Не по понятиям

Снег в тот вечер не шёл красиво, большими хлопьями, как в кино, а сыпал мелкой сухой крупой, которая цеплялась за воротники, за ресницы, за шапки и тут же таяла от дыхания. Двор у Сивого был тёмный, затоптанный, с редкими жёлтыми окнами, мокрыми лавками и глубокими следами у подъезда, где за день снег успели перемешать с грязью, песком и чьими-то подошвами до серой каши. Изнутри дома уже тянуло теплом, варёной картошкой, пылью и табаком, и на этом фоне сумка с кассетами в руках Сивого казалась почти контрабандой, хотя по виду была обычная, потёртая, с тряпичным ремнём и торчащим углом коробки под молнией. Квартиру он открыл своим ключом быстро, плечом толкнул дверь, впуская сперва холод, потом себя, потом Турбо, и только в прихожей, когда замок щёлкнул обратно, выдохнул уже с той довольной важностью, которую у него начинало раздувать всякий раз, когда в руках оказывалось что-то редкое, особенно если это редкое можно было первым показать своим. — Ну всё, — сказал он, стаскивая шапку и тряся ею над ковриком. — Сейчас увидишь столичную жизнь. Турбо хмыкнул и, не разуваясь ещё, огляделся. У Сивого дома было так, как бывает у людей, где живут давно и плотно: вещи стояли не для красоты, а потому что им так положено. В прихожей тесно, на вешалке пальто, старый шарф отца, женский платок, в углу сапоги, сбоку обувная ложка, в зеркале тусклый жёлтый свет из комнаты. От батареи тянуло жаром, в воздухе уже висела лёгкая примесь жареного лука, сладковатого вина и телевизионной пыли. — Родители где? — спросил Турбо, наконец скидывая ботинки. — У тётки, — ответил Сивый. — До ночи не будет. Машка тоже попозже подойдёт. Сказал он это вскользь, между делом, будто самое обычное продолжение разговора, и Турбо ничего не заметил пока. Только кивнул, прошёл в комнату и сразу посмотрел на видак. Тот стоял на тумбочке под телевизором, тяжёлый, чёрный, с блестящей полосой на передней панели, и в этой обычной советской комнате с ковром на стене, продавленным диваном и полированной стенкой выглядел почти по-иностранному. Рядом Сивый уже выкладывал кассеты из сумки на стол, одну за другой, с тем удовольствием, с каким фокусник раскладывает перед публикой свои главные карты. — Ты смотри, — сказал он, проводя пальцем по коробкам. — Все оттуда. Не местная туфта. Американское кино. — Ага, — лениво отозвался Турбо, подошёл ближе и взял одну в руки. — Чего за фильм? — Название всё равно тебе ничего не скажет. Но там любовь, как у них любят. Чтобы музыка, дождь, губы дрожат, а потом все страдают красиво. — Сдохнуть можно. — Ты не бухти, девкам зайдёт. Турбо бросил кассету обратно на стол и сел на край дивана. В комнате уже было натоплено, но после улицы это только сначала нравилось. Потом становилось душно. Он расстегнул куртку, сунул руки в карманы штанов и посмотрел, как Сивый суетится по комнате. Тот выдернул из розетки торшер, переткнул шнур видака, нагнулся к телевизору, щёлкнул кнопкой, отчего экран моргнул мутной синевой. Потом ушёл на кухню и вернулся уже с бутылкой вина, двумя пачками галетного печенья, нарезанным батоном на тарелке, докторской колбасой, ломтями сыра, блюдцем с солёными огурцами и банкой шпрот, которую, видно, открывал уже заранее, потому что запах масла и рыбы пошёл сразу. — Ты, я смотрю, не просто кино включить собрался, — сказал Турбо. — А как ты хотел? — Сивый поставил бутылку на стол и оглядел всё с удовлетворением. — У меня культурный вечер. Вино, закуска, американская любовь. — И шпроты, — буркнул Турбо. — Шпроты — это роскошь. Между прочим. — Между прочим, ты на свидание собираешься или кино показывать? Сивый усмехнулся и пошёл за штопором. На кухне звякнуло что-то стеклянное, потом скрипнула пробка. Когда он вернулся, у него в руках были стаканы. Четыре. Турбо заметил это не сразу. Сначала просто посмотрел, как тот расставляет их по столу, один за другим, уверенно, без лишней суеты, как будто всё давно в голове разложено. Один себе. Один Машке. Один… И второй лишний, слишком лишний для вечера, где, как Турбо до этого момента считал, ему предложили просто посидеть рядом, чтобы не было неловко и пусто, пока Сивый будет строить из себя хозяина. Он выпрямился медленно. — Подожди. Сивый не отреагировал сразу, поправил тарелку с колбасой, подвинул сыр, только потом повернул голову. — Чего? — Если тебе нужна романтика с Машкой, какого чёрта я тут? Сивый секунду смотрел на него молча, и в этом молчании уже было слишком много понимающего веселья, чтобы Турбо не сообразил. Тот самый взгляд, который появляется у людей, когда они до последнего тянули с правдой, потому что знали: самое интересное начнётся не до неё, а после. — Сам как думаешь? — сказал он. Турбо понял сразу. По-настоящему сразу, без лишнего разбега. Надя. Конечно. Кто же ещё. От этого понимания его будто бросило вперёд всем телом. Он вспыхнул, резко, зло, так, что даже уши, наверное, пошли пятнами. Глаза потемнели. Он повернулся к Сивому всем корпусом и посмотрел на него так, будто ещё одно слово — и стаканы сейчас полетят в стену. — Ты охренел? — А чего я охренел? — спокойно спросил Сивый, хотя в голосе у него уже слышался смех. — Что тебя так удивляет? Турбо щёлкнул языком, зло, коротко, и отвёл взгляд в сторону, будто одна лишняя секунда на сивой роже сейчас действительно могла плохо кончиться. — В середине фильма, — произнёс он, помолчал и добавил уже с той почти мрачной усмешкой, которая у него всегда выглядела опасней смеха: — Включи порно, чтобы Надька убежала. Сивый расхохотался. Не громко, но от души, чуть согнувшись над столом. Потом посмотрел на Валеру тем самым взглядом, где читалось сразу и “ты идиот”, и “ты сейчас серьёзно?”, и живой интерес к тому, как далеко тот готов зайти в собственной браваде. — Посмотрю я на тебя, когда будешь с ней лизаться. — Не буду. — Тебе что, впервые? Звонок в дверь