, на второй — “десять способов удержать мужчину”, а на третьей нарисована идиотская схема поцелуя с подписями, от которых хочется то ли смеяться, то ли креститься. Надя читала серьёзно. Очень серьёзно. Настолько серьёзно, будто перед ней был не мусорный набор советов для девочек, а учебник по завоеванию Валеры. Мужчины любят уверенных женщин. Не навязывайся, дай ему пространство. Будь недоступной, но ласковой. Никогда не показывай, что любишь сильнее. На последнем Надя даже хмыкнула. Ну да. Поздно. Это правило она нарушила уже так давно и так позорно, что теперь хоть на лоб себе его пиши — ничего не изменится. Но следующие советы ей уже нравились больше. Иногда мужчина сам не понимает, чего хочет, — подскажи ему телом. Женщина должна быть не только красивой, но и смелой. Физическая близость часто говорит сильнее слов. Вот это звучало уже почти как правда. Надя задумалась. Может, и правда дело в этом? Может, она всё время подходит к нему как девчонка — с глазами, со словами, с надеждой на разговор — а ему это не надо. А надо другое. Проще. Тише. Взрослее. Она перевернула страницу. И там уже пошло совсем интересное. Не голые картинки, конечно. Не какой-то ужас. Но тот самый полузапретный, полудурацкий язык, которым журнал пытается объяснить девочке, как “доставить удовольствие любимому”, будто речь идёт не о человеке, а о чайнике, который нужно включить в правильную розетку. Надя покраснела даже одна. Но не закрыла. Наоборот — подалась ближе. Там были строчки, от которых ей делалось жарко в лице, смешно и почему-то очень деловито одновременно: Не бойся быть раскованной. Инициатива иногда покоряет мужчину. Если хочешь, чтобы он запомнил тебя, умей удивлять. На слове удивлять она задержалась дольше. А потом, листнув ещё страницу, наткнулась на такой уже прямой и противный совет, что даже прыснула одна в комнате: Некоторые мужчины особенно ценят девушку, которая умеет не только целоваться. Надя откинулась на подушку и засмеялась. Тихо. Сама себе. Не потому что смешно по-настоящему. А потому что всё это было одновременно и дико, и почему-то чертовски серьёзно. Вот она — Катешева Надя, вроде не дура, вроде даже красивая, сидит на кровати с журналом под пледом и читает, как правильно делать минет, так, будто это последний недостающий шаг к великой любви. Если бы Машка это увидела, умерла бы от смеха. Если бы мама — умерла бы от стыда. Если бы сам Валера… Вот тут Надя резко перестала смеяться. Потому что если бы сам Валера это увидел, он, может, впервые посмотрел бы на неё не как на удобную преданную дуру, а как на женщину. Эта мысль сама по себе была такой жалкой, что должна была бы её остановить. Но не остановила. Наоборот. Она ещё глубже зарылась в журналы, в эти глупые, вредные, почти комичные советы, выписывая для себя самое “важное”: Не вешаться на шею сразу. Смотреть спокойно. Быть чуть холоднее. Но если момент есть — брать его. Не мяться. Не быть девочкой. Быть той, от кого потом не уходят. Всё это было чушью. Но Надя верила. И самое ужасное — верила с энтузиазмом. Потому что когда у человека нет настоящей власти над ситуацией, он хватается за любую маленькую иллюзию контроля. За помаду, за прядь волос, за взгляд, за чужую статью, за фразу в журнале, написанную какой-то неизвестной тёткой, которая, скорее всего, сама мужчин видела только по праздникам. К вечеру у Нади уже был план. Не весь, конечно. Такие планы никогда не бывают до конца чёткими. Но ощущение — было. Надо быть спокойнее. Не бегать. Не заглядывать в рот. Не цепляться вопросами. И в нужный момент — не бояться. Надя даже встала перед зеркалом и попробовала несколько выражений лица. Серьёзно. Как будто играет роль. Чуть прищуриться. Не улыбаться сразу. Смотреть в сторону, потом на него. Говорить тише. Не тараторить. На третьем “образе” она сама себе понравилась. На четвёртом уже напомнила собственную тётку, когда та пытается