Не по понятиям

К вечеру Дом культуры всегда начинал дышать как живое, не слишком чистое существо, в которое люди сами же и лезли по доброй воле. У дверей тянуло мокрой шерстью, табаком, снежной кашей, занесённой на подошвах, и духами, сладкими до першения. В раздевалке гремели номерки, кто-то уже ругался из-за пропавшей шапки, девчонки ловили друг друга за локти, поправляли воротники и челки в мутном зеркале, мальчишки орали так, будто пришли не на танцы, а на чужую территорию, которую надо сперва взять горлом. Дальше, за тяжёлой дверью в зал, гудела музыка, и весь этот вечерний шум собирался в одно липкое, горячее облако, от которого даже на холоде у входа становилось душно. Алиса вошла внутрь уже без той скованности, с какой человек ступает в новое место впервые. Здесь всё ещё было не её, но хотя бы перестало быть враждебным до онемения. Она уже знала, как держаться так, чтобы не выглядеть потерянной, куда лучше встать, если не хочется, чтобы тебя толкали со всех сторон, когда стоит отвечать, а когда проще сделать вид, будто не услышала. Рядом с Маратом это и вовсе было терпимо. Он, как обычно, успевал быть сразу в нескольких местах: едва перешагнул порог, уже кому-то махнул, кого-то окликнул, с кем-то толкнулся плечом, кому-то на ходу бросил что-то смешное и дурацкое, от чего двое у стены заржали так, будто он у них главный артист вечера. Он обернулся к ней у входа в зал, расправляя на ходу воротник куртки. — Ты только лицо попроще сделай, а то будто на собрание пришла, — сказал он. — Здесь так не ходят. Алиса посмотрела на него спокойно. — А ты, значит, специалист? — Ещё какой. — Видно. — И что видно? — Что ты болтун. — Это полезное качество, — не смутился он. — Без него тут вообще сожрут. Она чуть качнула головой, но в уголке рта всё-таки шевельнулось что-то похожее на улыбку. Рядом с Маратом было проще не потому, что он умел защитить от всего на свете, а потому что создавал вокруг себя живой, шумный, привычный для школы беспорядок, в котором одиночество цеплялось не так крепко. Он не давал ей застыть, не давал слишком долго чувствовать себя чужой, даже когда сам бесил. В зале было жарко. Лампочки под потолком лили тусклый жёлтый свет, под которым лица становились то мягче, то грубее, смотря кто и как на тебя глядел. Пол, натёртый до мутного блеска, пах старой доской и тысячами подошв. У стены тянулась толпа девчонок, по другой стояли пацаны. Музыка шла какая-то быстрая, с хрипотцой колонок, и на танцполе уже мелькали руки, плечи, чужие волосы, чьи-то смехи, чьи-то слишком старательные движения. Алиса увидела его почти сразу. Не потому что искала специально. Просто такие фигуры в толпе всегда цепляют глаз первыми. Он стоял не в самой гуще, чуть в стороне, плечом к стене, будто и участвовал, и держался отдельно. Куртка расстёгнута, руки в карманах, голова чуть наклонена к собеседнику, но взгляд у него работал отдельно от разговора. На скуле уже проступила тяжёлая, чёрно-лиловая синева, губа сбита, у виска тянулась тонкая, подсохшая царапина. Даже отсюда было видно, что побит он крепко, просто стоит на упрямстве, как стоят те, кто скорее язык себе откусит, чем покажет, что ему больно. От одного вида его лица у Алисы внутри сразу сжалось неприятное, сухое отвращение. После Фунтика он стал другим. Точнее, не другим, а понятным. До того в нём можно было видеть то, что обычно и видят сначала: нахальство, весёлую уверенность, дворовую лёгкость, с которой такие, как он, двигаются по миру, будто им везде положено. Теперь за этим проступило всё остальное. Мальчишка, кровь, смех старших, чужая боль, превращённая в привычный порядок вещей. И даже разбитая скула не делала его жалким, только подчёркивала эту мерзкую, упрямую цельность человека, которого били такие же, как он сам. — Опять на него смотришь, — бросил рядом Марат. — Не опять. — Опять. — Мне просто бросилось в глаза, что его кто-то нормально приложил. Марат хмыкнул, тоже глянув в ту сторону. — Мало. — Ты добрый. — К нему? Ни капли. Он сказал это легко, но Алиса уловила под лёгкостью привычную мальчишескую злость, ту, которая у четырнадцатилетних вспыхивает быстро и всерьёз. Между Маратом и Валерой давно тянулась какая-то своя искра. Слишком младший, чтобы бодаться на равных. Слишком упрямый, чтобы молчать. Слишком заметный, чтобы старшие не примечали. Они успели потолкаться среди знакомых, перекинуться парой фраз с девчонками из школы, отойти к стене, снова выйти ближе к центру, когда вечер начал собираться в тот привычный липкий клубок, из которого потом всегда вырастает какая-нибудь дрянь. Музыка сменилась. Кто-то принёс из буфета газировку. У двери двое уже тихо, но зло спорили, толкаясь плечами. И ровно тогда, когда Алиса перестала думать о Валере, рядом появилась Надя. Подошла так, будто просто оказалась поблизости. Светлые волосы лежали слишком аккуратно, лицо было собранное, красивое в том неприятном смысле, когда человек заранее весь выстроен для чьего-то взгляда и потому особенно злится, если этот взгляд смотрит мимо. — Тебе здесь нравится? — спросила она. Голос был ровный, почти приветливый. От этого сразу захотелось ответить грубее. — Нормально, — сказала Алиса. — Освоилась быстро. — А надо было дольше? Надя скользнула по ней взглядом, задержавшись на лице, на платье, на руках. — Некоторые приходят пару раз и уже ходят как свои. — Я вроде никого об этом не просила. — Да ты и не просишь, наверное. Зачем? И так на тебя смотрят. Алиса повернулась к ней чуть плотнее. — Кто? — Кто надо. — А кто не надо? Надя усмехнулась уголком рта. Не по-доброму. Так усмехаются, когда хотят начать с укола и посмотреть, как человек дёрнется. — Школьниц тут вообще любят. — А ты уже не школьница? Рядом кто-то хмыкнул, и Надя это услышала. Лицо у неё почти не изменилось, только