Не по понятиям

Рынок днём жил своей обычной наглой жизнью, как живёт всё, что давно привыкло к тесноте, к крику, к воровству и к тому, что чужие локти у тебя в рёбрах уже не повод даже повернуть голову. Под брезентовыми навесами висел серый зимний свет, грязный, водянистый, будто его сперва замешали с талым снегом и табачным дымом, а потом уже выпустили на улицу. Между рядами толкались люди в пальто, куртках, ватниках, шапках всех мастей, с сумками, сетками, авоськами. Сапоги чавкали по месиву из снега, песка и раздавленных капустных листьев. С мясного ряда тянуло кровью и солью, с рыбного - холодной водой и чешуёй, от дешёвых тряпок пахло пылью, мокрой шерстью и чем-то складским, давно залежавшимся. Над всем этим висели голоса: торговки орали цены, мужики ругались из-за прохода, кто-то смеялся, кто-то хрипло кашлял, кто-то уже спорил так, будто без скандала домой вернуться нельзя. Зима шёл медленно, не торопясь и не шарахаясь. Именно так и ходят по наблюдению, когда снаружи ты вроде бы просто ещё один парень с рынка, а внутри глаз уже отмечает сам по себе, кто здесь лишний, кто суетится зря, кто болтается без дела, кто слишком долго стоит на одном месте и смотрит не на товар, а на людей. Он был один, и в этом было даже удобство. Никто не трещит рядом, не лезет под руку, не тянет разговор. Можно спокойно резать взглядом проходы, входы, лица, прикидывать, как течёт рынок днём, где теснота сама помогает, а где, наоборот, выталкивает чужого наружу. Веселее, чем дома, ему здесь не было. Просто легче. Рынок врал меньше. Тут всё было на виду и всё было кривое сразу: кто продаёт втридорога, кто тащит из-под полы, кто прикидывается дураком, кто уже готов кому-нибудь дать по шее за место у ящика. И от этой честной грязи в голове становилось ровнее. Он как раз свернул к рядам с одеждой, туда, где на натянутых верёвках висели куртки, штаны, кофты, детские пальтишки, платки и всё прочее барахло, которое продавцы любовно называли импортом, если оно хотя бы не совсем разваливалось в руках, когда услышал голос. Высокий. Звонкий. Наглый до того, что обернуться захотелось даже тем, кого это не касалось. — Ты мне ещё в лицо скажи, что я руками лезла, а не глазами! Торговец, у чьего лотка это происходило, уже был красный не только от холода. — Я тебе сейчас, сучка рыжая, за глаза отдельно скажу! Куда ты делa? Зима не остановился сразу. Только чуть медленнее пошёл и скосил взгляд туда, откуда летели слова. Сначала он увидел волосы. Яркие даже в этом сером дне. Рыжие, густые, выбившиеся из-под вязаной шапки такими живыми, наглыми прядями, будто сами по себе уже были скандалом. Потом — саму девчонку. Лет шестнадцати, не больше. В короткой, явно не новой, но ладно сидящей куртке, в юбке поверх тёплых колготок, в стоптанных сапогах, которым уже давно было всё равно на грязь. Стояла она боком к торговцу, плечо выставлено вперёд, подбородок задран, глаза светлые, быстрые, лисьи какие-то. И при этом одна рука у неё была прижата к боку слишком уж крепко. Там, под полой куртки, угадывалось что-то лишнее. Сверток? Кофта? Чужая вещь. Значит, старый хрыч не орал в пустоту. Девчонка это тоже знала. Но лица не меняла. — А ты сперва докажи, — сказала она и ещё чуть громче, чтобы соседние ряды тоже слышали. — Орёт на весь рынок, как будто я к нему в штаны залезла. Может, тебе просто внимания не хватает? У соседнего прилавка уже захихикали. Торговца перекосило. — Ты мне зубы не заговаривай! — А ты не открывай рот, если нечем думать. Зима