Не по понятиям

Пустырь был из тех мест, где днём всё видно слишком ясно и от этого становится только хуже. Снег здесь не лежал, а валялся клочьями, серыми, перемешанными с глиной, песком и прошлой осенью, которую так и не добили морозы. Под ногами хлюпало. Из земли торчали ржавые прутья, куски кирпича, бутылочные горлышки, сухая трава, чёрная и жёсткая. По краю тянулись гаражи, дальше шёл забор, за ним тяжело дышал какой-то цех, и этот постоянный металлический гул висел в воздухе, как фон для всего, что здесь происходило. День ещё не скатился в вечер, но свет уже был зимний, бледный, плоский. Он делал лица суше, глаза темнее, кровь на снегу заметнее. Шли они обычной своей кучей, без строя и без особого порядка, как всегда идут свои, когда дорога знакомая и в голове не сидит мысль, что через пару минут придётся врезать кулаком в чужое лицо. Кудрявый впереди, рядом Сивый, Турбо чуть сбоку, молчаливый, тяжёлый, с плечами, поднятыми к шее, как в последние дни почти всегда. Вахит держался ближе к старшим, но не липко. Марат шёл там, где можно было одновременно и не мешаться, и не остаться с мелкими. Шкет с Фомкой тащились тоже, хотя по-хорошему им бы вообще здесь не быть. Сивый что-то трепал, сам же над своим трёпом ржал, Кудрявый временами отмахивался, и всё это было слишком обычным, слишком живым, чтобы сразу насторожиться. Потом чужие вышли из-за гаражей. И вот это Вахит почувствовал раньше остальных, ещё до того, как кто-то остановился. Просто воздух сдвинулся. Разговор споткнулся сам собой. Голова повернулась туда, где на пустырь вышли кировские, и сразу стало понятно, что случайной эта встреча будет только в том смысле, в каком случайно наступают на гвоздь. Их было чуть больше. Не на толпу. На одного. Достаточно, чтобы заметить. Шли широко, не торопясь, и по этой неторопливости уже было видно, что назад они сейчас не свернут. На одном чёрная шапка, надвинутая низко, на другом короткая куртка, слишком тонкая для такого дня, будто ему и холод не закон. Третий жевал жвачку или что-то похожее, работая челюстью лениво и мерзко. Лица знакомые не все, но порода узнавалась сразу. Не двор. Не школа. Чужие свои. Кудрявый остановился первым. Остальные остановились за ним. Мелкие тоже стихли, как стихают собаки, когда чуют не просто драку, а чужую территорию. — Во, — сказал один из кировских, светлоглазый, с ломким голосом, который нарочно делал себя старше. — Универсам. Сивый хмыкнул: — А ты кого ждал, чушпан? Слово упало между ними, как камень в мутную воду. Кировский жующий сплюнул под ноги и усмехнулся. — Ты на кого “чушпан” раскрылся? — На тебя и раскрылся, — сказал Сивый. — Если со слухом плохо, в больничку сходи. Кудрявый не обернулся, но бросил через плечо: — Тихо. Сказал не громко, и Сивый заткнулся. Турбо всё это время молчал. Вахит видел его боковым зрением и уже понимал, что тот на взводе сильнее обычного. По тому, как у него двигалась челюсть. По неподвижности плеч. По тому, что руки были не в карманах, а уже снаружи, свободные, тяжёлые. — Вам что, мало было? — спросил ещё один кировский, пониже остальных, но крепкий, с распухшей старой губой. — Или по одному ходить скучно? — А тебе чё, интересно? — сказал Кудрявый. — Интересно, кто у вас теперь за старшего, раз без Адидаса разгуливать начали. Сказал вроде бы небрежно, но целился точно. По лицам сразу было видно, что услышали все. Марат дёрнулся так, что Вахит заметил это сразу. Не вперёд ещё, но внутри. У мальчишки кровь всегда ближе к коже. Сивый криво усмехнулся. Кудрявый только сплюнул в сторону. — Тебе-то какая разница? — Да никакой. Просто слышал, у вас теперь каждый сам себе старший. Турбо сделал шаг вперёд. Небольшой. Почти не движение. Но после него уже стало ясно, что слов дальше много не будет. Вахит почувствовал это первым по животу, по затылку, по тому, как всё тело само подобралось. Именно он и понял раньше других, что разговор уже кончился, хотя ротами ещё продолжали шевелить. — Ты базар фильтруй, — сказал Турбо тихо. Кировский в чёрной шапке улыбнулся. — А то что? — А то зубы выплюнешь. — Попробуй. После этого даже Кудрявый не успел ничего сказать. Турбо ударил первым. Без замаха. Коротко. Резко. Вбил кулак в лицо тому, что стоял ближе, так, что голова у него откинулась, а изо рта сразу брызнуло красным. И в ту же секунду всё сорвалось. Первый миг драки всегда самый слепой. Ещё нет ни рисунка, ни понимания, кто где. Только вспышка общего броска, крик, тело, которое летит вперёд, чужие рукава под руками, снег, вдруг ставший скользким, чьё-то плечо в грудь, удар куда попало. Потом картина собирается уже из рваных кусков. Сивый влетел в жующего, сбил его с ног и сам рухнул сверху, вбивая кулаки в куртку, шею, лицо, куда придётся. Тот взвыл, дёрнулся, нащупал Сивого за ухо, рванул вниз, оба покатились по грязному снегу, сцепившись, как собаки. Кудрявый сшиб с ног светлоглазого, но не стал валяться с ним в обнимку, а работал ровно и жёстко: удар в челюсть, пинок в рёбра, шаг в сторону, чтобы не поймать чужой локоть от другого. Кто-то сбоку всадил Вахиту кулак в плечо. Боль была тупая, глухая, и от неё он только развернулся быстрее, поймал чужую куртку за ворот и рванул на себя так, что кировский потерял равновесие. Потом ударил. Не красиво. Не “по технике”. Просто коротко, в нос и рот разом, почувствовав костяшками мокрый хруст чужого лица. Марат влетел в драку упрямством. Он не был ни самым сильным, ни самым тяжёлым. Но в нём было то, что часто заменяет взрослую силу на первых секундах: полное отсутствие задней мысли. Кировский, увидев перед собой пацана помладше, может, и решил, что сейчас тот отлетит. Марат не отлетел. Поднырнул, врезал головой в переносицу так жёстко, что сам, наверное, на секунду ослеп от удара, но чужой взвыл и схватился за лицо. Марат тут же добавил кулаком, потом ещё раз, уже почти на одном слепом упрямстве, и