глаза стали холоднее. — Я хотя бы знаю, куда лезу. — А я, по-твоему, лезу? — А как это ещё называется? — Просто пришла. — Ну да. Просто пришла. Просто стоишь. Просто смотришь. Вот теперь стало ясно, куда она клонит. Не прямо, конечно. Такие вещи редко называют по имени, особенно когда хотят сохранить вид, будто говорят вообще ни о чём. Но имя Валеры повисло в воздухе между ними и без звука. Алиса почувствовала, как по шее вверх ползёт сухое раздражение. — Ты ко мне подошла, — сказала она тихо. — Не я к тебе. — Потому что смешно смотреть. — На что? — На то, как некоторые делают из себя тихих, а сами глазами всё время ищут, кто их заметит. — Это ты про меня или про себя? Надя шагнула ближе. — Ты не забывайся. — Я и не начинала. Марат тут же влез между ними, не полностью, но достаточно, чтобы показать: он здесь и слышит каждое слово. — Эй, — резко сказал он. — Полегче. Надя бросила на него взгляд сверху вниз. — Тебя кто спрашивал? — А мне не надо, чтобы спрашивали. — Иди дальше бегай с мелкими. — Сама иди. — Марат, — тихо сказала Алиса. Но его уже подхватило. Он вспыхивал всегда быстро, и злость у него была ещё мальчишеская, голая, без умения прятать. — К Алисе не лезь, поняла? — бросил он. — А то что? — Надя даже голову чуть наклонила, разглядывая его как помеху. — А то я тебе сам объясню. — Ты? — Я. Алиса сжала пальцами его рукав. — Хватит. — Да она… — Я сказала хватит. Надя рассмеялась коротко, сухо. — Нашла себе защитника. И Алиса, сама не планируя, сказала именно то, что попало точно: — А тебе, видно, некого звать, кроме тех, кто сам не подходит. Надя побледнела так легко, что это заметил бы не каждый. Потом резко отвела взгляд и ушла, задев Алису плечом. Кто-то тут же зашептался. Кто-то сделал вид, будто не слышал. Толпа быстро вобрала в себя эту мелкую сцену и понесла дальше, но осадок остался. Марат шумно выдохнул. — Дура конченая. — Не надо было вмешиваться, — сказала Алиса. — Надо. Ты думаешь, она просто так полезла? Алиса промолчала. Он посмотрел туда же, куда секунду назад невольно посмотрела и она. Валера теперь уже не делал вид, будто занят только своими. Стоял всё так же у стены, но глядел в их сторону. Не постоянно. Не открыто. Просто достаточно, чтобы стало ясно: видел. Слышал, может, не всё, но важное уловил. — Вот пусть только сунется, — тихо сказал Марат. — Ты ему что сделаешь? — Посмотрим. Алиса скептически взглянула на него. Он был живой, злой, упёртый, и ей по-своему было тепло от того, как мгновенно он встал рядом, но разница между четырнадцатью и семнадцатью годами в таких местах всегда ощущалась телом. Не цифрой. Весом руки, тоном голоса, тем, как кто кого двигает в коридоре, не оглядываясь. Музыка ещё раз сменилась. Быстрый танец, громкий, неудобный, с топотом и смехом, потом короткая пауза, хрип колонок, чей-то голос у магнитофона. По залу пошёл тот особый сдвиг, который бывает перед медляком: одни оживились, другие нарочно сделали скучающие лица, девчонки невольно оглянулись, пацаны зашевелились у стен, и под этим внешним ничегонеделаньем сразу стала заметна настоящая вечерняя лихорадка. Кто кого позовёт. Кто откажет. Кто пойдёт не с тем. Валера отлепился от стены и двинулся к ним. Шёл он не быстро, но уверенно. Боль в теле всё-таки выдавала себя: корпус он берёг, иногда чуть поджимал губу, когда наступал резче, чем хотелось. Но эта слабина только сильнее злила, потому что всё остальное в нём по-прежнему держалось на самоуверенности. Подошёл вплотную. Посмотрел прямо на Алису. — Пойдём, — сказал он. Не спросил. Будто уже договорились где-то заранее, без её участия. Алиса не отвела глаз. — Не хочу. Он чуть сощурился. Ни удивления, ни обиды. Только то упрямое недоверие, с которым такие, как он, слышат отказ, когда успели заранее увериться в своём. — А тогда хотела. — Тогда было тогда. — Сейчас что? — Сейчас не хочу. — Она сказала не хочет, — тут же вставил Марат. Валера даже головы к нему не повернул. — А тебя не спрашивали. — Мне и не надо. — Слышь, Маратка… — Не называй меня так. — Почему? Тебе идёт. — Я сказал, не называй. Музыка полилась медленная, тягучая. Пары уже начинали сходиться ближе к центру. У Алисы вдруг остро заныло внутри от самого ощущения, что сейчас весь этот вечер опять упрётся в него, в его руку, в его взгляд, в его уверенность, будто любое чужое колебание существует только для того, чтобы он его продавил. — Один танец, — сказал Валера, и голос у него стал ниже, глуше. — Потом отстану. Врал, конечно. Причём не обязательно даже специально. Просто он и сам, видимо, не умел вовремя останавливаться, когда что-то уже решил за другого. — Алиса, не надо, — быстро сказал Марат. Но вокруг уже слишком явно ждали продолжения. Отказ сейчас означал бы новый спор, новые взгляды, новый скандал посреди зала. И хуже всего было то, что Валера как будто точно это знал и пользовался этим. Она выдохнула. — Ладно. Один. У Марата на лице проступила такая злость, словно предали именно его. Валера положил руку ей на талию. Сразу, уверенно, без лишней осторожности. Ладонь у него была тёплая даже через ткань платья, тяжёлая, мужская уже, и Алиса всем телом почувствовала эту руку как что-то лишнее, навязанное. Вторая его рука взяла её ладонь. Он подтянул её ближе, так, будто расстояние между ними тоже принадлежало ему. Первые секунды танца показались бесконечно длинными. Из колонок тянулась какая-то слащавая песня, чужие пары качались рядом, кто-то уже прижался слишком тесно, кто-то топтался неловко, кто-то хихикал, и весь этот сладковатый вечерний полумрак внезапно сузился для Алисы до очень конкретной вещи: до его дыхания у виска, до запаха табака, крови и холодного воздуха на воротнике куртки, до того, как у него под пальцами напряглась её спина. — Ты всё время на меня смотришь, — сказал