резанул квартиру резко, по-бытовому, и весь их разговор тут же осел, будто кто-то ладонью прижал сверху. Сивый хихикнул ещё раз, уже себе под нос, покосился на Валеру с той гадкой, довольной рожей, которая у него появлялась, когда он успевал человека взбесить ровно настолько, насколько хотел, и пошёл в прихожую. Турбо остался в комнате один. Он встал не сразу. Сначала просто сидел, глядя в стол, где в жёлтом свете лампы уже стояли бутылка, нарезанный батон, колбаса, сыр, шпроты в масле, солёные огурцы, четыре стакана, и вся эта дешевая, старательная романтика бесила его именно тем, что была слишком понятной. Сивый, значит, решил устроить вечер. Машка, конечно, тоже не просто так тут. И Надя. Всё это было сшито белыми нитками, по-девчоночьи тупо и по-пацански раздражающе, будто они там вдвоём заранее решили, что если посадить людей в одну комнату, включить американское кино и налить дешёвого вина, то всё само сложится как надо. Он медленно поднялся и подошёл к окну. За стеклом двор лежал тёмный, с редкими лужами жёлтого света под фонарями, с чёрными кустами у забора, с утоптанным снегом, который уже давно перестал быть белым и превратился в обычную городскую кашу. На стекле от комнаты выступила лёгкая испарина, и от этого улица казалась ещё дальше, чем была. Валера сунул руки в карманы и уставился вниз, не столько смотря, сколько просто давая злости улечься, чтобы не сорваться на первом же слове. Его бесило не то даже, что Надя придёт. К её приходу он давно привык так же, как привыкают к вещи, которая сама лезет под руку, стоит только оглянуться. Его бесило это липкое, заранее придуманное за него “может, у вас что-то выйдет”, это бабье упорство, когда две девки считают, что если долго тянуть нитки в одну сторону, то человек в конце концов станет таким, каким им хочется. Будто мало было уже сказано. Будто он не объяснил ей прямо, в лоб, без красивостей: ничего между нами не будет, Надя. И объяснил ведь не один раз. Без нежности, без ложных обещаний, без всей этой тухлой дряни, в которой люди потом тонут сами и ещё других тащат за собой. Он скривил рот, вспомнив, как это обычно и бывало с ней. Надя никогда не умела прийти просто так. Всегда с этим своим тяжёлым, молчащим чувством на лице, которое она прятала плохо, хоть и старалась. С надеждой, которую он видел сразу и от которой только сильнее хотелось сделаться грубее, чтобы уж точно дошло. Не дошло. Конечно не дошло. Даже после того, как он брал её где придётся, без разговоров, без нежности, просто потому, что она сама лезла, сама оставалась, сама подставлялась под то, что ей потом же и было больнее всего носить в себе. Даже тот раз в туалете в ДК, быстрый, злой, грязный, когда у неё потом глаза блестели так, будто ей дали больше, чем на самом деле дали, ничего не изменил. Для неё, может, изменил. Для него — нет. Он дёрнул щекой и плотнее сжал челюсть. В этом и была вся проблема. Она предлагала — он брал. Не из любви. Не из особого голода по ней. Просто потому, что можно. Что само идёт в руки, редко выбрасывают сразу. Сначала используют. А потом, если мешает, выплёвывают. Её чувства, её эту больную преданность, её девчачью веру в то, что за грубостью обязательно прячется что-то настоящее, он именно так и воспринимал: лишняя шелуха, которая лезет в рот вместе с куском, когда голоден, и которую потом хочется сплюнуть подальше. И, может, злился он сильнее всего именно потому, что этого ему уже хватило. Инги ему было по горло. Не самой Инги даже. А всего, что после неё осталось внутри: обиды, унижения, злости, того тупого, живого места под рёбрами, которое до сих пор отзывалось на её имя быстрее, чем следовало бы. После такого любые чужие чувства начинали раздражать почти физически. Как зуд под повязкой, которую сам когда-то намотал и теперь не можешь ни сорвать, ни терпеть спокойно. Надя со своей любовью лезла как раз туда. Не потому, что была похожа на Ингу. Как раз наоборот. Потому что вообще была про другое. Про прилипчивость, доступность, постоянное “я рядом”, “я к тебе”, “я для тебя”, от которого хотелось только стряхнуть с плеча и пойти дальше. Из прихожей донёсся Сивый, уже открывший дверь: — О-о, проходите, барышни, у нас тут всё культурно. За этим сразу — Машкин смешок, более низкий и уверенный, чем у Нади, и следом Надин голос, тихий, уже чуть напряжённый от самого факта, что она переступила порог. Валера прикрыл глаза на секунду и с силой выдохнул через нос. В комнате пахло шпротами, вином, батарейным жаром и табаком. Из коридора потянуло холодом, духами и мокрой шерстью с пальто. Всё это смешалось в один липкий вечер, который ещё не успел начаться, а уже раздражал его до ломоты в висках. Он не оборачивался. Пусть входят. Пусть снимают свои пальто, смеются, поправляют волосы, переглядываются с этим своим тайным бабьим смыслом. Пусть думают, что придумали что-то хитрое. Он и так знал, чем это для них кончится: Машка с Сивым будут строить весёлую пару, Надя будет сидеть рядом слишком близко, молчать больше обычного, а глазами всё равно ждать его. А он будет делать ровно то, что хочет сам. Не больше и не меньше. Сзади послышались шаги, шорох рукавов, тихий стук каблука о порог, Сивый что-то снова сказал, уже вполголоса, и Машка ответила ему так, будто всё и правда идёт по её плану. Валера, глядя в тёмное окно, только зло щёлкнул языком. Ну конечно. Какие ещё у них могут быть планы. Девушки вошли в комнату вместе с холодом из прихожей, с запахом мокрой шерсти, духов и улицы. Машка, как всегда, первая вошла в свет, уже с готовой улыбкой, уже как будто в своей роли. Надя держалась на полшага позади, сняв шапку, поправляя волосы, и всё равно первое, что сделала, это посмотрела на Валеру. Не мельком. Прямо. С тем самым слишком внимательным, чуть настороженным взглядом, который у неё появлялся всякий раз, когда внутри уже всё заранее