только тогда его зацепили сбоку. Вахит увидел это кусками. Чужое плечо. Разворот. Марата повело. И сразу же второй кировский, старше, шире, уже полез к нему, видя, что можно задавить мелкого. Вахит рванул туда без мысли. Просто потому что если в такой свалке не дёрнуться вовремя, потом будешь смотреть, как твоего бьют вдвоём. Он успел врезаться боком, оттянуть чужое тело от Марата, сам чуть не рухнул, поскользнувшись на каше из снега и грязи, но удержался, вцепился в рукав, дёрнул вниз. Кировский выругался, ударил его в висок вскользь, искры коротко брызнули перед глазами, но Вахит уже всадил колено ему в бедро и услышал, как рядом Марат, не благодаря и не оглядываясь, снова влезает в драку. Шкет и Фомка, конечно, тоже полезли. Шкет повис на чьей-то руке, куснул ли, ударил ли кулаком — чёрт его разберёт, но эффект был. Фомка орал что-то тонким бешеным голосом и махал какой-то палкой, слишком короткой, чтобы быть настоящим оружием, но вполне годной, чтобы на секунду расшатать чужое внимание. Именно в такой каше мелкие и опасны: не силой, а тем, что постоянно лезут не туда, и из-за них поле всё время ломается. Турбо дрался страшно. Не лучше всех. Не чище. Не умнее. Но страшно. В нём уже почти не было расчёта. Он вбил первого, тут же развернулся на второго, схватил за куртку, ударил в рот, в скулу, ещё раз. Получил в корпус, даже не заметил толком, только втянул воздух ртом. Кто-то ударил его сзади чем-то жёстким, возможно коленом в поясницу, и он, не оборачиваясь, махнул локтем так, что попал в челюсть другому. В этом и была опасность: он уже не держал рисунок драки, а просто нёсся вперёд на злости, срывая всё вокруг. Свои ещё успевали подхватывать, потому что были рядом. Но в таком состоянии легко переступить одну секунду и уже не слышать никого. — Валера! — крикнул Кудрявый, но Турбо не услышал. Один из кировских, тот самый в чёрной шапке, выскочил слева и всадил Турбо чем-то тяжёлым под глаз. Не палкой, скорее кулаком с чем-то в ладони или жёстким кольцом. Удар вошёл глубоко. Голова у Турбо дёрнулась, лицо на миг перекосило, кровь пошла сразу — не тонкой струйкой, а густо, из рассечённой кожи под глазом, по скуле вниз. Он пошатнулся. И это был тот момент, когда с обычным человеком можно было уже добивать. Но Турбо не был сейчас обычным человеком. Он просто зарычал — именно зарычал, без слов — и влетел обратно так, будто боли не было вообще. Врезал кировскому в горло плечом, сбил в снег, сел сверху и начал бить. Не считая. Не выбирая. Лицо, рот, щёка, снова рот. Голова того моталась по снегу, губы быстро стали чёрно-красными. Ещё секунду — и это уже было бы не “подрался”, а почти забил. Кудрявый рванул к нему. — Турбо! Хватит! Не сразу. Сначала голосом. Потом рукой. Схватил его за плечо, дёрнул. Турбо стряхнул его как собаку, даже не оборачиваясь. Тогда Кудрявый впился жёстче, почти в шею, и рявкнул уже в самое ухо: — Хватит, сказал! Вот тогда Турбо дёрнулся, тяжело поднял голову. Глаз под рассечением уже начинал заплывать. Дышал он так, будто в груди не воздух, а раскалённое железо. И именно в этот момент Вахит почувствовал, что перевес пошёл. Кировские начали сдавать не театрально, а телом. Один уже оглядывался, кому помочь, вместо того чтобы самому лезть. Второй отступил на шаг и тут же получил от Сивого в живот. Третий, у которого нос был сломан Маратом, держался за лицо и почти не видел ничего. Это всегда приходит резко: ещё минуту назад свалка равная, а потом одна сторона уже только отвечает и защищается, а другая прёт. — Дожимай! — заорал Сивый хрипло, захлёбываясь кровью и радостью. Универсамовские и сами это поняли. И вот тогда драка стала особенно грязной. Когда обе стороны уже знают, кто продавливает, и от этого удары идут не на выяснение, а на ломку. Вахит врезал ещё одному в корпус, почувствовал под кулаком жёсткую ткань, рёбра, чужой выдох. Марат снова лез в центр, уже с разбитой губой, с красным лицом, с этим мальчишеским, почти счастливым оскалом, который появляется от крови и адреналина, когда человеку вдруг становится хорошо от самого факта, что он держится. Шкет получил по уху и упал, взвыл, но тут же поднялся. Фомка махал своей палкой уже больше для храбрости, чем по делу, но и этого хватало, чтобы кто-то дёргался раньше времени. Потом раздался крик с края пустыря: — Эй! Менты! Никто не остановился сразу. В драке такие слова входят с опозданием. Зато Кащей вошёл без опоздания. Он вылетел от гаражей быстрым ровным шагом, без суеты, как человек, который уже по звукам понял главное и пришёл не смотреть, а резать. Оценил картину одним взглядом: где свои, где чужие, кто уже улетел, кто ещё может переломить всё в совсем плохую сторону. Увидел Турбо в крови, Марата в центре, мелких, которых уже слишком поздно было выкидывать назад, и заорал так, что голос прошил пустырь насквозь: — Назад! Все назад! Менты! Это было не “стойте”. Не “хватит”. Команда на вырыв. У своих сразу пошла та особая злость, когда уже почти добили, уже чувствуют кайф победы зубами, а сверху вдруг обрывают. Сивый даже выругался вслух, но шаг назад сделал. Кудрявый оттащил Турбо почти за шиворот, и тот рванулся было обратно, но Кащей уже оказался рядом и врезал не кулаком, а словом прямо в лицо: — Хватит, дебил! Сказано было так жёстко, что даже Турбо на секунду ослеп не от крови, а от злости. Но остановился. Кировские, тоже услышав сирену, уже не геройствовали. Отползали, поднимались, пятились, матерились, сплёвывали кровь в снег. Один тащил другого за рукав. Высокий в чёрной шапке, весь разбитый, смотрел на Универсам с такой ненавистью, что, казалось, сейчас кинется опять, даже зная, что бесполезно. Но не кинулся. Уже всё было ясно. — Уходим! — отрезал Кащей. — Быстро! По двое! Мелких забрали! Сирена выла ближе. Уже не где-то далеко по району, а рядом. Сивый схватил Шкета за ворот, пнул Фомку, чтобы шевелился. Кудрявый