он вполголоса. — Неправда. — Правда. — Люди вообще друг на друга смотрят. — Не так. — Это тебе кажется. Он криво усмехнулся. Разбитая губа из-за этого натянулась неприятно, и на миг его лицо стало совсем мальчишеским, почти глупым. Но сам он, похоже, принимал эту кривизну за особую неотразимость. — А в прошлый раз тоже казалось? — спросил он. — В прошлый раз я просто не знала, кто ты. — А сейчас знаешь? — Достаточно. — И всё равно танцуешь. Ей захотелось наступить ему каблуком на ногу. Сильно. Но вместо этого она только посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что не хочу орать посреди зала. — Не похоже. — На что? — На то, что тебе неприятно. Она едва не рассмеялась от злости. — Ты себя со стороны слышишь вообще? Он чуть наклонился к ней, уверенный, наглый, как человек, которому кажется, что он распознаёт чужое тело лучше, чем тот, кто в нём живёт. — А ты себя? — Я-то как раз да. Он молчал секунду, разглядывая её лицо. Подбитая скула темнела всё сильнее. На щеке проступила щетина, совсем жёсткая ещё, не взрослая, а подростковая, от которой, наверное, кололись бы пальцы. Боль он прятал плохо только для того, кто смотрит внимательно: иногда дыхание сбивалось, плечо двигалось чуть скованнее, чем надо, но в целом он держался так, будто одним упрямством уже переломил всё, что в нём болело. — Ты злой сегодня, — сказала Алиса. — А когда был добрый? — Не знаю. Может, вообще никогда. — И всё равно смотришь. Отвращение вернулось сразу. Фунтик. Кровь. Смех. Его ладонь сейчас у неё на спине. — Смотрю, — сказала она тихо. — Чтобы не забывать, кто ты. Он чуть нахмурился. И вот на эту секунду, едва заметную, она вдруг поняла, что попала. Не глубоко, не навылет, но в место, которое у него внутри живое. Только жалости это не вызывало. Танец наконец закончился. Алиса сразу убрала руку. Он отпустил неохотно, будто действительно думал, что этого мало и должно продолжиться дальше. — Всё, — сказала она. — Пока всё, — ответил он. Вернувшись к стене, она ещё чувствовала на талии его ладонь, как чужой след через ткань. Хотелось стряхнуть. Марат был мрачнее тучи. — Ты зачем пошла? — спросил он. — Потому что не хотела цирк устраивать. — А теперь он, значит, отстанет? Алиса посмотрела на него. — Сам как думаешь? Марат зло дёрнул плечом. — Если полезет, я… — Ничего ты не сделаешь, — перебила она устало. — Только хуже будет. Он упрямо сжал челюсть. — Посмотрим. Остаток вечера тянулся вязко. Музыка ещё шла, люди ещё смеялись, кто-то даже танцевал, но у Алисы всё уже слиплось в один глухой ком усталости. Надя больше не подходила, но пару раз Алиса ловила её взгляд. Острый, злой, как булавка. Валера тоже больше не лез, и это было почти хуже. Он просто держался поблизости. Не рядом, не впрямую. Так, чтобы всегда можно было заметить его, если поднять глаза. И от этого внутри только сильнее копилась раздражённая настороженность. Когда вечер начал рассыпаться, стало легче. Музыка смолкла. В раздевалке снова загремели номерки, заговорили громче, послышались шаги, кашель, привычная послетанцевальная суета, когда все разом вспоминают про холод на улице, про дорогу домой, про родителей, про последнее автобусное время. Марат уже натягивал куртку, одновременно споря с кем-то через плечо, когда Валера возник рядом опять. — Я провожу, — сказал он Алисе. Как факт. Как будто вопрос решён. — Не надо, — ответила она сразу. — Надо. Поздно уже. — Я с Маратом. — Теперь пойдёшь со мной. Марат развернулся так резко, что рукав куртки выскользнул у него из руки. — Нет, не пойдёт. Валера посмотрел на него сверху вниз с тем особым спокойствием старшего, которое сразу бесит младших сильнее любого крика. — Маратка, не заводись. — Я тебе сказал, не называй меня так. — А я тебе сказал, успокойся. — Алиса со мной пришла, со мной и уйдёт. — А я её доведу. — Кто тебя просил? — Она сейчас попросит. — Не попутал? — Не дерзи. — А то что? Вот тут Валера шагнул к нему вплотную и без всякой суеты, без размаха, без показательной грубости взял его рукой за шею сбоку, крепко, по-старшему. Со стороны это можно было бы даже принять за почти приятельский жест, если не видеть, как у Марата сразу потемнели глаза и дёрнулась скула. — Тихо, — сказал Валера негромко. — Не строй из себя непонятно кого. — Убери руку. — Уберу. Когда перестанешь дёргаться. — Да пошёл ты. — Потом. Сейчас стой смирно. Марат рванулся, но Валера держал так, как умеют держать те, кто давно привык усмирять младших одной рукой. Не избивая. Не устраивая драки. Просто сразу напоминая, где у кого вес, возраст и право командовать. — Валера, отпусти его, — сказала Алиса резко. Он повернул голову к ней. На одну секунду в глазах мелькнуло почти довольство, словно ему понравилось, как прозвучало его имя у неё во рту. Хотя пока она знала его только как кличку. Руку он всё же убрал. Марат шумно втянул воздух, растирая шею ладонью. Лицо у него горело от злости и унижения. — Я сам её доведу, — выплюнул он. — Ты уже привёл, — сказал Валера. — Теперь иди домой. — Пошёл ты. — Я дойду. Потом схожу. — Ты… — Всё, — оборвала Алиса. — Хватит. Пойдёт он. Только до дома. Она сказала это прежде всего потому, что сил на ещё одну перепалку уже не осталось. Хотелось закончить эту нелепую возню как можно быстрее. Добраться до своего подъезда. Закрыть за собой дверь. Смыть с кожи этот вечер. Марат посмотрел на неё так, будто она его ударила. — Алиса… — Иди домой, — повторила она тише. Он стоял ещё секунду, тяжело дыша, потом зло выругался себе под нос и отвернулся. На улице сразу в лицо ударил холод. После душного ДК воздух показался почти пустым, резким, мокрым. Под фонарём у крыльца темнела снежная каша, где-то у дороги шуршали шины, из чьего-то рта клубился пар, кто-то закуривал, прикрывая ладонью огонёк. Валера и Алиса