шло не туда, куда надо. Она сделала лицо удивлённое, почти невинное, и спросила: — Ты тоже здесь? Валеру это одновременно рассмешило и взбесило. Настолько очевидное притворство, что даже обидно. Он щёлкнул языком, медленно облизнул губы и сказал: — Нет. Сивый вас двоих будет трахать. Машка тут же фыркнула, Сивый заржал, Надя вспыхнула лицом так быстро, что даже в полутьме было видно, как жар пошёл ей в щёки. Но не ушла. Конечно. Только крепче сжала пальцами ремешок сумки, будто это могло хоть как-то её удержать в приличии. Сивый выключил верхний свет, комната сразу провалилась в мягкий желтоватый полумрак от экрана и настольной лампы в углу. Машка без всяких церемоний уселась в большое кресло к нему на колени, привычно, по-хозяйски, как будто это место и было для них двоих придумано. Надя села рядом с Валерой на диван, быстро, почти торопливо, и сразу схватила со стола стакан с вином, будто ей срочно понадобилось занять руки. Валера видел это боковым зрением и от этого только сильнее кривился про себя. Всё в ней сегодня было слишком читаемо: и как села, и как не смотрит, и как всё равно чувствует его каждой жилкой. Фильм пошёл. Американская музыка, лица, которые слишком красиво страдали, долгие взгляды, дождь по стеклу, чей-то рот в полутьме, всё это глянцевое заграничное томление, которое девки почему-то любили именно за то, что в жизни его почти не бывает. Сивый, конечно, комментировал первые пять минут, потом заткнулся, Машка пару раз что-то шепнула ему в ухо, он хмыкал, Валера пил вино короткими глотками, чувствуя кислый привкус на языке, и всё время слишком ясно ощущал Надю рядом: её плечо под тонкой кофтой, запах волос, тепло ноги через ткань. Она старалась сидеть спокойно. Очень старалась. Но у неё всё равно выдавали себя мелочи. Как она слишком быстро отпила вина. Как потом долго держала стакан в обеих ладонях. Как один раз заправила волосы за ухо, хотя они ей вовсе не мешали. Как смотрела в экран так внимательно, что сразу становилось ясно: смотрит не в него. Где-то на середине фильма Сивый с Машкой начали целоваться. Сначала тихо, в шутку, как будто под настроение кино, потом уже по-настоящему, с этим влажным, слишком слышным звуком чужого рта в темноте, который почему-то всегда раздражает сильнее, чем должен. Валера скривился, отвёл глаза от экрана и сказал: — Может, выйдете? Сивый оторвался от Машки ровно настолько, чтобы ухмыльнуться. — А что, мешаем искусству? — Вы мешаете всему. Машка засмеялась, встала с его колен и, уже двигаясь к двери, показала Валере язык, как девчонка лет в двенадцать, а не взрослая почти баба. Сивый шлёпнул её по заднице смачно, по-хозяйски, и сказал, обернувшись через плечо: — Не скучайте тут. Он ещё и подмигнул. Валера закатил глаза и бросил в него подушку почти не целясь. Попал только в уже захлопнувшуюся дверь. В комнате сразу стало тише. Слишком тише. Только фильм ещё дышал из телевизора своей иностранной тоской, да за стеной коротко хихикнула Машка. Валера повернул голову к Наде. Та сидела, вжавшись в диван чуть глубже, чем минуту назад, со стаканом в руке и лицом, которое она явно пыталась удержать спокойным. Не получалось. Глаза у неё уже были тёмные, огромные, и в этом взгляде сидело всё сразу: смущение, ожидание, страх, надежда, старая готовность отдать больше, чем у неё просят. И это его, как всегда, завело. Не нежно. Не хорошо. Именно так, как заводит чужая слабость, которая сама идёт к тебе и ещё делает вид, что не знает, чего хочет. Он резко подался к ней, перевалился телом так, что диван под ними глухо скрипнул, и почти вжал её в спинку. Надя только коротко втянула воздух, стакан качнулся у неё в пальцах, вино плеснуло на край. Валера одной рукой забрал его у неё и поставил на стол, не глядя. Другая уже лежала на её колене, тяжёлая, горячая, слишком уверенная. — Ты ведь этого хочешь? — сказал он тихо, почти ей в рот, не давая отодвинуть лицо. — Не этой заграничной ерунды. Не музыки, не вздохов. Этого. Его ладонь медленно поползла выше по её ноге, сдвигая ткань, и Надя задрожала сразу вся, как будто ждала этого с той секунды, как вошла в комнату. Он видел это и оттого говорил ещё тише, ещё грязнее: — Не чтобы я с тобой в кино играл. А чтобы взял тебя прямо здесь. Лицом в диван. Чтоб потом не перепутала, за чем пришла. Надя смотрела на него снизу вверх, и в её лице уже не осталось никакого притворства. Только этот страшный, живой допуск, который его всегда бесил и нравился одновременно. Он провёл большим пальцем по её нижней губе, надавил чуть сильнее, заставляя приоткрыть рот, и усмехнулся. — Ну? — спросил он. — Или скажешь, что нет? Она, конечно, не сказала. Он и не ждал ответа всерьёз. В этом-то и была вся мерзость. Вопрос звучал как выбор, а на деле был только ещё одним способом услышать её дыхание, увидеть, как у неё дрожат губы, как она смотрит на него снизу, уже зная, что не оттолкнёт. Валера держал её взглядом и рукой сразу, не давая ни собраться, ни красиво уйти в обиду. Надя молчала. Только дышала всё чаще, коротко, сбито, и этого ему хватало. — Вот и всё, — сказал он почти ласково, и от этой почти-ласковости по коже шло хуже, чем от грубости. — А то сидишь тут, строишь из себя непонятно что. Его пальцы двинулись выше, медленно, не потому что он хотел растянуть момент для неё. Для себя. Ему нравилось, как быстро она ломается об его голос, об близость, об ту самую правду, которую он ей сказал прямо. Никакой любви. Никакой “может быть”. Только то, что он захочет взять сейчас, и то, что она всё равно поддастся. Надя сглотнула, попыталась что-то сказать, но вышел только тихий, злой выдох. — Ненавижу тебя, — прошептала она. Он усмехнулся, не отстраняясь. — Врёшь. — Нет. — Тогда что ты тут делаешь? Он не дал ей времени придумать ответ, снова поцеловал, резко, с нажимом, уже не оставляя ей пространства ни для слов, ни для