всё-таки остановился. Не рядом. На расстоянии пары шагов, с той удачной стороны, откуда и лица видно, и выходы, и как человек держит себя, когда врёт на ходу. Ему стало интересно сразу. Не товар, который она, похоже, засунула под куртку. И не сам скандал. Такие вспыхивали на рынке через каждый второй час. Интересно было, как она стоит. Ни одной лишней суеты. Ни одного дёрганого взгляда в сторону. Хотя товар, судя по всему, ещё при ней, и если торговец сейчас рванёт не языком, а руками, выворачиваться придётся быстро. Тот, видно, как раз до этого дозрел. — А ну стой, я сказал! Он вылез из-за лотка, пузом вперёд, в ватнике, с пальцами, уже согнутыми для хватки. Девчонка шевельнулась чуть назад, но не как добыча. Как кошка, которая ещё сама решит, прыгнуть ей или вцепиться. И в этот момент её взгляд, быстрый, колкий, метнулся по сторонам и зацепился за Зиму. Он даже не дёрнулся. Просто смотрел. Она тоже застыла на полсекунды. Этого хватило, чтобы сообразить: пацан. Не покупатель. Не мимо шёл. И не торговец. Свой по рынку, уличный. Но незнакомый. — Ну? — выкрикнул торговец, уже почти надвигаясь. — Покажи руки! — Свои покажи, — бросила она и неожиданно для всех, включая его, шагнула не назад, а в сторону, прямо ближе к Зиме, будто он тут случайный столб, который можно использовать для манёвра. Торговец сунулся за ней, зацепился сапогом за ящик, выругался, а рыжая уже оказалась почти рядом с Зимой, так близко, что он почувствовал от неё запах холода, сырой шерсти, дешёвого мыла и чего-то ещё живого, наглого, уличного, будто она не шла, а всё время летела на полпальца выше земли. — Чего встал? — шепнула она сквозь зубы, даже не глядя на него прямо. — Красивый? Зима чуть усмехнулся. — Пока не понял. — Так пойми быстрее. И снова громко, уже через плечо торговцу: — Сам ты вор! Ты мне руку чуть не сломал! — Да я тебя сейчас… — Что ты меня сейчас? Тут люди стоят. Покажи, как взрослый мужик девку лапает! Соседки уже проснулись окончательно. Одна, в платке, высунулась со своего места: — Семёныч, ты опять, что ли? — Да она у меня кофту стырила! — Докажи, — тут же звонко сказала рыжая и стукнула себя ладонью по груди так уверенно, будто под курткой у неё ничего, кроме собственных костей, не было. Зима хмыкнул уже вслух. Очень коротко. Но она услышала и наконец повернула к нему лицо целиком. Глаза у неё были светлые и совершенно бесстыжие. — Ты чего ржёшь? — спросила она. — Смешно. — А мне нет. — Так и не тебе со стороны смотреть. Торговец уже был рядом. — Ты её знаешь? — рявкнул он Зиме, будто тот ему что-то задолжал. Зима пожал плечом. — Первый раз вижу. — Она у меня шмотку спёрла! — Так проверь, — сказал Зима. Рыжая метнула на него взгляд, в котором было сразу всё: и удивление, и злость, и быстрая оценка, кто перед ней вообще такой. Он сказал вроде бы против неё. Но именно так, что торговец на секунду сам запнулся. Проверить - значит полезть руками. Полезть руками - при соседях, при людях, на глазах у чужого пацана, который смотрит спокойно и будто нарочно ждёт, как взрослый мужик будет шарить по девке на рынке. Семёныч это тоже понял. — Чего проверить? — огрызнулся он уже менее уверенно. — Она ж вертится, как чёрт. — Так ты не ори тогда, если не поймал, — сказал Зима. Рыжая тут же встряла: — Во! Хоть один умный тут нашёлся. — Не обольщайся, — лениво ответил он. Она сверкнула глазами. А торговец, окончательно потеряв почву под ватником, ткнул в неё пальцем: — Я тебя запомнил, мразь рыжую. — А я тебя нюхом