держал Турбо, пока тот сам не поймал равновесие. Вахит, тяжело дыша, огляделся и на секунду увидел всю картину целиком: снег, разбросанные следы, кровь у ботинок, чужие согнутые фигуры, своих, которых ещё колотит от драки, и этот острый, почти сладкий вкус победы, уже смешанный с угрозой. Они ушли не стройно, конечно, и не красиво, а быстро, хрипло, с руганью, с болью в боках и лицах, с кровью в зубах, с руками, которые ещё помнили чужую ткань и кости под кулаком. И вот тогда, когда пустырь уже остался за спиной, когда сирена завизжала где-то совсем рядом, когда пришлось дышать через рот от бега и боли, пришёл кайф. Грязный. Животный. Тот, за который потом и возвращаются. У Сивого всё лицо было в крови, бровь разошлась почти до виска, но он ржал и повторял, задыхаясь: — Видали? Видали, как они поплыли? Видали? Марат шёл с разбитой губой, нос распухал, на скулах горели красные пятна, и глаза у него были такие, будто он только что вылез не из драки, а из чего-то гораздо важнее. Шкет прихрамывал, но тоже улыбался, как дурак. Даже Фомка, весь мокрый и трясущийся, ещё не до конца отошедший от своего ужаса, уже дышал победой. Турбо ничего не говорил. Кровь текла у него из-под глаза, густая, тёплая, липкая, к куртке прилипал снег, лицо наливалось тупой, тяжёлой болью, но внутри у него всё ещё билось то самое: сделали. Дали. Не попятились. Не легли. И это было сильнее боли. Кащей шёл рядом молча, злой и собранный, как всегда после чужой самодеятельности. Но даже его молчание не могло до конца задавить главное. Универсам сегодня продавил. И это сидело у всех под кожей, в выбитых костяшках, в рассечённых губах, в мокрых рукавах, в крови на языке. Грязно. Тяжело. Настояще. Кайф держался недолго. На нём можно было дойти, добежать, даже пару раз хрипло засмеяться, но он быстро съедался болью, холодом и тем простым фактом, что лицо у Турбо заливало кровью уже не красиво, а по-настоящему, по-дурацки неудобно: в глаз, на щёку, под ворот. Снег под ногами снова стал просто снегом с грязью, дыхание — просто тяжёлым дыханием после беготни, а победа — вещью, которую надо ещё как-то унести с собой, не напоровшись на ментов и не растеряв младших по дворам. Они притормозили только когда оторвались достаточно, чтобы сирена уже не стояла прямо в затылке, а осталась где-то позади, приглушённая домами и гаражами. Не у подвала, не у коробки в лоб, а чуть в стороне, где можно было на минуту перевести дух и оглядеть друг друга. Сивый всё ещё жил на одном хриплом веселье, будто его били не по лицу, а по барабану внутри груди, и от этого ему только громче хотелось жить. У него кровь текла по щеке от брови, он то и дело вытирал её рукавом, размазывая ещё шире, и ржал уже даже не над чем-то, а просто от переизбытка. Шкет, прихрамывая, держался рядом и тоже пытался улыбаться как взрослый, хотя ухо у него наливалось тёмным, а глаза были ещё круглыми от того момента, когда его свалили в снег. Фомка молчал и только часто-часто сопел носом, стараясь не показывать, что его колотит. Марат стоял отдельно, чуть развернув плечи, губа у него распухла, нос подбило, куртка была вся в грязных полосах, но взгляд у него горел так открыто, что даже прятать было бесполезно. Он ещё весь находился там, на пустыре, в том миге, когда врезал головой в чужое лицо и не отлетел обратно. Кащей остановился, обернулся ко всем и в первый раз после ухода с пустыря заговорил. Голос у него был не громкий. От этого все притихли быстрее. — Всё. Стоим здесь. Быстро смотрим, кто целый, кто нет, и никто не орёт. Сивый хотел что-то вставить, но Кудрявый ткнул его локтем под рёбра. Сивый скорчил рожу и заткнулся. Кащей подошёл к Турбо первым. Не потому, что больше всех жалел, а потому, что тот был хуже всех виден даже в сумеречном свете: кровь из-под глаза уже подсохла на скуле чёрной коркой, но из самой рассечённой кожи продолжала сочиться, и глаз начал нехорошо наливаться. Кащей взял его за подбородок пальцами жёстко, без церемонии, повернул голову вправо, потом влево. — Видишь? — спросил он. — Вижу, — буркнул Турбо и тут же скривился, потому что под пальцами Кащея кожу стянуло болью. — Не дёргайся. — Я не девка, чтобы меня за лицо лапать. Кащей даже не посмотрел ему в глаза. Только отпустил подбородок и коротко сказал: — Ещё слово — сам будешь смотреть, как из тебя глаз вытекает. Турбо замолчал. Не потому что испугался. Просто почувствовал, что Кащей сейчас не в настроении терпеть его кипение. Кащей перевёл взгляд на остальных. На Марата задержался чуть дольше, потом на Сивого, на мелких, на Кудрявого. У каждого на лице, в дыхании, в стойке было написано примерно одно и то же: драка ещё не вышла из тела, всем хочется говорить громче, чем надо, смеяться там, где ещё больно, и до конца не верится, что уже кончилось. — Ну что, — сказал Кащей. — Победители. Слово прозвучало так, что радости в нём не было ни грамма. Сивый сразу опустил ухмылку. — Победили, — продолжил Кащей. — Вижу. И кровь вижу. И ментов слышал. И как вы оттуда ломанулись, тоже видел. Этого мне достаточно. Он не делал вид, будто знает всё. Не спрашивал, кто кого первым ударил, кто где влетел, кто как держался. Он говорил о том, что увидел сам: конец, рваную кучу тел, кровь, адреналин, сирену и то, как эта победа почти сразу стала проблемой. — Теперь слушаете внимательно, — сказал он. — Я не видел, с чего у вас там всё началось. Мне это сейчас не надо. Я видел, чем оно кончилось. А кончилось тем, что вы продавили кировских, разогрели пустырь, засветились перед ментами и чуть не утащили мелких туда, откуда потом уже быстро не выбегают. Если кому-то кажется, что это хороший расклад, пусть скажет сразу. Никто не сказал. Сивый переступил с ноги на ногу. Марат стоял неподвижно. Вахит видел, как у него ещё подрагивает нижняя челюсть, не от страха, а от того, что внутри всё ещё ходит ударная волна. Кудрявый