гордости. Надя вцепилась в его плечо так сильно, что ногти, наверное, потом останутся белыми следами на ткани. Это тоже его только злило и веселило одновременно. Всё в ней было слишком открыто. Слишком видно. Она приходила к нему с этой своей надеждой, с ревностью, с обидой, а в итоге всё равно таяла первой же минутой, как только он наваливался ближе. Фильм в телевизоре всё ещё шёл. Там кто-то страдал красиво, под музыку, в полутьме и чужом языке, а здесь диван скрипел под их весом, пахло вином, шпротами, табаком и разогретой батареями комнатой. За дверью у Сивого с Машкой что-то глухо стукнуло, потом затихло. Этот чужой, почти домашний шум только сильнее делал происходящее пошлым и настоящим. Валера оторвался от её рта, провёл губами по щеке, вниз, к шее, и почувствовал, как она сразу выгнулась ему навстречу. Неосознанно. Как тело, уставшее притворяться. Он прижал её ещё крепче, коленом вклиниваясь между её ног, и Надя коротко, почти беззвучно застонала прямо ему в висок, а потом будто испугалась собственного голоса и зажмурилась. — Тише, — пробормотал он. — Или пусть слышат? Она дёрнулась от этих слов, открыла глаза, и в них было столько стыда и желания разом, что ему снова стало смешно. — Ты гад, — выдохнула она. — А ты всё равно здесь. Он повторял это спокойно, раз за разом, не потому что хотел добить словами, а потому что любил именно это место её слабости. Её знание о себе. Её безвыходность. Не полную, нет. Она могла бы уйти. Но уже не сейчас. Не когда сидит под ним, не когда сама тянется к нему губами, не когда вино ещё горячим пятном стоит в животе, а тело уже живёт отдельно от всех обид. Его ладонь сжалась выше, и Надя впилась зубами в нижнюю губу, чтобы не дать себе никакого лишнего звука. Валера заметил это, конечно. — Не надо строить из себя тихую, — сказал он. — Мне это всё равно не купится. Она отвернула лицо, но он тут же поймал её за подбородок и вернул обратно. — На меня смотри. — Не хочу. — Врёшь. — Отпусти. — Нет. И опять это было сказано без злости. Буднично почти. Так говорят, когда уверены в праве удержать. Надя дышала уже совсем неровно. Щёки у неё горели, волосы прилипли к виску, кофта сбилась на плече. Валера провёл большим пальцем по её скуле, потом ниже, к шее, как будто успокаивал, и от этого в ней только сильнее всё путалось. — Ты ж не кино пришла смотреть, — сказал он. — И не с Машкой сидеть. Меня пришла ловить глазами. Она вспыхнула ещё сильнее. — Замолчи. — А что, неправда? Он не ждал ответа. И снова не дал ей времени. Сдвинулся так, что она оказалась почти совсем вжата в диван, и теперь между ними уже не было ни воздуха, ни приличной дистанции, ни той последней возможности сделать вид, что всё ещё происходит случайно. Надя обеими руками вцепилась ему в спину, и в этом движении была уже не попытка остановить, а наоборот, та самая жадная, унизительная слабость, которую он любил в ней больше всего. Из коридора тянуло приглушённым смехом, из телевизора — музыкой, а здесь всё сжалось до диванного угла, до его тяжёлого дыхания у неё над ухом, до её коленей, которые он уже давно держал так, как удобно ему, до влажного привкуса вина на её губах. Она попыталась ещё раз вывернуться хоть чуть-чуть, чисто из упрямства, и он тут же прижал её сильнее. — Всё, — сказал он. — Поздно дёргаться. Ей, наверное, хотелось его ударить. И одновременно совсем другого. Это он тоже чувствовал по тому, как она дрожала не от страха, а именно от этой страшной смеси унижения и тяги, в которую сама же и входила каждый раз. — Скажи, чтоб я остановился, — прошептал он прямо ей в рот. Надя зажмурилась. — Ты не остановишься. — Может, и нет. — Тогда зачем спрашиваешь? Он усмехнулся. — Хочу послушать. Она открыла глаза и посмотрела на него так, будто наконец увидела до конца. Не влюблённость. Не спасение. Не взрослого мужчину из своих мечт. Просто Валеру. Живого, красивого по-своему, жёсткого, самодовольного, пустого там, где ей больше всего хотелось достучаться. И даже это её не остудило. Вот что было самым позорным. Надя сама потянулась к нему, коротко, зло, почти укусом. Он сразу ответил, уже без слов, и теперь в этом было совсем мало игры. Только его удовольствие от собственной власти и её безнадёжная, запоздалая попытка хотя бы в поцелуе не быть полностью взятой. Но и там он всё равно вёл. Всегда. Когда шаги за дверью всё-таки приблизились и смех Сивого стал слышнее, Валера оторвался первым. Не потому что пожалел её. Просто момент кончился. Он выпрямился, провёл ладонью по лицу, как будто стирал с себя лишнее, и посмотрел на неё сверху вниз с той ленивой усмешкой, которая у него оставалась всякий раз после. Надя лежала, ещё не успев сесть, с растрёпанными волосами, красным лицом и взглядом, в котором уже снова проступала боль, догоняющая всё позже тела. Валера видел это и уже заранее скучал от того, что сейчас начнётся или не начнётся. Вопросы. Обиды. Тишина. Всё одно и то же. Он взял со стола её стакан, сунул ей в руку и сказал: — Приведи лицо в порядок. Именно в эту секунду дверная ручка зашевелилась. Дверь открылась резко, почти с пинком, и вместе с Сивым в комнату влетела та самая довольная, паскудная энергия человека, который уже придумал себе шутку и собирается дожать её до конца. Машка шла за ним, ещё смеясь, поправляя волосы и не глядя толком ни на Валеру, ни на Надю. Всё было в том коротком, шатком равновесии, когда ещё можно сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Надя уже успела сесть, натянуть на лицо что-то похожее на обычное выражение и поднести стакан к губам. Валера откинулся на спинку дивана, закинув руку на валик, и смотрел на них с ленивой, почти доброй сытостью человека, которому вечер снова не испортили. Именно в этот момент Сивый, не говоря ни слова, щёлкнул кнопкой на видаке. Экран мигнул, по нему прошла белёсая рябь, потом резко, без всяких