пошли молча, сначала вдоль тёмного забора, потом свернули во двор, где фонари стояли реже и желтее. Он держался рядом. Не касался, но и не отставал. На холоде его присутствие ощущалось ещё телеснее. Запах табака от воротника, тяжесть дыхания, глухая скованность в движениях. Он действительно был избит крепко, просто упёрся и шёл, как идут все, кто скорее сдохнет, чем признает, что ему трудно. — Куда? — спросил он. — Прямо. Потом налево. — Далеко? — Нет. — А в ДК ты теперь часто ходишь? — Тебе зачем? — Просто спрашиваю. — Тогда просто иди молча. Он хмыкнул. — Колючая. — С тобой по-другому не выходит. — А с кем выходит? — С нормальными. — А я, значит, ненормальный? Она остановилась и посмотрела на него. — Ты сам как думаешь? Он тоже остановился. Фонарь бил сбоку, подчёркивая синяк, трещину на губе, впалость щёк. Вблизи он был не таким широким и взрослым, как порой казался издали. Просто длинный, жилистый, упрямый парень с руками, уже слишком уверенными для своего возраста. — Я думаю, ты врёшь, — сказал он. — В чём? — В том, что я тебе противен. Алиса даже не сразу ответила. Эта уверенность была настолько тупой, что сперва оглушала, потом злила. — Ты совсем дурак? — спросила она тихо. Он усмехнулся. Не зло. Скорее самодовольно, как человек, которому нравится его собственная версия происходящего сильнее любой правды. — Тогда чего танцевала? — Я уже говорила. — Это не ответ. — Это ответ, который тебе не нравится. Они пошли дальше. Мимо тёмных окон, мимо занесённой снегом лавки, мимо подъезда, где кто-то только что хлопнул дверью. Под ногами чавкала мокрая корка снега. Алиса шла чуть впереди, показывая дорогу, и с каждым шагом всё сильнее хотела, чтобы этот путь кончился. — Ты меня только как Турбо знаешь? — спросил он вдруг. Она бросила на него короткий взгляд. — А надо ещё как-то? — Надо. Он помолчал секунду, потом сказал, уже без ухмылки: — Валера. — Что? — Меня Валера зовут. Сказано это было так, будто он сделал что-то важное. Почти личное. Будто сейчас между ними должно сместиться какое-то невидимое расстояние. Он, кажется, сам в это верил, потому что после этих слов посмотрел на неё с ожиданием. Алиса кивнула. — Понятно. — И всё? — А что ещё? Он отвёл взгляд. Видимо, ждал другого. Может, мягкости. Может, удивления. Может, хоть какой-нибудь той реакции, которую заранее себе придумал. — Всё, — сказал он глухо. Когда впереди показался знакомый двор, Алиса почувствовала облегчение так остро, что оно почти заболело в груди. Вот этот дом. Эта скамейка у подъезда. Этот сугроб, серый по краям. Ещё несколько шагов. — Всё, — сказала она. — Дальше не надо. Он остановился вместе с ней. Поднял глаза на окна, на тёмный фасад, на вход. — Здесь живёшь? — Здесь. Она уже повернулась к подъезду, когда он вдруг взял её за локоть. Не резко, но крепко. Развернул к себе и нагнулся почти сразу, без паузы, без попытки спросить глазами, без той последней секунды, которая иногда ещё спасает человека от позора. Поцеловал нагловато, уверенно, с убеждённостью человека, который решил, будто ему давно всё разрешили, просто не словами. Его рот был горячий, жёсткий, разбитая губа больно скользнула по её губам. От него пахло сигаретами, холодным воздухом и железистой солью крови. Всё это длилось секунду. Может, меньше. Но для Алисы этого хватило, чтобы внутри что-то вспыхнуло сразу целиком. Первые мгновения были чистым шоком. Тупым, телесным. Как если бы тебя ударили неожиданно, и мысль ещё не догнала тело. А потом её от него буквально отбросило. Она вырвала локоть. Ладонь взлетела раньше слов. Пощёчина вышла звонкой. Голова у Валеры дёрнулась в сторону. Он даже не сразу поднял на неё глаза. — Ты… ты… — хрипло выдохнула Алиса, потому что дыхание сбилось от ярости. — Что ты делаешь? Он смотрел на неё ошеломлённо, но всё ещё как будто не до конца веря в происходящее. — Разве ты не запала на меня? — спросил он. И вот это оказалось хуже самого поцелуя. — Нет! — рявкнула она так резко, что собственный голос ударил в уши. — Нет, ты понял? Ты мне противен! И, не давая ему опомниться, рванула к подъезду. Дверь хлопнула за ней тяжело, глухо, отсекая улицу. Валера остался стоять один. Щека горела, губа снова треснула и засолила рот кровью. Он провёл большим пальцем по губе, посмотрел на тёмный след на коже и только теперь начал по-настоящему слышать тишину вокруг. Фонарь гудел над головой. Где-то в соседнем дворе залаяла собака. За окнами на втором этаже горел свет. И что-то в этом дворе вдруг стало знакомым. Он поднял глаза выше. На окна. На лестничные клетки. На сам дом. И пазл сдвинулся с места. Сначала не мыслью. Ощущением. Где-то он уже стоял рядом с этим фасадом. Где-то уже видел этот двор издалека. Потом всплыло другое: лицо Вахита в ДК, то, как он тогда дёрнулся к ней. Не лениво обернулся, не просто заметил. Именно дёрнулся. Слишком быстро, слишком зло, как бросаются не к случайной девчонке, а к своей. И ещё раньше, в какие-то другие моменты, его взгляд, её присутствие, Марат рядом, сама её манера держаться. Всё это наложилось одно на другое так ясно, что у Валеры внутри неприятно похолодело. — Твою мать… — выдохнул он. Дом Зимы. Алиса. Сестра Вахита. Не какая-то там школьница, которая на него смотрела и, как он решил, залипла. Не девчонка, с которой можно потанцевать медляк и дожать на дороге до дома. Не чья-то случайная знакомая из ДК. Сестра Зимы. И всё, что он себе успел придумать за этот вечер, сразу осыпалось, как грязный лёд с ботинка. Она смотрела на него не так. Танцевала не потому, что хотела. Пошла с ним домой не по симпатии. Просто устала спорить. Просто не захотела устраивать ещё один цирк. А он, как последний самодовольный идиот, взял каждую её вынужденную уступку и переделал в своей голове в знак. Фонарь тянул по снегу длинную, серую