смотрел мимо Кащея, в тёмный снег, но слишком уж молча для обычного себя. Он и сам понимал, где сейчас пойдёт разговор. Кащей кивнул, будто отсутствие ответов его устраивало. — Победа — это не когда вы друг другу потом с разбитыми рожами ржёте, какие вы молодцы. Победа — это когда после вас не приходится дворы чистить и ментов по углам слушать. А вы сегодня что сделали? На пустыре сцепились всей кучей. Мелких не убрали. По лицам все светитесь. И я потом ещё вас же по двое растаскиваю, потому что остановиться никто не может. Это, по-вашему, нормально? — Они сами лезли, — пробормотал Сивый. Кащей повернул к нему голову. — Я тебя спрашивал? Сивый сжал рот. — Нет. — Тогда рот закрыт, пока я не скажу открыть. Сказано было не громко, почти лениво. Но после этого даже Шкет перестал сопеть так шумно. Кащей подошёл к Кудрявому. Не вплотную, но так, чтобы все поняли: сейчас говорит не с “ними”, а с тем, кто остался за старшего в моменте. — Ты был впереди. Кудрявый коротко кивнул. — Был. — Значит, на тебе и решение. Понял? — Понял. — Нет, — сказал Кащей. — Не сейчас понял. Сейчас повторяешь. А надо было понимать там. Я не видел начала, не видел, кто и что вякнул, кто первый завёлся, кто первый дёрнулся. Я вижу только одно: ты не остановил драку до того, как она пошла без головы. Кудрявый поднял на него глаза. — Там уже не останавливалось. — Значит, поздно увидел. Эта фраза вошла точно. Кудрявый не дёрнулся, но лицо у него стало жёстче. — Может быть. — Не “может быть”. Так и есть. Ты старший — ты видишь раньше. Не когда уже летит кулак, а когда ещё язык только собирается его выпустить. Не увидел — плати потом кровью своих. Сегодня ещё легко отделались. Кудрявый медленно выдохнул. — Понял. — Вот теперь похоже на правду. Кащей не добивал. В этом и была его привычная жестокость: не расплёскивать, не размазывать, а вбить ровно туда, где человек сам потом докрутит до конца. Он перевёл взгляд на Сивого. — А ты. Сивый даже подбородок подтянул, как будто пытался сделать лицо поумнее. — Я чё. — Ты ничего. Именно это и плохо. У тебя после драки до сих пор праздник в башке. Сивый усмехнулся криво. — Так мы ж их сделали. — Ты себя сначала сделай, — отрезал Кащей. — Я на тебя посмотрел, когда под сирену отходили. Ты ржал. Ещё бы чуть-чуть — и на тебя полрайона обернулось бы. Хочешь светиться — иди под фонарь и танцуй. Здесь мне такие клоуны не нужны. Сивый сглотнул и замолчал уже по-настоящему. Шутить после этого расхотелось даже ему. Кащей посмотрел на Шкета и Фомку. Те сразу подобрались, будто от одного взгляда по затылку прилетело. — Вы оба сюда вообще каким боком влезли? Шкет дёрнул плечом. — Так все ж… — Я не “все” спросил. — Ну… рядом были. — Ещё раз рядом окажетесь там, где надо назад стоять, а не вперёд лезть, сами у меня сядете дома на жопу ровно и месяц двора не увидите. Фомка впервые за всё время поднял голову: — А если… — Без “если”, — сказал Кащей. — Когда взрослые сцепляются, мелкие не геройствуют. Мелкие делают, что им сказали. Не потому что я вас берегу как невест, а потому что потом вас же с пола собирать неудобно. Шкет глухо шмыгнул носом. Фомка кивнул быстро, зло, как будто соглашаться ему было унизительно. Марат всё это время стоял ровно. Глаза у него бегали не от страха, а от нетерпения: заметят, не заметят, скажут, не скажут. Разбитая губа делала лицо старше. Кащей повернулся к нему, и Марат сразу чуть сильнее расправил плечи. — Ты полез. — Ну. Кащей чуть прищурился. — Что “ну”? Марат осёкся. — Полез. — Вижу. Кащей смотрел на него ещё секунду, потом сказал: — Не скис. Этого оказалось достаточно, чтобы у Марата в глазах что-то вспыхнуло мгновенно. Он очень постарался не расплыться от удовольствия. Получилось не до конца. — Но, — продолжил Кащей, — ещё раз без команды так в середину полезешь, будешь уже не герой, а дурень. И если тебя там порвут, никто потом не скажет, что ты молодец. Скажут, что ты глупый. Понял? Марат кивнул быстро. — Понял. — Ещё раз. — Понял, — повторил он уже ровнее. — Хорошо. Марат стоял теперь с тем особым видом человека, которому дали не похвалу, а допуск. И это было гораздо сильнее. Вахит молчал. Ему нечего было сказать, да и не хотелось. Он видел главное и без слов: Кащей не разбирал драку как победный рассказ, не собирал геройства по лицам и не лепил старшего задним числом из того, кто оказался горячее. Он смотрел только на то, что сам успел застать: кровь, сбившиеся ряды, сирену, чужую горячку и своих, которых пришлось дёргать назад уже из перебора. Именно это и было для него важным. Не драка, а то, как она закончилась. Турбо стоял всё так же отдельно. На адреналине он держался почти прямо, но кровь под глазом уже начала запекаться коркой, кожа темнела, и от этого лицо у него делалось жёстким, битым, старше его лет. Он слушал весь разбор с закаменевшей челюстью. Никаких шуток, никаких усмешек больше не было. Только злость, которая теперь уже не рвалась наружу, а сидела внутри, тяжёлая и глухая. Кащей подошёл к нему не сразу. Сначала оглядел всех ещё раз и сказал: — Запоминайте. С сегодняшнего дня мелкие по пустырям и дальним дворам не шляются вообще, если с ними нет кого-то сверху. Ходите кучей — значит головой, а не ором. И если ещё раз я приду на конец драки, в которой уже всё решено не мной, а вашей горячкой, разнос будет не словами. Всем ясно? — Ясно, — отозвались сразу несколько голосов. Не дружно, но достаточно. Кащей кивнул. — Мелкие свободны. Остальные тоже. Ты останься. Последнее он сказал Турбо, даже не поворачивая головы до конца. Но все и так поняли. Сивый первым дёрнулся в сторону, таща за собой Шкета, будто хотел как можно скорее выскочить из этого холода под взглядом старшего. Фомка двинул следом. Марат задержался на полсекунды, не из любопытства даже, а потому что всё ещё не успел до конца прожить своё “не скис”, но Кудрявый коротко зацепил его за плечо