вступлений, выползла совсем другая картинка. Не американская любовь под музыку, не чьи-то страдания в красивом свете, а что-то настолько в лоб и настолько не туда, что воздух в комнате будто сам на секунду споткнулся. Машка заорала первой. Не тонко, не жеманно, а по-настоящему, от неожиданности, так резко, что сама же испугалась своего голоса. Взвизгнула, подскочила, зажала лицо руками и засмеялась сразу поверх крика, как это бывает у людей, которых ударило и смешно, и стыдно, и мерзко одновременно. — Сивый! Ты больной, что ли?! Ты вообще охренел?! Сивый согнулся пополам от хохота, чуть не налетев бедром на стол. — А чего? Американское же! Просили кино! Машка, не открывая лица, замотала головой и заорала ещё громче: — Выключи! Выключи сейчас же, идиот! Валера, глядя на это, сначала только выдохнул носом, а потом заржал. По-настоящему. Не своей обычной кривой усмешкой, не коротким злым фырканьем, а широко, с удовольствием, откидывая голову назад. В этом визге, в Машкиных ладонях на лице, в сивовской роже, перекошенной счастьем идиота, который всё-таки сделал гадость красиво, было что-то до дурного смешное. Настолько, что всё предыдущее напряжение, вся липкая тягучесть комнаты вдруг лопнули, как пузырь, и стало легко, почти весело. Надя не закричала. Она только коротко, сухо хмыкнула, будто ждала от этого вечера уже чего угодно, и в следующую секунду встала так быстро, что стакан в её руке едва не перевернулся. Лицо у неё было не такое, как у Машки. Не смешное. Не девчоночье в испуге. Скорее злое, глухое и окончательно уставшее от того, что вокруг неё всё время кто-то устраивает какой-то чужой балаган. Она даже не посмотрела ни на экран, ни на Валеру. Просто развернулась и вылетела из комнаты почти бегом, так, будто здесь стало нечем дышать. — Надь! — крикнула Машка, всё ещё смеясь и ахая одновременно. — Да подожди ты! Но Надя уже исчезла в коридоре. Сивый дотянулся до видака, всё ещё ржа, нажал кнопку, и экран снова пошёл рябью, будто ничего не было. Машка наконец убрала руки от лица, вся красная, с мокрыми от смеха глазами и той смесью возмущения и довольства, которую люди обычно носят после хорошей общей дури. — Ты скотина, — сказала она Сивому, всё ещё тяжело дыша. — Вот честно. Скотина. — Зато весело, — выговорил он сквозь смех. — Ты ненормальный. — А ты что, не знала? Валера всё ещё ухмылялся. Причём широко, почти счастливо, так, что у него лицо сделалось совсем молодым и хищным сразу. Он посмотрел на Сивого и, не переставая улыбаться, протянул ему руку. — Вот за это уважаю. Сивый, тут же уловив момент, с важностью пожал её в ответ. — Учись, — сказал он. — Настоящая культурная программа. — Это было сильно. — А я говорил. Валера сидел на диване, улыбаясь как Чеширский кот, и в этой улыбке было всё: и облегчение, что Надю сдуло из комнаты, и довольство от самой шутки, и тот особый тёплый подъем, который бывает после чужого смущения, если тебя оно совсем не трогает. Машка ещё стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к груди и пытаясь отдышаться после собственного визга, а Сивый уже снова полез к видаку, будто ему мало было того хаоса, который он только что устроил. Валера смотрел на его довольную рожу и всё не мог перестать ухмыляться. В нём до сих пор гулял этот мерзкий, лёгкий подъём, когда всё вдруг складывается как надо: комната снова его, Надя исчезла, Машка орёт, Сивый ржёт, и можно сидеть, широко раздвинув ноги, с рукой на спинке дивана, как будто вечер и правда удался. — Ты, конечно, скот, — сказала Машка Сивому уже тише, но с настоящим чувством. — Она ж сейчас домой уйдёт. — Ну и что? — Сивый обернулся через плечо. — Не маленькая. — Ты её видел вообще? — Видел. Ножками вышла. Машка зло выдохнула, посмотрела на дверь, потом на Валеру. И вот тут в её взгляде что-то переменилось. Смех ещё держался в уголках губ, но сверху уже легло другое. Понимание. Очень женское, очень неприятное понимание: из четверых человек в комнате только одному сейчас вообще всё равно, что Надя вылетела оттуда как ошпаренная. — А ты чего лыбишься? — спросила она. Валера лениво повёл бровью. — А мне плакать? — Нет. Хотя бы не радоваться так явно. Он усмехнулся ещё шире. — Маш, ты чего? Она сама сюда пришла. Я ей повестку не выписывал. Сивый коротко глянул на него, потом на Машку. Воздух в комнате снова начал менять вкус. Уже не после шутки. После правды. Машка это тоже почувствовала, потому что шагнула ближе и сказала уже без смеха: — Ты иногда прям очень противный, знаешь? — Иногда? — вставил Сивый. — Ты помолчи. — Я вообще-то хозяин вечера. — Ага, клоун тоже. Валера поднялся с дивана медленно, потянулся всем телом так, будто ему после всей этой сцены только скучно стало. Но внутри уже мелькнуло лёгкое раздражение. Он не любил, когда на него начинали смотреть с этим бабьим укором, будто он им всем ещё и должен за то, что они сами лезут в ту кашу, где потом захлёбываются. — Вы тут разбирайтесь между собой, — сказал он. — А я покурю. — Конечно, — отозвалась Машка. — Как раз вовремя. — А что, мне теперь по ней за дверь бежать? Машка посмотрела прямо. — Нет. Это как раз не про тебя. Это попало неприятно. Не глубоко, но точно. Валера скривил рот, будто хотел что-то ответить погрубее, но в итоге только качнул головой и пошёл в прихожую. Из комнаты за спиной донеслось, как Сивый тихо сказал Машке: “Ну хватит, чего ты завелась”, а она шепнула ему злое: “Потому что вы оба идиоты”. Всё это осталось за спиной вместе с теплом комнаты, шпротами, вином и чужим смехом. В коридоре было темнее и прохладнее, чем в комнате. У вешалки висели девчачьи пальто, Машкин платок сполз на пол, у двери валялся чей-то шарф, из кухни тянуло сквозняком от приоткрытой форточки. За спиной ещё доносились голоса, смех Сивого, Машкин возмущённый визг, потом всё это приглушилось, будто дверь сама прижала шум ладонью. Валера