тень. Валера стоял, сунув руки в карманы, и впервые за весь вечер чувствовал злость не на драку, не на Надю, не на эту пощёчину, от которой до сих пор звенела щека. На себя. Подъезд за закрытой дверью молчал. Там, может, уже была она. Может, Вахит. Может, никто пока ещё ничего не знал. Но сама мысль уже встала в голове жёстко и тяжело: он полез к сестре Зимы. Нагло. Самоуверенно. Будучи уверенным, что его хотят, когда ему не дали для этого ни одного настоящего повода. Он зло усмехнулся без всякого веселья. Вот так. Танцы, значит. Медляк. Проводы. Настоящее имя. Всё это вдруг выглядело особенно жалко. Как дешёвая, тупая попытка выдать чужое терпение за взаимность. Он ещё раз посмотрел на подъезд. И вдруг вспомнил не только дом, но и сам тот вечер в ДК, когда Вахит бросился к ней. Не как к девчонке из чужой компании. Не как старший, который просто вмешивается. Там была совсем другая скорость. Другая жёсткость. И только сейчас стало ясно, откуда она взялась. — Дурак, — сказал Валера уже самому себе. Слово прозвучало в холоде почти спокойно. Потом он развернулся и пошёл прочь через двор. Медленно, потому что рёбра ныли, скула тянула, а после её пощёчины будто и вся морда налилась тяжёлым жаром. Под ногами хлюпал серый снег. В окнах чужих квартир жили свои вечера, тусклые и тёплые, а он шёл между ними, чувствуя, как каждая мысль теперь встаёт на место и от этого становится только гаже. Никакой игры не было. Никакой тайной заинтересованности. Никакого девчоночьего “нет”, за которым якобы прячется “да”. Была только его собственная тупость, его наглая уверенность и девчонка, которой он оказался противен настолько, что она не испугалась даже ударить его у самого подъезда. И хуже всего было то, что понял он это не тогда, когда она смотрела на него в танце холодными глазами. Не тогда, когда отвечала сухо и зло. И даже не в ту секунду, когда пощёчина хлестнула по лицу. Понял он только здесь. У дома Зимы. Когда дверь уже захлопнулась, а вместе с ней захлопнулась и вся удобная ложь, которой он успел себя накормить за вечер. Пробка выходила туго и с таким сухим, упрямым скрипом, будто сама не хотела покидать горлышко. Надя, зажав бутылку между коленями, тянула штопор обеими руками, стиснув зубы, и от напряжения у неё чуть порозовели щёки. Маша сидела напротив на диване, поджав под себя одну ногу, и следила за этим с насмешливой тревогой, как следят за подругой, которая полезла в отцовские вещи с видом опытной женщины, а выглядит всё равно как девчонка, решившая тайком примерить чужую жизнь. Наконец пробка сдалась с коротким влажным хлопком. Надя победно вскинула голову, едва не рассмеялась вслух и тут же сама же шикнула в сторону двери, будто отец мог возникнуть из коридора прямо сейчас, почуяв пропажу по воздуху. В комнате было натоплено. От батареи тянуло сухим, тяжёлым теплом, окно запотело по краям, за стеклом стоял поздний тёмный двор, редкие жёлтые окна напротив висели в чёрном, как чужие, отдельные жизни. На столе между ними лежали раскрытая пачка дешёвых конфет, порезанное яблоко на блюдце, неровные ломтики хлеба, стащенные, видно, с кухни наспех, и два толстых гранёных стакана, в которые Надя теперь наливала вино осторожно, стараясь не плеснуть. Вино было тёмное, густоватое на вид, пахло взрослым, кислым и терпким, совсем не праздничным. От этого запаха сразу становилось ясно, что пьют они не лимонад и не что-то “понарошку”, а настоящее, украденное, из отцовского ящика, куда детям лазить не положено. — Ну всё, — прошептала Надя, отставляя бутылку и сама любуясь тем, как в стаканах дрожит бордовая жидкость. — Теперь мы с тобой женщины. Маша фыркнула. — Женщины у тебя хлебом закусывают? — А чем ещё? Икрой? — Ты как будто часто видела икру. — Я хотя бы представляю, — сказала Надя с той лёгкой, дурашливой обидой, за которой уже слышалось хорошее настроение. Она сегодня вообще была слишком живая. Не просто веселее обычного, а как будто внутри всё время что-то светилось, и от этого движения у неё были резче, глаза ярче, смех вылетал быстрее. Маша заметила это ещё с порога. Надя открыла ей дверь сама, в домашней кофте, босиком, шепнула “тихо”, сразу потащила к себе, закрыла дверь в комнату и полезла в шкаф с таким видом, будто там у неё спрятана не бутылка, а какое-то огромное, сладкое, взрослое счастье. И сейчас, пока она двигала по столу стаканы, поправляла подол юбки, то убирала волосы за ухо, то снова выпускала прядь на щёку, это чувство только усиливалось. Маша взяла стакан, понюхала, сморщилась. — Фу. Как будто уксус. — Пей уже. Все пьют и ничего. — Все кто? — Взрослые. — Очень убедительно. Они чокнулись еле слышно, почти виновато. Первый глоток обе сделали осторожно. Вино оказалось жёстким, кислым, царапающим язык и нёбо. Маша сразу скривилась, Надя тоже, но тут же засмеялась, зажав рот ладонью, чтобы не шуметь. — Господи, — прошептала она, выдыхая. — Как они это пьют вообще? — Может, у них другое, — сказала Маша, с усилием проглатывая. — Может, они просто привыкли. Надя потянулась за конфетой, сунула её в рот и на секунду закрыла глаза от сладости, будто та сразу загладила весь винный укус. Маша взяла кусок яблока. В комнате повисла та особая вечерняя тишина, в которой никто не молчит по-настоящему, просто даёт разговору набрать ход. За стеной глухо гремела посуда, где-то в соседней квартире работал телевизор, кто-то смыл воду в туалете, и всё это было таким обычным, домашним, что от бутылки на столе делалось ещё страннее. Сидят две девчонки, шепчутся, пьют тайком, строят из себя взрослых, а сами всё ещё прислушиваются, не идёт ли кто по коридору. Сначала болтали ни о чём. Про школу. Про то, как математица опять орала на Кольку. Про новую кофту у Лены. Про то, что в ДК у входа одна девчонка чуть не навернулась на