и потянул прочь. — Пошли. Марат неохотно, но пошёл. Вахит тоже двинулся с остальными, однако уже на отходе невольно оглянулся. Это вышло само. Турбо стоял на месте, кровь у него темнела под глазом, руки висели вдоль тела тяжело, почти бессильно, а Кащей смотрел на него так, как смотрят не на раненого и не на победителя, а на человека, которого сейчас будут приводить в порядок жёстче, чем всех остальных. Когда шаги своих ушли дальше и чужое присутствие уже не мешало, Кащей заговорил без паузы: — Ты совсем охренел. Турбо вскинул голову. — Чего? — Того. Кащей подошёл ближе и резко, двумя пальцами, взял его за подбородок, поворачивая лицо к свету. Турбо дёрнулся: — Убери руки. — Стой ровно. — Я и так ровно. — Нет, ты на нерве. Под пальцами он рассматривал рану, как слесарь трещину в металле. Без жалости. Сухо. Кровь снова пошла, когда кожа под глазом натянулась. Турбо зашипел сквозь зубы. — Больно? — спросил Кащей. — Обрыдаюсь. — Хорошо. Значит, мозги пока не вытекли. Турбо зло усмехнулся одной половиной рта. — Очень смешно. — Мне нет. Кащей отпустил его и вытер пальцы о снег, который собрал с края коробки. — Я не видел начала. И не собираюсь сейчас выслушивать, кто там кого словом задел. Мне не это важно. Я видел конец. И в конце ты уже не дрался. Тебя несло. Турбо промолчал. — Не строй из себя глухого, — сказал Кащей. — Слышал? — Слышал. — Тогда ещё раз. Тебя несло. И если бы я не подошёл, ты бы там одного просто затоптал. Не от силы. От того, что сам уже себя не держал. Турбо отвёл взгляд в сторону. — И что. — И то, что старший так не дерётся. Вот тут Турбо снова посмотрел прямо. — А кто тебе сказал, что я старший? — Я, — ответил Кащей. Сказал спокойно. Без нажима. И от этого фраза ударила сильнее. Турбо сжал челюсть. — Тогда сними. — Не дёргайся раньше времени. Кащей стоял близко, но не давил телом. Ему не нужно было. Достаточно было голоса. — Слушай внимательно. Победили сегодня не потому, что ты первый влетел. Победили потому, что остальные не посыпались и довели до конца. А ты сейчас стоишь и внутри уже сам себя героем сделал. — Я себя никем не делал. — Врёшь. Турбо зло втянул воздух носом и тут же поморщился от боли под глазом. — А если б я не влетел, что? Стояли бы дальше и слушали, как они базарят? — Может, да. Может, нет. Такие вещи решаешь не ты, когда за тобой ещё люди стоят. — Понятно. — Нет, тебе как раз не понятно. Ты в драке сильный. Это я и так знаю. Но сильный и полезный — не одно и то же. Сегодня ты был сильный. А полезный — через раз. Турбо усмехнулся криво. — Через раз тоже считается. Кащей посмотрел на него так, что усмешка сама умерла. — Я тебе сейчас не дружка строю. Если ты хочешь просто лезть первым и бить, это любой дурак сможет. Старший нужен не для этого. Старший нужен, чтобы его горячка никого за собой в могилу не утянула. А ты сейчас именно так и идёшь. Турбо молчал. В этой тишине и был весь ответ: попал. Кащей нагнулся, поднял с земли окровавленный ком снега, смял в ладони и ткнул ему под глаз. Турбо резко выдохнул сквозь зубы. — Терпи. — Да пошёл ты. — Уже был. Теперь ты сиди. Турбо сел на край коробки нехотя, будто соглашался не с человеком, а с собственным телом. Кащей держал снег у рассечения ровно столько, чтобы было больно и полезно одновременно. — Слушай дальше. Ещё раз ты так полезешь вперёд на своей злости — сниму. Без разговоров. — Снимешь, — повторил Турбо глухо. — Да. — И кого поставишь? Сивого? — Тебя это уже не должно волновать, если до этого дойдёт. Турбо приподнял голову. — А если я скажу, что всё равно врезал бы первым? Кащей пожал плечом. — Верю. В этом и проблема. Они помолчали. Снег под глазом таял, стекал по щеке вместе с кровью, холод сводил кожу, голова ныла уже глубже, тяжелее, и от этого Турбо постепенно начинал возвращаться в собственное тело, а вместе с этим приходило и другое: не только злость, но и неприятное, почти унизительное понимание, что Кащей не ошибается. Не во всём, по крайней мере. А когда человек и так зол, это понимание бесит сильнее всего. — Менты теперь будут крутиться, — сказал Кащей уже спокойнее. — Кировские тоже. Ты мне нужен с головой, а не просто с кулаками. Если не удержишь башку сам, я удержу. Понял? Турбо не ответил сразу. Потом всё-таки сказал: — Понял. — Вот и хорошо. Кащей выпрямился. — И ещё. Завтра никуда не лезешь. Сидишь тихо. Лицо своё лишний раз не светишь. Если кто спросит — упал. Пьяный был. Дурак был. Что угодно, но без героизма. Турбо хмыкнул. — Очень унизительно. — Зато полезно. Он уже собирался уходить, но Турбо вдруг сказал: — Я бы всё равно их сделал. Кащей остановился, обернулся вполоборота. — Я знаю. Сказал без улыбки. Без спора. И этим окончательно закрыл разговор. Когда он ушёл, холод стал заметнее. Шум своих, уже расходившихся по дворам, давно стих. Турбо сидел на коробке, держал ладонь под глазом и чувствовал, как вместе с кровью и болью в нём постепенно оседает драка. Не уходит. Оседает. Остаётся вкус крови во рту, ломота в разбитых костяшках и то короткое, тёмное чувство, которое всё равно никуда не делось, несмотря на слова Кащея. Они сегодня сделали кировских. Дверь за ним закрылась с глухим щелчком, и сразу стало слышно всё то мелкое, что обычно тонет в чужом присутствии: как в батарее постукивает воздух, как где-то у соседей за стеной коротко взвизгнул кран, как в коридоре на линолеуме остались мокрые следы от его ботинок. Он стоял посреди прихожей, не снимая куртки, и какое-то время просто дышал ртом, тяжело, с раздражением, как будто сам звук собственного дыхания ему мешал. Под правым глазом пульсировало тупо и глубоко. Рассечённая кожа тянула щёку, кровь, уже подсохшая на ветру, снова потекла, когда он машинально провёл по лицу ладонью. Костяшки распухли, суставы ныли. В боку тоже сидело что-то неприятное, с каждым вдохом напоминая о себе короткой, тупой болью. После драки тело ещё