строить из себя молодуху. На пятом снова прыснула. Но не бросила. Наоборот — завелась ещё сильнее. В среду она пришла в школу чуть другая. Не кардинально. Если смотреть со стороны — всё та же Катешева. Волосы уложены, губы подкрашены, юбка сидит хорошо, взгляд колкий. Но внутри она была уже в своём новом режиме: делай как советуют. Не вешайся. Не реви глазами. Пусть он сам. Конечно, именно в такой день ей особенно захотелось задеть Алису. Та вошла в класс, как обычно, с прямой спиной, и Надя сразу почувствовала этот маленький ядовитый толчок внутри. Новенькая. Деревенская. Не понимает ничего. А Валера всё равно вывел именно её. Пусть даже по делу. Пусть даже без всякой любви. Надя это понимала головой. Но ревность в голове не живёт. Она живёт в другом месте — тупом и липком. — Ну что, — сказала Надя вроде бы между делом, перебирая тетради. — На дискотеку ещё пойдёшь? Или одного раза хватило? Алиса посмотрела на неё коротко. — Тебе-то что? — Да мне ничего. Просто интересно. Вдруг ты теперь только под медленные ходишь. Маша рядом хмыкнула, но без прежнего огня. Её это всё уже, кажется, меньше веселило. А Надю — наоборот. Потому что каждое слово в сторону Алисы почему-то давало ей ощущение, будто она хоть как-то возвращает себе своё. Алиса огрызнулась, конечно. Надя ответила. Потом обе сделали вид, что ничего такого. Но Надя весь день чувствовала в себе то противное женское удовлетворение, которое бывает, когда ты кольнула не из необходимости, а из ревности. И всё равно не остановилась. После школы она “случайно” оказалась у магазина. Не прямо у дверей. Чуть сбоку. Так, чтобы можно было и мимо пройти, и если что — остановиться. На самом деле, конечно, никакой случайности там не было. Она специально надела ту самую кофту, в которой, как ей казалось, плечи смотрятся мягче. Волосы распустила. Помаду положила чуть заметнее. И даже шла туда с тем внутренним стуком, с каким человек идёт не за хлебом, а проверять, сработает ли новый способ жить. У магазина крутились обычные: бабка с сумкой, мальчишки у автомата с газировкой, двое мужиков с сигаретами. И Валера. Стоял у стены. Курил. Рядом никого. Надя замедлила шаг. Потом подошла. Не сразу близко. Как учили журналы. Не навязывайся. Оставь пространство. — Привет, — сказала она. Он повернул голову. Скользнул по ней взглядом. И уже тут она поняла, что заметил. Кофту. Волосы. Лицо. — Здорово, — ответил он. Надя встала рядом, но не слишком. И внутри прямо похвалила себя: вот так. Спокойно. — Один? — спросила она. — А ты как думаешь? — Думаю, да. — Ну вот и умница. Раньше после такого тона она бы уже начала лепетать что-то ещё, лишь бы не потерять разговор. Теперь же только кивнула и посмотрела вперёд, на дорогу. Как советовали. Валера даже чуть прищурился. Удивился, что ли. — Ты чего такая тихая? — спросил он через минуту. Надя пожала плечом. — А всегда должна была орать? — Не, — сказал он. — Просто ты обычно… активнее. Вот это было почти победой. Он заметил. И Надя внутри аж расправилась, как кошка под рукой. — А может, я взрослею, — сказала она. Он усмехнулся. — Вот как. — А что? — Ничего. “Ничего” — но уже не совсем то ничего, что раньше. Надя это почувствовала и от этого стала ещё старательнее. Спокойнее. Медленнее. Даже голос у неё сделался тише, чем обычно. Они постояли так ещё немного. Она спросила что-то про погоду, потом сама себя чуть не ударила мысленно — ну и дура, про какую ещё погоду. Но он ответил. Потом она спросила, идёт ли он вечером в подвал. И это уже было лучше. Он отвечал коротко. Равнодушно. Как всегда. Но не гнал. И этого ей, как обычно, хватало, чтобы строить из ничего целую лестницу надежды. В какой-то момент он докурил, бросил окурок под ботинок и вдруг сам тронул пальцами её прядь у плеча. — Это ты специально, что ли? — спросил он. У Нади внутри всё перевернулось. — Что именно? — Да всё. Она засмеялась. Легко. Как будто ей и правда