каблуках и сделала вид, будто так и было задумано. Надя смеялась, передразнивала, охотно вставала, чтобы показать, как именно та подвернула ногу, садилась обратно, поджимая под себя ноги, и от каждого такого движения кофта у неё чуть сползала с плеча. Маша тоже смеялась, но внимательность из неё не уходила. Она смотрела, как Надя то и дело с какой-то ненужной нежностью проводит пальцем по краю стакана, как улыбается сама себе в паузах, как будто всё время возвращается мыслями к чему-то, что ей так и просится наружу. Ко второму глотку вино перестало казаться чистой гадостью. Просто стало горячее внутри. Лицо у Нади ещё сильнее разрумянилось, уши заалели, и даже шея, тонкая, бледная обычно, налилась розовым. Она сидела напротив, обхватив стакан двумя руками, и улыбалась той самой улыбкой, которую Маша знала слишком давно: так Надя улыбалась только тогда, когда внутри у неё всё крутилось вокруг одного человека. Маша отломила крошку хлеба, помяла её пальцами и как бы между прочим спросила: — А у тебя с Валерой-то что? Надя сразу вскинула глаза. И покраснела ещё сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда. Это вышло так быстро и так честно, что Маше на секунду даже стало неловко, будто она ткнула пальцем в что-то голое. Надя засмеялась, глядя вниз, спрятала лицо за волосами, потом откинула их назад и сказала с нарочитой беспечностью: — Да ничего. — Надь. — Ну правда. — У тебя сейчас лицо как у дуры на первом свидании. — Иди ты. Сказала она это беззлобно, почти счастливо. Маша видела, как Надю уже распирает, и молчать та долго не сможет. И действительно, пауза длилась всего несколько секунд. Надя отпила ещё вина, вытерла губы тыльной стороной ладони и, будто не выдержав, заговорила. — Он звонил мне. Маша подняла брови. — Когда? — Ну… тогда. После драки. Поздно уже было. И сразу по голосу стало ясно, что для Нади это главное. Не драка, не кровь, не побои, а то, что он сам позвонил. Ей. Из всех. — Просто позвонил и что? — спросила Маша. Надя пожала плечами, но даже это вышло у неё совсем не равнодушно. Щёки горели, пальцы беспокойно крутили край салфетки. — Сказал: “Приди”. Ну так… грубо. Как он умеет. Я сначала даже испугалась. А потом побежала. Она произнесла это и сама усмехнулась своему “побежала”, но не стала прятать слово, потому что оно ей нравилось. В нём было слишком много правды. — К нему домой? — уточнила Маша. — Ну. — И ты пошла ночью одна? — А что, мне у тебя спрашивать надо было? — Нет, просто… — Маша сделала маленький глоток, от которого снова свело рот. — И что там было? Надя выдохнула, опустила глаза в стакан и улыбнулась уже совсем по-другому. Тише. Мягче. Как будто вспоминала что-то не просто радостное, а дорогое. И от этого Маше внутри что-то нехорошо сжалось. — Он весь был… — начала Надя и рукой показала неопределённый жест у лица, будто собирала из воздуха его побои. — Побитый, злой. Под глазом рассечение, губа разбита, руки в крови. На рёбрах тоже синяки. Он сам ничего делать не хотел, сидел как чёрт, куртку даже толком не снял. Я ему говорю: “Сядь нормально”. А он злится. Дёргается. Но сел. Она говорила и всё больше оживлялась. Уже не сидела спокойно, а то наклонялась вперёд, то откидывалась назад, то убирала волосы за ухо, то снова ловила улыбку губами, как будто боялась, что та станет слишком заметной. — У него дома никого не было. Тихо так. На кухне свет. Я ему перекись нашла, вату… Он сначала ругался, когда я раны трогала. Говорил: “Не лезь”. А потом перестал. Просто сидел. Смотрел. Я ему губу обрабатываю, а он молчит. И только иногда так… — она чуть вздрогнула плечом, изображая его резкие движения от боли. — Но не отталкивал. Маша слушала молча. Перед глазами сама собой вставала совсем другая картинка: тёмная улица после ДК, мокрый снег, Сивый рядом, воротник его куртки, запах сигарет, Валера и Алиса чуть впереди, фигуры в полумраке, остановились у подъезда. Но Надя говорила, и Маше пока не хватало воли оборвать это сразу. — И дальше? — спросила она. — Да что дальше. Обработала. Лёд ему дала. Чай потом сделала. Он мне даже… — Надя на секунду прикусила губу, будто решала, можно ли говорить следующую вещь, и, конечно, сказала: — Он меня к себе подтянул потом. Маша подняла на неё глаза. — В смысле? Надя пожала плечом с преувеличенной небрежностью, но уши у неё уже просто пылали. — Ну… посадил ближе. Сначала просто рядом. Потом на колени. Сказав это, она опустила взгляд и улыбнулась так, будто сама себе не верила до конца и именно поэтому верила ещё сильнее. Эта улыбка, детская, сияющая, почти больная от надежды, ударила Машу в самое неприятное место. Потому что жалеть Надю было проще, когда та злилась, ревновала, бесилась. А когда вот так сидела напротив, красная, счастливая, с распущенными волосами и стаканом краденого вина в руках, становилось уже не жалко, а страшно. — И? — тихо спросила Маша. — Ничего. — Надь. — Да правда. Просто… сидели. Он устал очень. Лбом мне сюда уткнулся, — она коснулась пальцами ключицы, неосознанно, почти нежно. — Я его гладила. По шее. По волосам. Он не отпускал. Вино в стакане у Маши вдруг показалось совсем кислым. Она глядела на Надю и думала о том, как странно устроены люди: одна и та же ночь, один и тот же парень, а в одной голове она уже превратилась в почти любовную сцену, а в другой по-прежнему стояла уличная темнота и чужая тень у подъезда. Надя, видно, и сама слышала, как хорошо у неё выходит, потому что голос у неё делался всё мягче, увереннее. Она уже не просто вспоминала. Она складывала из этих кусочков то, чего ей так давно хотелось. Не откровенную ложь пока, а красивую версию правды, где всё не так криво и больно. — Он потом… целовал меня, — сказала она тихо. Это было произнесено почти шёпотом, но с такой напряжённой, жадной нежностью, будто