уже почти дотянулся до ручки входной двери, когда понял, что не отпустит всё так просто. Не потому что жалко. И уж точно не потому, что совесть проснулась. Просто не любил, когда человек вылетает из комнаты на его глазах и оставляет за собой эту сухую, неудобную паузу, будто он тут не доиграл что-то своё. Он вышел в подъезд. Надя стояла этажом ниже, у окна между пролётами. Спиной к нему. Плечи прямые, шея натянута, руки прижаты к бокам так, словно если их отпустить, они начнут дрожать. Плакать она не плакала. И от этого выглядела даже хуже, чем если бы ревела в ладони, как девчонка. В подъезде пахло сырым бетоном, пылью, кошками, мокрой шерстью. За окном сыпал мелкий снег, и жёлтый свет фонаря резал её силуэт надвое. — Ты чего, домой пошла? — спросил он сверху. Она не ответила сразу. Потом чуть повернула голову, но не настолько, чтобы смотреть на него полностью. — А тебе что? — Да ничего. Стоишь как на расстреле. — От вас бы и это можно ждать. Он усмехнулся носом, спустился на несколько ступенек ниже, остановился почти рядом, но ещё не вплотную. Видел её профиль, жёстко сжатый рот, белую щёку с пятном жара. Она злилась так честно, что это его даже немного развеселило. Не смешно было только в одном: Надя, кажется, и правда уже дошла до той точки, где человек начинает верить, что если сейчас выйдет на улицу и пойдёт не оглядываясь, ему станет легче. — Ну и что? — спросил он. — Из-за кино, что ли? Она резко обернулась теперь полностью. — Не из-за кино. — А из-за чего тогда? — Сам не понимаешь? — Нет. Он соврал это почти лениво, только чтобы посмотреть, как она вспыхнет. И она вспыхнула. — Потому что вы оба как последние уроды! — выдохнула она. — Потому что вам всё смешно. Потому что ты… Она осеклась, будто сама себя дёрнула за горло. Этого “ты” уже хватило. Валера смотрел на неё, не мигая, и видел, как у неё лицо меняется прямо на глазах: злость ещё держится, но под ней уже пошла та другая, более опасная вещь, которую она плохо прятала всегда. Обиделась она не на Сивого. И не на дурацкую кассету. На него. — Потому что я что? — спросил он тише. — Ничего, — отрезала она. — Всё. Отстань. Она отвернулась обратно к окну, и Валера, сам ещё толком не решив, что делает, шагнул ближе. Ему было видно её виски, пушок у линии волос, напряжённую шею над воротником. От пальто тянуло холодом и её духами, уже выветрившимися наполовину. Он поднял руку, дотронулся до её локтя. Просто так, без силы. Надя тут же дёрнулась. — Не трогай меня. — А ты чего такая гордая вдруг? — Потому что с тобой по-другому нельзя. — Да? Он сказал это почти с усмешкой, но уже без прежнего балагана. Что-то в ней сейчас было слишком настоящее, чтобы продолжать только дразнить. Надя смотрела в окно и молчала. На стекле от её дыхания лёгло мутное пятно. Валера видел своё отражение рядом с её лицом, размытое, тёмное. Он вдруг подумал, что ещё секунда, и она и правда уйдёт. И вместо того чтобы дать ей уйти, он развернул её к себе за плечо и поцеловал. Не спросил. Не предупредил. Просто взял и поцеловал, как умел всегда, когда хотел остановить человека не словами, а так, чтобы слова потом уже не пригодились. Надя сначала замерла. Именно замерла, всем телом сразу, как от удара током. Потом губы у неё дрогнули, и это было то самое крошечное движение, после которого дальше уже всё идёт не в ту сторону, куда человек шёл головой. Валера почувствовал это сразу. Прижал её сильнее, глубже, одной рукой держа за шею, другой за талию, и Надя, вместо того чтобы вырваться, вдруг сама шагнула ближе, почти в него. Всё. Этого и надо было. Поцелуй в подъезде всегда другой. Там холод, бетон, чужие двери, лестничный воздух, и от этого каждая живая вещь чувствуется резче. Её рот был холоднее, чем он ожидал. Щека тоже. А под пальто тело уже тёплое, напряжённое, быстро сдающееся. Валера оторвался на секунду, ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Она дышала тяжело, быстро, взгляд уже сбился, злость ещё оставалась, но теперь мешалась совсем не с тем, с чем минуту назад. — Всё? — спросил он тихо. Надя смотрела на него так, будто ненавидела и его, и себя, и этот подъезд, и то, что не ушла. — Ты сволочь, — сказала она хрипло. — Знаю. Он снова поцеловал её, на этот раз короче, почти жадно, как ставят точку там, где спор уже выигран не словами. Надя обеими руками схватилась за его куртку, скомкав ткань на груди, и эта её отчаянная хватка сказала больше любого ответа. Валера усмехнулся ей прямо в губы, потом отступил на полшага, не отпуская её сразу. — Пойдёшь обратно? — спросил он. Она молчала. — Или домой всё-таки? Надя закрыла глаза на секунду, как будто пыталась собрать себя обратно, но вышло плохо. Открыла. Посмотрела мимо него, вверх, туда, где за дверью ещё жила комната, фильм, вино, Сивый с Машкой, и весь тот вечер, из которого она только что выбежала как из горящего. — Ненавижу тебя, — повторила она, уже тише. — Угу. — И себя тоже. — Это уже лишнее. Он сказал это слишком легко, но Надя на эту лёгкость сейчас уже не сорвалась. Просто выдохнула через нос, поправила волосы дрожащей рукой и, не глядя на него, пошла вверх по лестнице. Не к выходу. Назад, к двери квартиры. Валера смотрел ей вслед и чувствовал знакомое, неприятно довольное тепло внутри. Не любовь, не нежность, конечно. Просто то удовлетворение, которое бывает, когда человек всё-таки делает так, как ты хотел. У двери Надя задержалась, будто ещё можно было передумать, но он уже поднялся за ней и стоял слишком близко, чтобы это “передумать” выглядело правдой. — Лицо сделай попроще, — сказал он вполголоса. — А то Машка сразу начнёт умничать. Надя повернула голову. — Ты ужасный человек. — Зато удобный. Он открыл дверь раньше, чем она успела ответить. В комнате всё ещё пахло вином, шпротами и тёплой лампой. Машка сидела уже снова в кресле, но не на коленях у Сивого, а боком, поджав