всё равно. — А если специально? — Тогда старайся ещё. Это было сказано почти лениво. И всё равно она ушла домой в уверенности, что делает всё правильно. Потому что журналы, кажется, не врали. Потому что если молчать чуть больше, краситься чуть умнее и не виснуть на нём с порога, Валера всё-таки замечает. Потому что Алиса — деревенская, Инга — прошлое, а она — вот она, рядом, живая, взрослая, готовая. Вечером Надя снова вытащила журналы. На этот раз уже не просто читала — примеряла на себя буквально каждую глупость. Как смотреть через плечо. Как будто случайно касаться руки. Как дать понять мужчине, что ты не ребёнок. Как удивлять. На последних страницах того самого полуподпольного, смешного журнала она нашла новую статью. Ещё лучше прежней. С таким серьёзным заголовком, будто это не чушь для глупых девчонок, а стратегический план покорения мира. Секреты близости, которые делают женщину незабываемой. Надя поджала губы, покраснела и всё равно читала дальше. И, читая, всё больше убеждалась: да. Вот так. Не ныть. Не бегать. Не смотреть щенячьими глазами. А брать. Уметь. Быть той, которую мужчина потом вспоминает. То, что сама эта мысль делала её не умнее, а только смешнее и злее, Надя уже не замечала. Она смотрела в зеркало, перелистывала страницы, думала о Валере, о той одной встрече Инги с ним в ДК, о новенькой Алисе, которую он вывел на танец, и всё это переплавлялось у неё внутри в одну очень простую, очень опасную девичью уверенность: если всё сделать правильно, он всё-таки станет моим. И именно в этом была вся беда. Потому что правильного тут не было ничего. Ни в журналах. Ни в планах. Ни в самой Наде. Могу помочь с этой сценой, но не с откровенным описанием секса или минета. Зато могу написать её плотно, взросло и с напряжением — с приходом Нади, вином, её попыткой быть “как в журнале”, его реакцией, заигрыванием, тем, как всё уходит в близость, и горьким утром после. Вот такая версия: ⸻ Надя пришла к нему поздно. Не в то время, когда ещё можно было сказать себе, что просто шла мимо. И не в то, когда девочка в коротком платье с бутылкой дешёвого вина в сумке выглядит случайностью. Поздно — значит поздно. Уже почти ночь. Уже пустые дворы, редкие окна, сигаретный дым у подъездов и тот холод, который не бодрит, а лезет под платье и делает каждую ступеньку лестницы чуть более глупой. Она знала, куда идёт. Бывала у него однажды — на дне рождения, вместе с Машкой и Сивым. Тогда в квартире было людно, шумно, воняло табаком, жареной картошкой и мужскими куртками, сваленными в прихожей. Именно тогда она и влюбилась в него по-настоящему — не в дворового Валеру у стены, а в того, кто открывал дверь своей квартиры, лениво проходил мимо своих, пил из гранёного стакана и выглядел так, будто весь мир ему давно надоел, а он всё равно красивее и тяжелее любого другого. Сейчас было иначе. Сейчас она поднималась к нему одна. В коротком платье, которое весь вечер казалось ей то слишком смелым, то недостаточно смелым. В чулках, которые она стащила на рынке и потом полвечера училась надевать по журналу, злясь, путаясь и всё равно чувствуя себя в них не то взрослой, не то смешной. Под пальто было жарко. В горле — сухо. В сумке звякало вино. И каждая ступенька вверх звучала как отдельное решение, которое уже поздно отменять. Когда он открыл дверь, Надя первым делом подумала, что всё-таки зря не развернулась ещё во дворе. Валера был один. В футболке и расстёгнутой рубашке сверху. Лицо чуть тяжелее обычного, глаза темнее — видно было, что выпил, но не так, чтобы шатало. Скорее расслабило углы, сделало его ещё ленивее и опаснее одновременно. Он посмотрел на неё сверху вниз. На пальто. На сумку. На ноги. И не удивился. Вот это было хуже всего. Как будто он заранее знал, что однажды она придёт именно так. — Ну? — сказал он. Надя крепче сжала ручку сумки. — Можно? Он посторонился молча. Ни “зачем пришла”. Ни “ты с