держалось на горячке, но горячка уже отходила, и под ней начинало проступать всё остальное: синяки, удары, усталость, пустота. Он снял куртку, бросил её на стул в кухне, потом сел сам, тяжело, с размаху, и упёрся локтями в стол. На клеёнке под лампой лежали хлебные крошки, спички, пустая кружка. На подоконнике стояла початая банка с огурцами, забытая ещё с утра. Всё было на месте, всё обычное, домашнее, чуть замызганное, и от этой обычности его вдруг прошибло такой глухой злостью, что захотелось смахнуть всё со стола одним движением. Он не смахнул. Только сидел, сгорбившись, и смотрел в стол, пока кровь с пальцев не начала капать на клеёнку тёмными редкими точками. Под глазом снова дёрнуло. Он выругался вполголоса, встал, пошёл в ванную, включил свет. Лицо в зеркале было хуже, чем казалось изнутри. Под глазом уже расходилась тяжёлая тёмная припухлость, рассечение на скуле залипло кровью, губа была сбита, кожа на щеке содрана в двух местах. На шее темнел след от чужих пальцев, на ключице — грязный мазок, то ли кровь, то ли снег с землёй. Он наклонился ближе, тронул под глазом кончиками пальцев и сразу отдёрнул руку. Боль прострелила до зубов. — Сука, — сказал он своему отражению и отвернулся. В шкафчике над раковиной нашлись перекись, вата и йод. Он всё это достал, поставил на край раковины, постоял ещё секунду, глядя на бутылёк, потом выругался снова, уже тише. Самому себе он лицо толком не обработает. Да и не только лицо. Под свитером, он чувствовал, наливается что-то ещё — по рёбрам, по плечу, на спине. Он умел терпеть. Не умел возиться. Мысль о Наде пришла без колебаний. Не как нежность. Не как желание. Просто как самая короткая дорога. Она придёт. Она всегда придёт, если позвать именно так, как надо: без лишних слов, без просьбы, почти приказом. И от этого почему-то стало ещё глуше внутри, но уже без злости. Как от привычки, которую не уважаешь, но пользуешься ею всё равно. Он вернулся на кухню, нашёл в коридоре телефон, воткнул палец в диск, подождал. Гудки шли долго, и с каждым гудком в нём росло раздражение, будто она уже чем-то подвела его одной только этой секундной задержкой. Когда трубку сняли, он сразу сказал: — Это я. На том конце сразу стало тише. — Валер? — Угу. Приходи. Надя замолчала на вдох. — Сейчас? — Сейчас. — А что случи… — Просто приходи. Он сказал это грубо, почти зло, и сам же первым положил трубку, не дожидаясь ответа. Знал, что придёт. Знал так же точно, как знал, что под глазом к утру нальётся синяк и что Кащей прав хотя бы в том, что лез он сегодня не головой. После звонка делать было нечего. Он походил по кухне, потом опять сел. Снял свитер через боль, зло, сдёргивая ткань с плеч так резко, что у самого потемнело в глазах. Под рёбрами справа уже темнела полоса, на плече наливался синяк, на боку царапина засохла тонкой коркой. Под майкой было липко от пота, крови и уличной грязи. Он стянул и майку, бросил к свитеру. Сидеть так было холодно, но надевать обратно ничего не хотелось. Он закурил, хотя от первой же затяжки в боку кольнуло сильнее. Сигарета горчила. На кухне запахло кровью, табаком, сырым снегом, который он принёс на ботинках, и этой тяжёлой мужской усталостью после драки, когда тело ещё горячее, а внутри уже пусто. Надя пришла быстро. Он услышал её шаги на лестнице раньше звонка. Лёгкие, торопливые, с паузой у двери, будто она на секунду всё-таки испугалась того, что увидит сейчас. Потом позвонила один раз. Он открыл не сразу. Нажал ладонью на глаз, как будто это могло что-то изменить, и только потом повернул ключ. Она вошла, и по лицу у неё сразу пробежало всё, что он и ожидал: тревога, испуг, жалость, а под этим — слишком явная, почти детская радость от того, что позвали именно её. На ней было тёмное пальто, шарф, волосы выбились из-под шапки и прилипли к щекам от снега. Дышала она быстро, будто бежала всю дорогу. — Господи… — выдохнула она, увидев его лицо. — Не начинай, — сказал он и отошёл в сторону. Она сняла пальто в коридоре, повесила не с первого раза, потому что руки дрожали от спешки. Потом быстро прошла за ним на кухню, оглядела стол, вату, перекись, йод, его голый торс, синяки, кровь у глаза. Всё это заняло секунду, но в этой секунде было столько жадного внимания, что он почувствовал это кожей и разозлился заранее. — Ты подрался? — спросила она тихо, хотя ответ стоял перед ней весь целиком. — А как похоже? — Я просто… — Не просто. Садись и делай. Он сел на стул, тяжело развалившись, как будто хотел занять больше места, чем есть. Надя подвинула табурет, села напротив, сначала не решаясь даже сразу взять вату. Смотрела. Близко, внимательно. Под глазом у него кровь подсохла тёмным, неровным краем, ресницы слиплись на одной стороне, губа была рассечена, на ключице синяк уже уходил в лиловый. — У тебя глаз заплывает, — сказала она. — Сам вижу. — Это сильно… — Надя. Она осеклась. — Ладно. Потом взяла пузырёк с перекисью, вату и очень осторожно, будто он был не человек, а горячее стекло, коснулась края рассечения. Он дёрнулся сразу. — Блядь. — Больно? — Нет, весело. — Я аккуратно… — Да делай уже нормально, только не возись. Она сжала губы, кивнула и стала работать быстрее. Перекись зашипела на коже, побежала белой пеной вперемешку с кровью. Он стиснул зубы и отвернул голову, чтобы не видеть. Надя придержала его за подбородок двумя пальцами. — Не вертись. — Руку убери. — Тогда сам сиди спокойно. Он усмехнулся одним углом рта, но сразу же скривился от боли. — Командирша. — Хоть кто-то должен. Сказала и тут же сама испугалась этой смелости. Он почувствовал это сразу. Надя всегда была такой: сначала слово вылетит, потом она сама его ловит взглядом, не поздно ли, не оттолкнёт ли он сейчас сильнее. Но он не оттолкнул. Ему было не до этого. Она обрабатывала рассечение, дула на кожу, хотя это мало помогало, потом взялась за губу, за ссадину на щеке, за царапину на