ноги, и смотрела на экран без особого интереса. Сивый первым перевёл глаза с телевизора на дверь, потом на Надю, потом на Валеру, и по роже у него расползлось такое понимающее, довольное выражение, что Валере сразу захотелось чем-нибудь в него кинуть. Надя вошла молча и села обратно на диван, только теперь не на самый край. Валера захлопнул дверь, прошёл следом и опустился рядом, уже без всякого вопроса. Сивый посмотрел на него, ухмыльнулся одним углом рта и ничего не сказал. Машка, кажется, тоже поняла достаточно, но у неё хватило ума сделать вид, будто ничего особенного не произошло. И это, пожалуй, было самое разумное, что в этой комнате кто-либо сделал за весь вечер. Экран снова задышал своей заграничной красивостью: мягкий свет, чьи-то длинные взгляды, дождь по стеклу, музыка, которая всё время заранее знала, где человеку должно стать больно. В комнате после подъезда стало странно тихо. Даже Сивый, обычно не умеющий долго держать рот закрытым, теперь только один раз хмыкнул себе под нос и больше не трогал никого. Машка сидела у него в кресле, уже не так развязно, как раньше, будто тоже почувствовала: шутка отшумела, а дальше началось что-то другое, не для общего смеха. Надя рядом с Валерой держала стакан обеими руками, не пила, только смотрела в экран слишком прямо, слишком старательно. А Валера, вернувшись на своё место, сначала ещё держал на лице ту самую ленивую, уверенную мину, с которой вошёл обратно, но долго она не продержалась. Потому что фильм, как назло, полез именно туда, куда ему сейчас не надо было лезть. Сначала он даже не понял. Просто смотрел вполглаза, больше на свет, чем на лица, слушал музыку, чужой язык, чувствовал плечо Нади рядом, тепло комнаты после подъезда, табак на пальцах, кисловатый привкус вина на языке. И вдруг одна сцена на экране — какая-то дурацкая, простая, с женщиной у окна и мужчиной, который смотрит на неё так, будто всё уже проиграно, но всё равно ещё надеется, — зацепила его не головой, а сразу под рёбрами. Как заноза, про которую забыл, а потом задел рукавом и понял, что она всё время была там. Он перестал видеть комнату так ясно. Свет от телевизора плыл по ковру, по стенке, по стеклу бутылки на столе. Машка что-то тихо шепнула Сивому, тот ответил почти беззвучно. Надя пошевелилась рядом, и её колено чуть коснулось его ноги, но Валера даже не отреагировал. В груди вдруг стало пусто и тяжело одновременно. Знакомо до злости. Как бывает, когда давно решил, что всё уже прошло, всё уже отлежалось и сдохло, а потом какая-нибудь ерунда, чужая музыка, женский профиль вполоборота, тёмные волосы на плечах — и всё снова встаёт живое, целое, не добитое. Инга. Не картинка даже сначала, а ощущение её рядом. Того, как она сидела, поджав ноги, на его кровати. Как отворачивалась к окну после ссоры и при этом всё равно оставалась в комнате так, что она вся была про неё. Как смеялась не в полную силу, а сдержанно, будто берегла это для своих. Как смотрела прямо, когда не хотела врать. Как говорила вещи, после которых у него внутри сразу всё срывалось с резьбы. И хуже всего — как её можно было вспомнить не по одному лицу, а целиком, с голосом, шеей, руками, запахом шампуня, духами, тёплой кожей в сгибе локтя, привычкой сначала отталкивать, а потом всё равно самой тянуться обратно, если ещё было к кому. Он втянул носом воздух, резко, будто хотел сбить это, и не смог. Надя рядом сидела живая, тёплая, послушно вернувшаяся после одного поцелуя, а в голову лезла не она. Совсем не она. И от этой разницы его накрыло таким раздражением, что захотелось встать, выключить к чёрту телевизор, выгнать Сивого с Машкой, выкинуть бутылку в окно, сделать хоть что-нибудь погрубее, только бы не сидеть так, с собственным прошлым в глотке. На экране мужчина взял женщину за запястье. Бережно, почти виновато. И именно эта чужая, аккуратная бережность добила его сильнее любой пошлости. Потому что у него с Ингой всё было не так. Не красиво. Не мягко. Не под музыку. У них всё было живое, рваное, с упрямством, с ревностью, с тяжёлым счастьем, которое каждый раз как будто брали на излом, потому что по-другому ни он, ни она, кажется, не умели. И всё равно это было любовь. Настоящая. До тупой, подростковой, мужской боли настоящая. Такая, от которой потом долго не можешь никого трогать без внутренней злости, потому что любое прикосновение кажется уже чужим, ненастоящим, мелким по сравнению с тем, что было однажды. Он провёл ладонью по лицу, медленно, так, будто стирал с себя выражение, и понял, что уже слишком долго смотрит в одну точку. Сивый это заметит первым. Или Надя. И то, и другое было невыносимо. — Ты чего? — тихо спросила Надя. Она не повернулась к нему целиком, но голосом уже потрогала. Осторожно. Почти с надеждой, которая всегда проступала в ней в самые неподходящие секунды. Валера не ответил сразу. — Ничего, — сказал он наконец. Но голос у него прозвучал чужим даже для самого себя. Пустым и жёстким. Надя это услышала, конечно. Замолчала. Только пальцы на стакане сжались крепче. Фильм шёл дальше. Там люди всё ещё мучили друг друга красиво. А Валеру уже вжимало в диван совсем другое кино, без музыки, без красивых реплик, без мягкого света. Инга у техникума. Инга в ДК. Инга у него дома, когда ещё всё было можно поправить и он этого не понимал. Её лицо, когда она устала от него окончательно. Её рот, произносящий что-то, от чего тогда хотелось орать, а теперь вспоминалось с точностью раны. И то последнее, самое гадкое: ведь он её и правда любил. По-своему, коряво, зло, с руками, которые чаще умели держать, чем беречь, но любил так, что теперь всё остальное казалось дешёвым подменышем. Его даже затошнило немного от собственной ясности. Надя рядом была здесь. Тёплая. Живая. Удобная. Доступная. Готовая прийти снова, если позвать или даже если не звать, а просто посмотреть как