ума сошла”. Ни даже усмешки. Просто дал войти. В квартире было тепло, темновато и тихо. Не подвал. Не двор. Совсем другой воздух — взрослый, закрытый, мужской. На кухне горела одна лампа. На столе стояла пепельница, бутылка из-под чего-то крепкого и тарелка с хлебом. Из комнаты тянуло табаком, стиранным бельём и чем-то ещё — то ли одеколоном, то ли просто его квартирой. Надя сняла пальто медленнее, чем надо. Не потому что мерзла. Потому что хотела дать себе ещё пару секунд. Он взял пальто из её рук, бросил на спинку стула и только тогда спросил: — Вино принесла? Она кивнула. — Ну принесли, значит, не зря пришла. Это была шутка. Почти. И от неё Надя почему-то сразу почувствовала, как сердце ударило сильнее. Не потому что он был добрым. Потому что не выгнал. — Открыть? — спросила она. — Открывай. Пробка упрямилась. Пальцы у Нади дрожали больше, чем ей хотелось. Он смотрел, прислонившись бедром к столу, и в его взгляде уже было что-то знакомое — не ласка, не интерес даже, а спокойное ожидание того, как далеко она готова зайти сама. — Да дай сюда, — сказал он наконец. Взял бутылку, легко справился с пробкой и разлил вино в две разные кружки — бокалов у него, похоже, не водилось. Надя села на край стула. Он сел напротив, но не прямо — чуть сбоку, так, будто оставлял между ними место для ошибки. Сначала говорили о ерунде. О школе. О холоде. О том, что декабрь только начался, а все уже ноют, как будто пережили две зимы подряд. Надя старалась говорить спокойно, тише, медленнее — как учил журнал. Не тараторить. Не вешаться. Смотреть не прямо в рот, а иногда в сторону. Смеяться не слишком громко. Быть женщиной, а не девчонкой. И у неё почти получалось. Почти — это вообще было её любимое слово рядом с ним. — Ты чего такая тихая сегодня? — спросил он, покрутив кружку в пальцах. — А я обязана всегда болтать? — Не обязана. — Ну вот. Он усмехнулся. — Начиталась чего-то, что ли? Надя на секунду замерла с кружкой у губ. Потом быстро улыбнулась. — А если и да? — Тогда зря. — Почему? — Потому что умнее не стала. Это должно было её задеть. И задело. Но она уже пришла слишком далеко, чтобы сейчас вспыхнуть и уйти. — А ты, значит, и так всё знаешь? — спросила она. — Нет, — сказал он лениво. — Но тебя примерно да. Он сказал это без злобы. И от этого стало ещё хуже. Надя отпила вина. Оно было кислое, дешёвое, почти неприятное. Но голова от него делалась чуть легче. Или просто теплее. Она поставила кружку на стол и вдруг заметила, что он смотрит на её ноги. Не нагло. Но и не случайно. Вот тогда ей снова стало и неловко, и хорошо одновременно. — Что? — спросила она тихо. — Ничего, — ответил он. Потом добавил: — Стащила, что ли? Надя вспыхнула. — С чего ты взял? — С того, что приличные девочки в наших дворах в таком не ходят. — А я, значит, неприличная? Он поднял глаза. Медленно. — Я этого не говорил. Между ними повисла короткая тишина. Тёплая. Скользкая. И вот в таких паузах Надя всегда терялась сильнее всего, потому что в них можно было напридумывать лишнего. Что он сейчас сам встанет. Что подойдёт. Что скажет что-то другое, не как обычно. Он не встал. Пришлось ей. Она подошла к окну, будто просто так. Постояла. Повернулась к нему вполоборота. Платье и правда было коротковато. И она об этом знала. — Ты так и будешь молчать? — спросила она. — А ты за этим пришла? Поговорить? Голос у него был ленивый, почти насмешливый. Но под ним уже чувствовалось другое — взрослое, мужское, спокойное. Не торопящееся. Как будто он уже понял, что вечер всё равно идёт туда, куда он идёт. Надя подошла ближе. Теперь между ними было совсем мало воздуха. Она чувствовала вино от его дыхания, табак от рубашки, тепло комнаты и то, как внутри самой всё трясётся и тянется одновременно. — А если нет? — спросила она. Он поднял голову, глядя на неё снизу вверх, и это почему-то было особенно опасно — не когда мужчина возвышается, а когда сидит