она в эту секунду сама очень хотела, чтобы сказанное стало окончательно настоящим. Маша не сразу ответила. Только поставила стакан на стол чуть осторожнее, чем нужно. Надя не заметила. Или сделала вид, что не заметила. — Целовал? — переспросила Маша. — Ну да. — Сам? Надя вспыхнула так, что теперь краснота пошла пятнами от шеи к скулам. — Маш, ну а кто ещё? — Просто спрашиваю. — Ну да, сам, — сказала Надя уже с вызовом, будто её в чём-то заподозрили. — Не за уши же я его к себе тянула. Последняя фраза вышла слишком быстро. И слишком зло для того светлого настроя, в котором она была секунду назад. Она и сама это почувствовала, потому что тут же смягчилась, отвела глаза, нервно поправила рукав. — Он просто… был не такой, как обычно, — сказала она тише. — Понимаешь? Не орал, не гнал меня, не строил из себя. Я ему нужна была. Настоящая. Не как… — она не договорила и махнула рукой. — По-другому всё было. Маша сидела напротив, смотрела на её руки, на то, как Надя большим пальцем растирает невидимое пятно на стекле стакана, и молчала. От этого молчания комната вдруг стала теснее. За окном кто-то прошёл по двору, снег хрустнул под шагами. Из коридора донёсся едва слышный скрип. Надя прислушалась на секунду, потом снова расслабилась. И только теперь заметила, что Маша не подхватывает. — Ты чего? — спросила она. — Ничего. — Да ладно. — Я просто думаю. — О чём? Маша облизнула губы. Они от вина и кислоты стали сухими. Потом, не замечая этого, нервно прикусила нижнюю, как делала всегда, когда не знала, стоит ли говорить. Надя смотрела на неё уже настороженно. Та самая счастливая доверчивость в лице никуда не делась, но поверх неё проступило что-то более колючее. Она почувствовала перемену раньше, чем поняла её. — Маш? — уже тише сказала она. — А когда это было? — Что? — Ну… когда он тебя целовал. Надя моргнула. — Тогда. Я же говорю. После драки. — С Кировскими? — Ну да. Маша кивнула. Снова взяла стакан, но не пила, а просто вертела его в пальцах, наблюдая, как по стеклу ползут тёмные потёки вина. Ей всё ещё не хотелось быть той, кто сейчас это скажет. Но и сидеть дальше, слушая, как Надя изо всех сил строит себе домик из чужой руки, чужой боли и собственной лжи, было уже невозможно. — Надь, — сказала она наконец. — Мы с Сивым вчера шли. Надя не сразу уловила, куда это ведёт. — И что? — Ну… из ДК. Домой. — И? Теперь уже Надя прикусила губу. Улыбка у неё сползла, но до конца ещё не ушла. Она ждала продолжения с тем напряжением, с каким человек ждёт удара, уже догадавшись о нём по замаху. — Мы видели его, — сказала Маша. Воздух в комнате как будто сразу стал тяжелее. Надя медленно поставила стакан на стол. — Кого? Вопрос вышел глупый. Они обе это знали. — Валеру, — ответила Маша. — Он шёл… не один. Надя смотрела на неё не мигая. — С кем? Маша замялась на долю секунды, но всё-таки сказала: — С Алисой. Надя не вздрогнула. Не ахнула. Просто будто замерла вся сразу, даже ресницы не дрогнули. Только пальцы, лежавшие на колене, сжались так сильно, что костяшки побелели. — В смысле шёл? — спросила она очень ровным голосом. — Провожал её, наверное. Они впереди были. Мы с Сивым чуть сзади. — И что? Маша снова прикусила губу. Теперь уже до белого. — Ничего хорошего. Надя улыбнулась. Странно. Тонко. Совсем не весело. — Ты можешь не тянуть? — Мы видели, как он её поцеловал. Слова легли между ними без громкости, но с такой тяжестью, что у Нади даже плечи будто чуть подались назад, словно её толкнули в грудь. Она всё ещё сидела прямо. Всё ещё не кричала. Только цвет с лица начал сходить так быстро, что это было видно даже в жёлтом ламповом свете. — Ты врёшь, — сказала она. Маша сразу мотнула головой. — Мне зачем? — Потому что ты дура. — Надя… — Или Сивый наплёл, а ты повторяешь. — Я сама видела. — Что именно ты видела? Теперь в голосе Нади прозвучало что-то острое, почти металлическое. Ей нужно было не опровергнуть, а разорвать сказанное на мелкие неточности, чтобы туда провалился весь смысл. — Как они у подъезда остановились, — тихо сказала Маша. — Как он её к себе потянул. И поцеловал. Надя резко встала. Так быстро, что коленом задела стол. Вино в её стакане качнулось, тёмная капля перепрыгнула через край и упала на скатерть. — Нет, — сказала она. — Нет. Ты что-то не так увидела. — Я не слепая. — Было темно. — Но не настолько. — Может, это вообще не она была. — Это была она. — Ты имя у неё на лбу прочитала? Маша тоже поднялась. Не потому что хотела спорить, а потому что сидеть напротив Нади, когда та стоит над ней белая от злости, было уже невозможно. — Надь, я тебе не со зла говорю. — А как? С жалостью? — Я просто… — Что просто? — Надя почти сорвалась, но всё ещё держала голос приглушённым, потому что за стеной были взрослые, и этот шёпот от того становился только страшнее. — Что ты просто? Пришла ко мне, села, слушала, как я тебе рассказываю, а потом решила — дай-ка я ей под конец в лицо это кину? — Я не кинула. — А что сделала? Маша беспомощно развела руками. — А что мне было, молчать? — Да! Ответ прозвучал мгновенно. Слишком искренне. Обе замолчали. Надя тяжело дышала. Грудь под кофтой часто поднималась и опускалась. Волосы прилипли к щеке. Она стояла посреди комнаты босыми ногами на холодном полу, и весь её недавний счастливый жар сейчас как будто вышел наружу и сгорел, оставив после себя злую, пустую дрожь. Маша первой отвела глаза. — Сивый ещё сказал… — начала она и осеклась. — Что? — Да ерунду. Не надо. — Что он сказал? Голос у Нади стал совсем тихим. Маша замялась. Но было уже поздно щадить. Всё и так стояло между ними голое. — Сказал: вот Турбо… и Надя за ним бегает, и с Ингой был, теперь и эту захомутал. Она договорила и тут же пожалела. Потому что на этот раз Надя не закричала, не дёрнулась. Только опустила глаза, и Маша