надо. Он мог её тронуть, мог наклониться к ней, мог сделать всё, что обычно помогало не думать. Только сейчас это не помогло бы. Наоборот. Было бы ещё гаже. Будто жрёшь что-то попавшее под руку, когда на языке всё ещё держится вкус другого. — Валер, — снова тихо сказала Надя. На этот раз он повернул голову и посмотрел на неё. В полутьме, подсвеченной телевизором, лицо у неё было мягче обычного, усталое, чуть напряжённое, с этим вечным ожиданием, от которого ему раньше становилось или удобно, или скучно. Сейчас не стало ни того, ни другого. Только злость на себя и на неё за то, что она вообще рядом в такую минуту. — Чего? — спросил он резче, чем хотел. Надя вздрогнула. Совсем чуть-чуть. — Ничего. Я просто… — Что “просто”? Она отвела глаза. — Ты как будто не здесь. Ему захотелось рассмеяться. Грубо. Почти зло. Потому что она попала в самую точку, а точнее этого сейчас было нельзя. — А где, по-твоему? — спросил он. Надя молчала секунду, две. Потом очень тихо сказала: — Не со мной. Слова были простые. Почти глупые. Но из-за них у него внутри всё ещё сильнее пошло вкривь. Сивый с Машкой, кажется, ничего не слышали. Или делали вид. Телевизор по-прежнему лил в комнату свою иностранную тоску. А Валера сидел, чувствуя, как прошлое не просто вспомнилось, а навалилось всем весом, и с каждой секундой удерживать лицо становилось труднее. — Не начинай, — сказал он. — Я не начинаю. — Тогда молчи. Надя замолкла. Но не от обиды сразу, а от того, что услышала в его тоне что-то совсем не про себя. Это его и добило. Потому что она, наверное, решила бы сейчас всё что угодно: что он злится, что ему надоела, что он опять играет в своё. А правда была хуже. Ему на секунду вообще стало всё равно до неё. Не из презрения даже. Просто потому, что в груди уже сидел кто-то другой, кому он так и не сказал до конца всего, что должен был, и теперь это невысказанное жило в нём грязнее любой обиды. Он резко встал. Сивый тут же повернул голову. — О, — сказал он. — Ты чего, кино не зашло? — Курить пойду. — Один? Валера посмотрел на него так, что даже Сивый перестал улыбаться в полную ширь. — А тебе компания нужна? — Да нет, — быстро ответил тот. — Иди. Валера шагнул к двери, потом вдруг остановился, обернулся к телевизору и сказал: — Выключи эту муть, а. — Сам выключи, — отозвалась Машка. — Мне нравится. Он хотел ответить грубее, но только махнул рукой и вышел. В подъезде было темнее, холоднее и легче дышать. Он спустился на пролёт, достал сигареты, закурил с третьей спички, потому что пальцы почему-то не сразу слушались. Дым вошёл в горло жёстко, до кашля, и это даже помогло. Боль, хоть и мелкая, всегда лучше бесформенной тоски. Инга всё равно не уходила. Наоборот. Здесь, в холоде и бетоне, она стала ещё яснее. Не киношной тенью, а настоящей. Как стояла тогда на остановке, как смотрела мимо него, как говорила, что устала. Как он сначала не понял, потом не захотел понять, а потом уже стало поздно. И всё, что было после неё — Надя, злость, пустые поцелуи, грубая близость ради близости, — вдруг встало одной длинной, чужой полосой. Он и так это знал где-то внутри. Просто не любил формулировать. А сейчас почему-то пришлось. Дверь квартиры сверху тихо скрипнула. Он не поднял головы сразу. Только когда услышал лёгкие шаги, понял, кто это. Надя остановилась на площадке выше него. — Ты чего ушёл? — спросила она. Он затянулся, не оборачиваясь. — Воздуха захотелось. — Из-за фильма? Он усмехнулся коротко. — С чего ты взяла, что всё в мире из-за тебя и этого фильма? Она помолчала. Потом спустилась на один пролёт ниже, ближе, но не совсем рядом. — Я не брала, — сказала она. — Я просто вижу. Вот теперь он обернулся. Посмотрел на неё внимательно, устало, без всякого желания продолжать игру. — И что ты видишь? Надя опустила глаза, потом снова подняла. — Что ты не здесь, — сказала она. — И не со мной. И даже не с ними. Он выдохнул дым и несколько секунд просто молчал. — Молодец, — сказал наконец. — Глазастая. Это должно было прозвучать грубо. Или насмешливо. Но вышло у него пусто. Надя это тоже услышала. От этого её лицо стало не обиженным, а каким-то тихим. И это было хуже. — Это из-за неё? — спросила она. Он сразу понял, о ком речь. И именно это взбесило больше всего. — Не лезь. — Я и не лезу. Просто… — Надя. Он сказал её имя так, что она замолчала. Не испугалась, нет. Просто поняла, что ещё шаг — и он или сорвётся, или скажет что-то слишком правдивое. А ни того, ни другого ей, наверное, сейчас не хотелось. Они постояли в подъездной сырости молча. Слышно было только, как где-то наверху хлопает дверь, как за стеной у соседей гудит телевизор и как снег за окном бьётся в стекло сухой крупой. — Ты её любил? — спросила она всё-таки. Он не ответил. Не потому что не хотел. А потому что от самого этого слова в горле встал ком такой злой и тяжёлый, что проще было бы выматериться. Надя смотрела на него снизу вверх и впервые за всё это время не тянулась к нему. Просто стояла рядом. Без просьбы. Без надежды на поцелуй. И от этого её присутствие вдруг перестало раздражать так же, как раньше. Стало просто больно. По-другому. Потому что она оказалась рядом как свидетель того, что он сам себе обычно не признавал. — Всё, — сказал он наконец. — Иди обратно. — А ты? — Я докурю. Она кивнула. Не сдалась, не обиделась показно. Просто повернулась и пошла вверх. На середине пролёта остановилась. — Валер. — Чего? — Я не она. Я понимаю. Он криво усмехнулся, почти без злости. — Вот в этом и беда. Она постояла ещё секунду, будто хотела что-то ответить, но не стала. Вернулась в квартиру тихо, аккуратно прикрыв дверь. Валера остался один в подъезде, с сигаретой, с холодом, с Ингой под рёбрами и с тем странным, отвратительным ощущением, что даже теперь, когда всё давно должно было перегореть, любовь всё ещё умела заходить в него без стука и делать там что хочет.