найду, — ответила она мгновенно. — Ты на весь ряд селёдкой и жадностью воняешь. Соседки уже не хихикали, а откровенно ржали. Семёныч понял, что сцену проиграл, пробурчал себе под нос что-то про “шлюху базарную” и, пыхтя, полез обратно за прилавок. Рыжая проводила его победным прищуром, потом с тем же видом повернулась к Зиме и уставилась на него так, будто он тоже товар, который надо сперва оценить, а потом уже решить, брать или плюнуть. — Ты кто такой? — А тебе зачем? — Любопытно. — Это не причина. — Для меня причина, — отрезала она. — Я, может, людей коллекционирую. — По рядам или по дурдому? Она скривила рот, но не обиделась. Наоборот. Будто в ней только щёлкнуло: ага, этот не сразу рассыпается. Теперь, когда торговец отстал, можно было и спокойно рассмотреть её. Лицо у неё было не кукольное и не правильное. Живое. Слишком живое, чтобы хоть на секунду казаться тихим. Нос чуть вздёрнут. Рот быстрый, жёсткий. Щёки от мороза розовые, а взгляд такой, будто она с утра уже успела кого-то обматерить, у кого-то стащить, от кого-то удрать и ещё не решила, чем добьёт день. Под курткой, прижатой локтем, всё ещё сидело что-то чужое. Значит, товар она так и не вернула. — Ну? — сказала она. — Я жду. — Чего? — Когда представишься. — С чего бы? — С того, что я тут чуть не погибла, а ты был свидетелем. — Чуть не погибла? — Зима усмехнулся. — Он бы тебя максимум за рукав дёрнул. — А ты откуда знаешь? Может, он маньяк. — Тогда ты странно спокойно стоишь рядом с незнакомым пацаном. — Ты не маньяк, — уверенно сказала она. — Сразу поняла? — У маньяков глаза липкие. А у тебя просто наглые. Зима рассмеялся уже нормально. Не громко, но с тем живым удивлением, которое пробивается редко и потому самому человеку кажется почти чужим. Она заметила это и прищурилась ещё уже. — Чего весёлый такой? — Ты ненормальная. — Это я и без тебя знаю. Сказала без кокетства, без жеманства, как констатацию. И именно это снова его зацепило. — И часто ты так работаешь? — спросил он, кивнув на её бок. Она не изменилась в лице, только ладонь сильнее прижала спрятанное под курткой. — Как так? — С криком, театром и почти под аплодисменты. — Завидуешь? — Интересуюсь. — Интерес дешёвый. — А воровство, значит, дорогое? — Это не воровство. — А что? — Перераспределение. Он снова хмыкнул. — Умное слово знаешь. — Я много слов знаю. Не все же такие угрюмые, как ты. — Это ты сейчас со мной флиртуешь или нарываешься? Она на секунду замерла, потом фыркнула так искренне, что у соседнего ряда опять кто-то прыснул. — С тобой? Да ты на себя смотрел? Ты же как воскресший покойник, только симпатичный. — Сильное описание. — Правдивое. Она уже совсем освоилась рядом. Не отступала, не щурилась настороженно, не прикидывала, как бежать. Будто заранее решила: раз этот не сдал, не схватил и не стал читать морали, значит, можно пока поиграть. Скучно ей было, это чувствовалось почти телесно. Не та скука, когда человеку нечего делать. Та, при которой без драки, без поддёвки, без чужой реакции день как будто впустую. — Ты с рынка? — спросил Зима. — А если да? — Тогда тебя тут знают. — Ещё бы не знали. — И терпят. — А куда денутся? Он посмотрел на неё внимательнее. — У тебя спина есть. Она тут же вскинула подбородок. — А у кого её нет, тот дома сидит и компот пьёт. — И большая спина? — Тебе хватит, — сказала она с такой дерзкой уверенностью, что стало ясно: эту фразу она уже любит, носит с собой, как нож в рукаве. — Важная, что ли? — Очень. — Старший брат? Рыжая сверкнула