подбородке. Он шипел, матерился вполголоса, несколько раз перехватывал её запястье рефлекторно, когда боль простреливала слишком остро. Не чтобы остановить, а просто потому что телу в такие моменты нужно за что-то схватиться. — Ты весь в крови, — сказала она. — Уже нет. — Я серьёзно. — И я. Она потянулась за чистой ватой, и локоть её задел его ребро. Он выдохнул сквозь зубы так резко, что она замерла. — Где? — сразу спросила она. — Нигде. — Валер. — Да тут, — буркнул он и сам положил ладонь на бок, чуть ниже рёбер. Она подняла глаза, потом, не спрашивая разрешения, осторожно коснулась там кончиками пальцев. Он тут же оттолкнул её руку. — Не лезь. — Я посмотреть хочу. — Посмотрела уже. — Надо перекись. — Там не кровь. — А что? — Синяк. — Может, ещё ссадина. — Надя. Она выдохнула, но спорить не стала. Зашла с другой стороны: – Подвинься к лампе, я не вижу ничего. — И так видно. — Ничего не видно. Он посмотрел на неё тяжёлым взглядом. Она выдержала его, хоть и с усилием. Потом встала, взяла табурет и сама передвинула его ближе к лампе. Вернулась, снова села, уже чуть увереннее. Рядом с ним она постепенно оживала: страх оставался, но поверх него шло то, зачем она, наверное, и примчалась сюда с таким сердцем. Быть нужной. Трогать его. Оставаться в его квартире вечером, когда никого больше нет. — Снимай майку, — сказала она и тут же осеклась. — Ну… её и так нет. Я про… если ещё что-то… — Очень умно. Она покраснела и, чтобы спрятать это, наклонилась к его боку. Теперь уже осторожно, без героизма. Перекисью промыла ссадину на рёбрах, потом начала вытирать кровь и грязь с плеча мокрой тряпкой, которую нашла у раковины. Тряпка была холодная. Он снова дёрнулся. — Да сиди ты. — Да больно, блядь. — Я вижу. — Тогда не говори. — А ты не дёргайся. Слова выходили у неё всё смелее, потому что он не выгонял. Потому что под грубостью, под злостью, под этим его тяжёлым дыханием было всё равно самое важное для неё: он позвал именно её и сейчас сидел перед ней полуголый, разбитый, злой, живой, позволяя трогать себя в тех местах, куда никого лишнего не подпускают. Она болтала, чтобы не утонуть в собственном волнении. Сначала про то, как еле выскочила из дома, потом про то, что мать могла услышать, как она открывает дверь, потом про какую-то Машку, которая в школе опять наврала на географии. Говорила негромко, быстро, сбиваясь, время от времени сама себя обрывая, когда замечала, что он совсем не слушает. Но всё равно продолжала, потому что молчание рядом с ним было хуже. В молчании слишком слышно, что у него внутри пусто. — …а потом она говорит, будто не списывала, а у самой тетрадь слово в слово, представляешь? — закончила Надя и сама поняла, что он не услышал ни начала, ни конца. Он сидел, опустив голову, и смотрел куда-то мимо её руки. — Валер? — М? — Я тебе больно делаю? — Ты мне мозг делаешь. Она тихо улыбнулась. Не обиделась. Наоборот. Для неё даже это сейчас звучало почти как близость. — Потерпишь. — Уже терплю. Она взяла йод, помедлила. — Щипать будет. — Давай без объявлений. Йод и правда вжёгся в кожу так, что он резко втянул воздух. Надя, испугавшись, сразу накрыла его ладонь своей, как будто этим могла остановить боль. Ладонь у неё была тёплая, маленькая, с тонкими пальцами. Он посмотрел на неё, потом на их руки и ничего не сказал. Не убрал сразу. Только через пару секунд осторожно, почти лениво высвободил свою кисть. Надя заметила и взгляд, и то, как он не убрал её резко. И этого ей уже хватило, чтобы внутри что-то светлое, безнадёжное, глупое подняло голову. — У тебя ещё тут, — сказала она тихо, касаясь синяка на плече. — Вижу. — Лёд бы. — Нету. — Снег с балкона? — Ещё скажи, чтобы я в сугроб головой лёг. — Не остри. — Я не острю. Она сходила на кухню, нашла в морозилке старый кусок льда в пакете из-под пельменей, завернула в полотенце и вернулась с этим трофеем, довольная уже тем, что может делать что-то конкретное. — Вот. — Прям санитарка. — Сам же позвал. Эта фраза вылетела у неё очень тихо, но он услышал. Поднял глаза. — И что? Надя на секунду растерялась. Потом собралась. — Ничего. Я ж пришла. — Вижу. — Ну и всё. Она приложила лёд к его боку, и он тихо выругался сквозь зубы. Рука сама потянулась перехватить её запястье. Она замерла. Так и сидели секунду: её пальцы в полотенце, его рука поверх её руки, лёд между тканью и кожей, тишина, в которой слышно только батарею и его тяжёлое дыхание. Потом он чуть потянул её ближе. Не к себе по-настоящему. Просто подвинул, как двигают вещь, которая должна быть рядом, а не там, где сейчас. Надя послушно придвинулась. Колено её коснулось его ноги. От этого простого касания внутри у неё сразу всё стало мягче, теплее, почти счастливо. У него — никак. Он отпустил её руку и сказал: — Держи. Она держала. Так прошло ещё несколько минут. Он сидел, зажмурившись, когда холод начинал прожигать до кости, она поправляла полотенце, иногда снова что-то говорила вполголоса, уже осторожнее. Потом отложила лёд, встала, смочила тряпку ещё раз, протёрла ему шею, плечо, сбитые костяшки. На руках у него кожа была содрана в нескольких местах, пальцы припухли. — Тебе бы перевязать, — сказала она. — Это не перелом. — Я не про перелом. — Тогда не надо. — Ты же потом сгибать не сможешь. — Смогу. — Упрямый. — Живой. Она посмотрела на него в этот момент особенно внимательно. Лампа падала сверху, подчеркивая синяк под глазом, чёрную щетину, натянутую кожу на скулах, кровь в уголке губ. Красивым это не было. Но именно от этой некрасивой, жёсткой реальности её и тянуло сильнее, чем от любой ухоженной мальчишеской чистоты. Он был здесь, целиком, с болью, потом, кровью, злостью. И ей казалось, что если она сейчас сможет всё это выдержать, вытереть, собрать, то станет ему ближе, чем остальные. Он будто услышал её мысли, хотя, конечно, не мог. Просто вдруг сказал: — Не смотри так. Она вздрогнула. — Как? — Как