увидела, как у неё дёрнулся рот, будто её сейчас стошнит. Эта фраза была хуже самого поцелуя. Гораздо хуже. Потому что в ней не только Валера и Алиса. В ней уже было всё остальное: район, пацанский смех, чужие взгляды, её имя, поставленное рядом с ним как что-то жалкое, липкое, смешное. Не личная боль. Общая шутка. Надя медленно села обратно на диван. Не аккуратно, а словно ноги вдруг перестали её держать. Потянулась к стакану, но не выпила, а просто обхватила его руками, как греются о кружку. Глаза у неё были сухие. Это пугало сильнее слёз. — Он мне звонил, — сказала она через несколько секунд. Очень тихо. — Мне. Маша ничего не ответила. — Сам. Позвонил. Чтобы я пришла. Не она ему раны обрабатывала. Я. Не она с ним сидела. Я. Каждое “я” звучало всё жёстче, как будто Надя сама себя этими словами прибивала к полу, чтобы не поплыть окончательно. В них была правда, но такая беспомощная, такая жалкая сейчас, что Маше хотелось отвернуться. — Надь… — начала она. — Нет, подожди. — Надя вскинула ладонь, и Маша замолчала. — Он меня звал. Поняла? Меня. Значит, ему не всё равно. Она говорила уже не Маше. Себе. В этом и было самое страшное. Человек на глазах хватался за остатки того, что можно было ещё назвать своим, даже если эти остатки резали руки. — Может, ты чего-то не видела потом, — сказала она быстро. — Может, они просто… не знаю… Может, он пьяный был. Или назло кому. Или… Она сбилась. Потому что сама слышала, как это звучит. Жалко. Судорожно. Ненадёжно. Маша снова прикусила губу. До боли. До солёного вкуса. — Я не видела, что было потом, — честно сказала она. — Может, и правда… не знаю. Но то, что видела, то и говорю. Надя смотрела в одну точку перед собой. На пятно вина на скатерти. На конфетную обёртку. На собственные пальцы, вцепившиеся в стакан так, что ногти побелели. Потом вдруг коротко засмеялась. Один раз. Совсем без радости. — Ну конечно, — сказала она. — Ну а как ещё. Смех повторился, уже чуть длиннее, и Маша впервые в жизни испугалась, что Надя сейчас действительно сорвётся. Но та не сорвалась. Просто поставила стакан на стол, встала и отвернулась к окну. За стеклом была ночь. Двор, в котором ничего не видно толком, только фонарь у подъезда и чёрные кусты вдоль дорожки. Надя стояла к Маше спиной, обхватив себя за локти. Тонкая, жёсткая, с натянутой шеей. Из этой позы исчезло всё детское, всё довольное, всё тёплое, что было в ней десять минут назад. Она будто резко выросла, но не от счастья, а от удара. — Ты иди, наверное, — сказала она наконец. Маша подняла голову. — Надь… — Иди. — Я не хотела… — Я знаю, — перебила Надя. — Всё. Иди просто. Маша постояла ещё секунду, не зная, подойти или нет, тронуть за плечо или не сметь, сказать что-то умное или не унижать этим обеих. Ничего умного не было. Она тихо натянула сапоги, взяла пальто со спинки стула, ещё раз оглянулась. Надя не обернулась. Так и стояла у окна, смотрела во двор, где, кроме фонаря и тьмы, ничего не было. Когда за Машей закрылась дверь, тишина в комнате сразу стала другой. Не вечерней, не уютной, а той, в которой слышно, как гудит лампа и остывает батарея. Надя медленно вернулась к столу и села. Бутылка стояла между стаканами тяжёлая, почти полная ещё. На стекле блестели отпечатки пальцев. На краю одного стакана остался смазанный след её губной помады. Вино в скатерти расползлось неровным тёмным цветком. Она налила себе ещё. Рука дрожала совсем чуть-чуть. Настолько, что со стороны никто, может, и не заметил бы. Потом выпила сразу половину и зажмурилась, потому что вино обожгло горло так, будто в нём не виноград был, а злость. В голове уже крутилась картинка, которую она не видела сама, но теперь видела отчётливее, чем если бы стояла там, в том дворе, рядом. Мокрый снег под фонарём. Валера. Алиса у подъезда. Его рука на её локте. Его лицо, наклоняющееся к её лицу. И поверх этого, как гвоздь, забитый криво и навсегда: Вот Турбо, и Надя за ним бегает, и с Ингой был, теперь и эту захомутал. Надя закрыла глаза, но это ничего не дало. Тогда она открыла их снова и уставилась в стену напротив, где висел ковёр с выцветшими узорами. Лицо у неё оставалось сухим. Слёзы не шли. Вместо них поднималось что-то другое. Гораздо хуже. Густое, медленное, тёмное. Не одна только боль. Не одна только ревность. Унижение, которое уже нельзя спрятать, потому что оно вышло из комнаты, ушло в чужие рты, в чужой смех, в чужие реплики. Он мне звонил. Мысль всплыла сама. Мне. Она вцепилась в неё так, как человек хватается за тонкую ветку над чёрной водой, прекрасно понимая, что ветка может сломаться, но больше у него всё равно ничего нет. Он звал её. Он сидел перед ней весь разбитый. Он дал ей себя трогать. Дал гладить по шее. Дал остаться рядом. Это было. Этого у неё никто не отнимет. Даже если потом он пошёл и полез к другой. Даже если пацаны ржали. Даже если весь район теперь будет шептать что хочет. Вот только от этой мысли легче не стало. Надя медленно поставила пустой стакан на стол и, не замечая, как сжимает пальцы, так что костяшки снова белеют, поняла одну совсем простую, гадкую вещь: больше всего её убивает даже не то, что Валера поцеловал Алису. И не то, что это видели. Больше всего её убивало то, что несколько минут назад она сидела здесь, красная, счастливая, рассказывала про его губы, про его руки, про то, как он её якобы целовал, и сама верила в это так сладко, так по-детски, что теперь хотелось содрать с себя кожу. За окном прошёл кто-то поздний, снег хрустнул под шагами, потом снова стало тихо. Надя опустила голову, уткнулась лбом в холодный край стола и впервые за весь вечер всё-таки закрыла глаза надолго. Не чтобы уснуть. Просто чтобы хотя бы на секунду не видеть ни бутылку, ни пятно вина, ни эту комнату, в которой она ещё совсем недавно была почти счастлива.