глазами. — Может, и брат. — Может? — А тебе имя зачем? Чтоб вечером перед сном повторять? — Чтобы знать, на чью мелкую беду смотрю. Она вдруг шагнула ближе. Почти вплотную. Не как девушка, конечно. Как драчливая птица, которая хочет клюнуть в глаз и посмотреть, дрогнешь ли. — Мне можно всё, — сказала она тихо, но очень отчётливо. — У меня брат старший. Шишка такая, что ты, может, рядом с ним и говорить будешь тише. Зима опустил взгляд на её лицо. Светлые глаза, нос в веснушках, губы, кривящиеся в усмешке, и этот бесноватый огонь, которым она явно грелась лучше любой печки. — А ты, значит, его полномочный представитель? — Я сама по себе. — Но прикрываться не забываешь. — А ты не завидуй. Найди себе тоже брата. — У меня свой есть. — Старший? — Хватает. Она на секунду задумалась. Не по-настоящему, а так, чтобы показать: ладно, записала. Потом неожиданно вытянула руку и ткнула пальцем ему в грудь. — Ты кто вообще? Я тебя раньше не видела. — Это, может, твоя недоработка. — Не умничай. — А ты не командуй. Он говорил насмешливо, без нажима. И это почему-то действовало на неё сильнее, чем если бы он сейчас начал строить, кто здесь старший, кто младший и кому рот держать. Она, похоже, привыкла к двум видам реакции: либо её сразу посылают, либо пытаются осадить грубой рукой. А тут перед ней стоял парень, который не торопился ни в одно, ни в другое. Смотрел спокойно. Отвечал коротко. Смеялся, когда хотел. И не покупался на её важную спину. Это её развлекало. — Слушай, — сказала она вдруг. — А ты случайно не из тех, что по подвалам сидят и много о себе думают? — Случайно нет. Неслучайно, может быть. — О, какой ответ. Красивый прямо. — Для тебя старался. — Не надо для меня стараться. Я и так впечатлительная. — Вижу. — Что ты видишь? — Что ты рыжая беда. Она усмехнулась. Не по-девичьи, а почти по-пацански, одним уголком рта. — Это мне нравится больше, чем “сучка рыжая”. — Семёныч будет расстроен. — Семёныч пусть за прилавком лучше смотрит, а не пузом воздух давит. Зима перевёл взгляд на её бок. — И что ты у него забрала? — Тебя это ебёт? — Уже да. — Кофту. — Одну? — А тебе что, налоговая? — Просто интересно, ради такой одной кофты стоило ли так орать. — Кофта хорошая. — Покажешь? — Ты совсем уже? — А что? Я же помог. Она вскинула брови. — Ты стоял и ухмылялся. — И всё равно помог. — Это да, — неохотно признала она. — Но не настолько, чтоб я тебе уже товар показывала. — Жадная. — Практичная. — В шестнадцать лет? — А сколько ты мне дал? — Шестнадцать. — Угадал, — сказала она легко, без всякого удивления. — А тебе сколько? — Много. — Врёшь. — Почему? — Потому что много у тебя только лицо серьёзное. Он рассмеялся снова. И в этот раз уже сам почувствовал, что давно так не смеялся на рынке, просто потому что перед ним стоит чокнутая рыжая девка и несёт всё подряд с таким видом, будто именно это и есть единственная нормальная форма жизни. — Имя у тебя есть? — спросил он. — Есть. — Ну? — Перебьёшься. — Так и запишу: рыжая. — А я тебя тогда как? Молчаливый? — Я не молчаливый. — Угрюмый? — Тоже мимо. — Тогда “глаза наглые”. — Длинно. — Зато точно. Она уже почти улыбалась во весь рот, но сдерживала себя, будто это тоже было частью игры: не дать человеку сразу много, только столько, чтобы он не ушёл. За соседними рядами кто-то снова заорал на грузчика. Где-то хлопнула деревянная створка. Женщина с ребёнком протиснулась между ними, недовольно буркнув. Они оба чуть подались в стороны, пропуская её, и на секунду оказались совсем близко. Зима