будто я сейчас у тебя на руках помру. — Я не так. — Так. Надя опустила глаза. — Я просто… — Вот именно. Просто. Он сказал это уже с раздражением, и она сразу затихла. Обрабатывала ему костяшки молча, только иногда дула на кожу, когда там опять выступала кровь. Потом спросила, почти шёпотом: — Это сильно было? — Что? — Драка. Он усмехнулся криво. — Ты ж не знаешь, что была драка. — А что ещё? Он пожал плечом и тут же скривился — бок отозвался. — Ничего особенного. — У тебя лицо… — У меня лицо и раньше не праздничное было. Она всё-таки тихо хихикнула, потом сразу стала серьёзной. — А тебя сильно били? Он посмотрел на неё долго. И в этом взгляде она вдруг почувствовала себя маленькой, чужой, как будто лезла в дверь, за которой ей не место. Но всё равно выдержала. — Нормально, — сказал он. — Ты всё время так говоришь. — А как надо? — Не знаю. — Вот и я не знаю. Она села обратно на табурет, уже не пытаясь весело болтать. На кухне стало тише. За стеной кто-то ходил. На улице под окнами коротко проехала машина. Время медленно тянулось, липкое, усталое. Надя вдруг очень осторожно коснулась его плеча, уже не как раны, а просто его самого. — Может, чаю? Он помолчал. — Делай. И это тоже показалось ей счастьем. Маленьким, убогим, но счастьем: остаться, поставить чайник, ходить по его кухне так, будто имеет на это какое-то право. Она встала, налила воду, зажгла газ. Пока чайник грелся, она почти хозяйничала: нашла чашки, заварку, сахар. Её движения были старательными, чуть неловкими, но в них уже появилось что-то домашнее, придуманное на ходу. Он смотрел на неё со стула и ничего не чувствовал, кроме усталости. Это и было самым тяжёлым в нём в такие минуты: рядом живой человек, старающийся, тёплый, преданный, а внутри — провал, куда всё падает без звука. Когда она поставила перед ним чай, он взял чашку, отпил. Горячее обожгло губу. — Ай, — вырвалось у него зло. — Я же… — Нормально, — перебил он. Она улыбнулась слабо. — Теперь ты так говоришь. Он не ответил. Чай они пили молча. Потом она убрала чашки, выключила свет на кухне, оставив только лампу, и вернулась к нему. Он уже сидел не так прямо, усталость всё-таки взяла своё, плечи опустились, голова чуть склонилась вперёд. Надя остановилась рядом, не зная, что делать дальше. Уходить не хотелось. Говорить что-то — страшно. Молчать — ещё страшнее. Он сам решил за неё. Потянулся, взял её за запястье и притянул ближе. Не ласково. Просто как будто ему нужен был рядом кто-то тёплый, живой, мягкий. Она послушно подошла, почти сразу села к нему боком на колени, очень осторожно, чтобы не задеть ребро. От него пахло кровью, табаком, мылом и улицей. Сердце у неё колотилось так быстро, что, казалось, он должен был это чувствовать сквозь одежду. Он чувствовал только вес. Прижал её к себе рукой за талию, тяжело, крепко, и уткнулся лбом ей в ключицу. Надя застыла, потом медленно положила ладонь ему на затылок. Пальцы дрожали. — Болит? — шепнула она. — Всё болит. — Ложись тогда. — Потом. Они так и сидели, пока чайник на кухне остывал, а за окном ночь становилась глубже. Она гладила его по волосам у виска, по шее, очень осторожно, будто он мог в любой момент резко отстраниться. Он не отстранялся. Но и не отвечал на эту близость ничем, кроме тяжёлой руки на её талии и веса головы у неё на плече. И всё равно для неё этого было так много, что внутри уже почти щемило. Потом он вдруг сказал, не поднимая головы: — Ты хоть не надумай себе ничего. Она замерла. Слова вошли медленно, как холодная игла. — Я не… — начала она и сама услышала, как жалко это звучит. Он всё-таки поднял голову. Глаз под синяком уже темнел так, что завтра расползётся почти на пол-лица. — Хорошо. Сказал коротко и отпустил её, как будто на этом разговор был закрыт. Надя встала, отвернулась к столу, чтобы он не видел её лицо. Ей казалось, что если он сейчас посмотрит прямо, то увидит всё это сразу: и как она бежала к нему, и как была счастлива, что позвал, и как в каждой его грубости всё равно искала для себя что-то похожее на право быть рядом. Она сглотнула, взяла его пустую чашку и зачем-то стала вытирать её полотенцем, хотя та и так была сухой. — Я останусь, — сказала она через несколько секунд, не оборачиваясь. Он пожал плечом. — Оставайся. Ни тепла. Ни отказа. Просто разрешение. Она кивнула, будто он мог это видеть. Потом расстелила ему диван, принесла из ванной чистое полотенце, заставила выпить ещё воды, почти силой, потому что иначе он бы и не подумал. Лёг он тяжело, морщась, когда тянуло бок. Она села рядом поверх одеяла, потом всё-таки сняла тапки и легла рядом с краю, не прижимаясь, только спиной к его плечу. Он не придвинулся сам, но и не отодвинулся. Через несколько минут уже дышал ровнее, хотя сна в этом дыхании пока не было. Надя лежала, глядя в темноту, и чувствовала себя одновременно счастливой и жалкой. Счастливой, потому что была здесь, потому что он позвал, потому что позволил остаться, потому что его кровь до сих пор пахла у неё на пальцах. Жалкой, потому что понимала всё. Его пустоту. Его грубость. Его “не надумай себе ничего”. И то, что всё это она всё равно берёт, как берут милостыню, заранее зная цену. Он лежал рядом и не чувствовал почти ничего. Ни облегчения, ни тепла, ни благодарности. Боль под глазом тупо стучала, ребро ныло, руки ломило. Внутренняя дыра, ради которой он и позвал её, никуда не делась. Просто рядом теперь было живое тело, тёплое, тихое, и это ненадолго заглушало остальное. Ночь тянулась медленно. За стеной кто-то кашлянул во сне. На батарее потрескивала краска. Надя уже почти проваливалась в своё осторожное, счастливое забытьё. Турбо смотрел в темноту открытыми глазами и понимал только одно: легче не стало. И от этого всё — её тепло рядом, её пальцы на его лице, её послушное “останусь”, его разбитое тело, пустая кухня, кровь на полотенце — становилось ещё тяжелее.