спокойно и знает, что ты всё равно сама тянешься к нему. — Тогда чего? — спросил он. Она не ответила. Просто провела пальцами по его плечу. Потом ниже. Неловко сначала, слишком осторожно, будто боялась, что это движение можно ещё вернуть назад. Он поймал её запястье. Не больно. Но крепко. — Надь, — сказал он почти с усмешкой, — ты хоть сама знаешь, что делаешь? И вот тут она должна была бы сказать “нет”. Это был бы, наверное, единственно честный ответ за весь вечер. Но она сказала: — Да. Он посмотрел ей в лицо ещё секунду. Потом потянул к себе. Поцелуй вышел не красивый, а тот самый, какой и должен был выйти между ними — быстрый, жадный, с её нетерпением и его привычной мужской уверенностью, в которой уже слишком мало было про неё и слишком много про ситуацию. Надя отвечала сразу, всем ртом, всем телом, почти злясь от того, как долго ждала этого движения и как быстро оно всё равно стало похоже не на мечту, а на реальность. А реальность, как обычно, была грубее. Он усадил её к себе на колени, ладонь легла на бедро выше, чем нужно для простого поцелуя. Надя вцепилась ему в плечи, дышала чаще, чем хотела, и всё время думала две вещи сразу: вот оно и только бы не испортить. Вот это “не испортить” и было в ней самым жалким. Потому что даже сейчас, когда можно было просто чувствовать, она всё равно держала в голове журнальную чушь: быть смелее, не мяться, удивлять, не выглядеть ребёнком, не отступать первой. Поэтому и дальше она повела себя не так, как велела бы ей собственная осторожность, а так, как будто сдавала экзамен по взрослости. Он заметил её старание, конечно. Но не понял его источника. И не собирался понимать. Для него это всё было проще: девчонка пришла сама, поздно, одна, в коротком платье и чулках, с вином и уже готовыми глазами. Тут не нужно много думать, чтобы воспользоваться. Что он и делал. Когда всё ушло дальше, Надя сама себе казалась почти не настоящей — как будто смотрит на себя со стороны и одновременно изо всех сил пытается не выпасть из роли. Ей всё время казалось: вот сейчас, если сделать правильно, он увидит. Поймёт. Останется. Захочет именно её. Но чем дальше вечер переходил в ночь, тем яснее становилось другое. Она может сделать всё “как надо”. Красиво. Смело. По-взрослому. И всё равно это не превратит его в человека, который любит её в ответ. Эта мысль ударяла и тут же отгонялась. Слишком рано. Не сейчас. Потом было уже не до мыслей. А после — тишина. Такая тишина, которая всегда приходит слишком быстро, когда ждёшь, что после близости мир станет другим. А он не стал. Просто комната. Просто темнота. Просто его квартира. Просто остывающая кожа и разбросанная одежда. Надя лежала рядом и пыталась поймать тот самый момент, где должно было начаться её счастье. Вот сейчас он повернётся. Скажет что-нибудь иначе. Проведёт рукой по волосам. Задержит. Он не сделал ничего такого. Не выгнал. И на том спасибо. Просто курил у кровати, потом лёг обратно, как человек, который получил своё удовольствие и теперь уже не обязан изображать никаких дополнительных чувств. Надя всё равно прижалась ближе. Потому что не могла иначе. Потому что даже сейчас продолжала верить, что если лежать рядом правильно, тихо, по-женски, то это что-то изменит. — Ты чего не спишь? — спросил он уже почти в полудрёме. — Не знаю, — тихо сказала она. — Угу. И всё. Никаких больших слов. Никаких “останься”. Никаких обещаний. Она ещё немного полежала, глядя в темноту, потом сама не заметила, как заснула у него под боком — с той упрямой, глупой, почти детской уверенностью, что теперь-то уж она всё сделала правильно. И именно это, наверное, сильнее всего должно было раздражать. Потому что Надя, несмотря ни на что, засыпала не сломанной. А довольной собой. Как девочка, которая наконец выучила урок из дурацкого журнала и верит, что теперь её обязательно поставят на первое место. А Валере, как и раньше, было просто плевать.