увидел у рыжей на шее старый шерстяной шарф, затянутый кое-как, тонкую царапину у подбородка и маленькую родинку у губы. Глупо было это отмечать, а всё равно отметил. Она тоже, кажется, почувствовала эту секунду, потому что сразу снова отошла на полшага и прищурилась уже по-новому. С меньшей бравадой. С большим вниманием. — Ты точно не торгаш, — сказала она. — Сложный вывод. — Я умная. — Я заметил. — И красивaя. — Это ты сама себе сейчас сказала? — А кто мне ещё скажет? Ты, что ли? С тебя не дождёшься. — Смотря за что. — За всё хорошее. — Его пока мало. Она фыркнула так громко, что проходивший мимо мужик обернулся. — Ты мне уже нравишься, — сказала она. — Неприятно, но факт. — Страшная новость. — Для тебя да. — А для тебя? — А я люблю неприятности. — Это и так видно. Рыжая на секунду замолчала, будто что-то внутри решила. Потом вдруг вытащила из-под куртки угол ткани, ровно настолько, чтобы он увидел: тёмная, почти новая кофта, хорошая, действительно не дешёвка, и тут же спрятала обратно. — На, полюбуйся. Это чтоб ты понимал, что я не ради тряпки с дырой шум подняла. — Убедительно. — Вот и молодец. — И куда ты с ней теперь? — Домой, наверное. Или не домой. Тебе с какой радости отчёт? — Просто интересуюсь, сколько у тебя жизней. — Много, — сказала она. — У меня брат старший, я же сказала. — Ты этим всех так убаюкиваешь? — Только тех, кто мне не нравится. — А я, значит, между делом. — Ты пока не определился. Он покачал головой. — Ненормальная. — Это уже было. — Я повторяюсь от впечатления. Она довольным движением поправила шапку, из-под которой снова выбились рыжие пряди, и вдруг стала смотреть куда-то ему за плечо. Взгляд сменился мгновенно. Не испуганный. Рабочий. Зима ещё не успел обернуться, а она уже шагнула назад. — Ладно, наглые глаза, — сказала она. — Было весело. — Уже уходишь? — А ты хотел кольцо купить? — Имя хотя бы. — Перебьёшься. — Так нечестно. — Я и не честная. Она усмехнулась и, прежде чем он успел что-то ещё бросить в ответ, добавила почти певуче, с этой своей рыночной, бесноватой уверенностью: — Ничего. Ещё встретимся. — Уверена? — Конечно. Ты слишком заметный для человека, который думает, что нет. И пошла. Не побежала, не юркнула, не сорвалась с места. Именно пошла, нагло, легко, между рядами, будто это она здесь хозяйка, а не торговцы, не грузчики и не все их важные крики. Один раз только обернулась через плечо, сверкнула короткой, почти мальчишеской ухмылкой и исчезла за висящими пальто, за чужими локтями, за серым брезентом и криком очередной тётки, спорящей из-за цены. Зима остался на месте. Рынок вокруг никуда не делся. Всё так же орали торговцы, тянуло рыбой, снегом и мокрой тканью, толкались люди, кто-то мимо ругнулся, кто-то лез вперёд с сумкой. Всё шло своим чередом, будто в этих рядах не пролетела только что мелкая рыжая буря, оставив после себя шум, смешок и странное ощущение, что день вдруг пошёл не по той колее, по которой он собирался. Он медленно выдохнул, сунул руки в карманы и ещё раз посмотрел туда, где она исчезла. Имени нет. Чьей сестрой себя строит - не сказала. Шишка важная, брат старший. Ну, таких на районе хватает, каждый второй либо сам шишка, либо родственник очередной беды. А всё равно в голове она осталась слишком чётко. Светлые глаза. Рыжие волосы. Рот, который не закрывается из принципа. Наглость, почти смешная, если бы за ней не чувствовалась привычка жить именно так: на бегу, на краю, на чужом зле и своём веселье. Ненормальная. Он усмехнулся уже один, без неё. Потом всё-таки двинулся дальше по рядам, как и шёл до этого, только уже внимательнее, чем хотел. Не к рынку. К себе самому. Потому что поймал вдруг простую, немного злую мысль: ему и правда интересно, где она вынырнет в следующий раз и с кем опять сцепится своим острым языком. Это было лишнее. Бесполезное. Подозрительное. И оттого ещё цепче. У прилавка с шапками его окликнул знакомый голос какого-то мужика с района, но он отмахнулся, даже не вслушавшись сразу. Зацепка уже сидела внутри, маленькая, рыжая, бешеная, с чужой кофтой под курткой и обещанием встретиться ещё раз, сказанным так, будто иначе и быть не может. Рынок продолжал жить своей грязной, громкой жизнью. А Зима шёл по нему дальше и впервые за долгое время чувствовал не просто работу, не просто наблюдение, а живое, почти мальчишеское раздражённое любопытство, которого сам в себе не ждал. На этой тропе всегда было так, будто район сам отворачивался в сторону и делал вид, что не знает, что тут случается днём, когда все вроде бы при деле и никто не ждёт беды именно в это время. С одной стороны тянулся кривой забор, весь в ржавых потёках, с выбитыми досками и вмятыми жестяными латками, за которыми серело старое водохранилище. Вода там давно уже не выглядела водой. Стояла тёмная, вязкая, с тонким ледяным налётом по краю, с мусором у бетонной кромки, с мерзким зимним запахом сырости, тины и железа, который лез в ноздри даже на морозе. С другой стороны шёл пустырь, затоптанный, с комьями серого снега, с клочьями жухлой травы, с бутылочными горлышками, торчащими из грязи, будто там не зима лежала, а чья-то давно не убранная драка. Тропа между ними была узкая, чёрная от сапог и талого снега, местами скользкая, местами рыхлая. Люди по ней ходили постоянно, потому что так быстрее до рынка, но именно эта привычность и делала место удобным. Чужой крик тут тонул в ветре, а свой стыд, если что, можно было потом списать на случайность. Марат шёл быстро, воротник поднят, руки в карманах. День был сырой, воздух лип к лицу, снег под ногами не скрипел, а хлюпал, и от этого весь путь казался ещё более серым и грязным. Он уже давно перестал ходить по району с тем новым напряжением, с каким человек первое время носит на себе чужой взгляд. Улица за последние месяцы успела влезть в походку, в плечи, в привычку отвечать чуть быстрее и смотреть чуть жёстче. Не взрослый ещё, конечно. Но уже и не тот, кого можно щёлкнуть по затылку и отправить домой. Ему самому это нравилось. Не то чтобы он каждый шаг теперь мерил гордостью, но ощущение, что он свой, сидело крепко, тёпло, как новая подкладка под старой курткой. На таких ощущениях люди чаще всего и нарываются. Шаги за спиной он услышал, когда уже почти дошёл до поворота, где тропа чуть уходила вниз, ближе к бетонной кромке. Сначала один тяжёлый, потом второй, потом ещё. Не бегом. Спокойно. Так идут, когда не догоняют, а уже знают, что догонят. Он не обернулся сразу. Только спина подтянулась сама собой, лопатки под курткой стали жёстче. Потом свистнули. — Эй, малой. Он остановился, но не резко. Развернулся вполоборота, так чтобы не подставлять спину, и увидел четверых. Старшие. Не их. Это было видно сразу, без слов, по одному только спокойствию в лицах. У своих на районе он бы уже узнал походку, шапку, манеру держать руки. Эти были чужие. Трое крепкие, взрослые по дворовым меркам, с той неприятной небрежностью, которой у мелких ещё не бывает. Четвёртый помоложе на вид, но тоже уже из тех, кто ходит рядом со старшими не для красоты. Один в чёрной шапке и серой куртке, у другого на подбородке синела плохо выбритая щетина, третий был в коротком полушубке, давно потерявшем вид, но всё ещё державшем на нём какой-то старший лоск. Именно он смотрел прямо, не торопясь, как будто здесь всё давно решено. — Чего? — спросил Марат. Полушубок подошёл ближе, глянул на него с ленивым интересом. — Ты чей? Вопрос был простой. Совсем обычный. На районе такими словами иногда даже разговор начинают. Но тут не было в нём ни любопытства, ни знакомства, ни попытки понять. Только проверка. И Марат понял это сразу. — А тебе зачем? Щетинистый усмехнулся. — Слышь, как разговаривает. — С “Универсама”, что ли? — спросил тот, что моложе. Марат коротко глянул на одного, на другого. В животе уже холодком село самое главное: не случайно. Ловили не его, а любого ихнего. Просто ему не повезло попасть на тропу первым. — Ну с “Универсама”, — сказал он. И почти в ту же секунду всё сломалось. Не постепенно, не через спор, не через длинную уличную возню. Слишком быстро, как всегда бывает в настоящем наезде, где слова нужны только до первого подтверждения. Щетинистый врезал первым, коротко, без замаха, прямо в лицо. Марат даже не успел вскинуть руки как надо. Удар пришёлся в нос, и свет перед глазами сразу пошёл белой злой вспышкой. Он качнулся назад, почувствовал, как по губам и подбородку тут же потекло тёплое, густое. Боль была не острая, а какая-то сразу полная, как будто середину лица запихнули под дверь и захлопнули. — Ага, — сказал кто-то. Марат рванулся вперёд скорее от злости, чем с толком. Попал плечом в грудь моложавому, почти сшиб его с ноги, но тут же получил слева в бок, и воздух из него вышибло так, что он захрипел, согнувшись. Сзади дёрнули за ворот. Куртка впилась в шею. Нога поехала в талой каше. Он чуть не сел в грязь, удержался на полушаге, вслепую ударил назад локтем и, кажется, попал, потому что услышал короткое ругательство. Это его только разозлило сильнее. В такой злости есть что-то детское и чистое: тебя уже бьют, тебе уже больно, а внутри всё равно только одно упрямое “пошли нахер”. Он кинулся на щетинистого, зацепил его рукой по скуле, вцепился в куртку, но полушубок тут же влепил ему кулаком в ухо, потом ещё раз, в висок, не очень сильно, но так, чтобы сбить ориентацию, и мир на секунду качнулся вместе с тропой, забором, чёрной водой за ним. Марат выматерился, уже не разбирая, кому именно, и ударил снова, уже почти наугад. Его схватили с двух сторон. Один держал за плечо, второй зарядил коленом под рёбра, и тут боль пришла уже настоящая, тяжёлая, тупая, такая, от которой внутри сразу всё сжимается и становится страшно вдохнуть. — Падла вертлявая, — сказал кто-то у самого уха. Его не валили сразу на землю, и в этом было особенно гадкое удовольствие старших. Они били стоя, ловили, отпускали, снова били, как будто проверяли, сколько он ещё продержится на ногах и как долго будет рычать. Удар в губу, ладонью по затылку, кулак в плечо, потом снова в бок. Сапоги скользили по каше, кровь уже текла по шее за ворот, нос забило так, что дышать приходилось ртом, а от этого во рту стоял вкус железа и мокрой шерсти. Он всё равно огрызался. Один раз попал кулаком по челюсти моложавому, так что тот отшатнулся и выругался. За это его тут же снесли вниз. Не чисто, не красиво. Просто подсекли ногой, толкнули в плечо, и он рухнул коленом в грязный снег, локтем в ледяную жижу, ладонью на скользкий бетонный край тропы. Полушубок подошёл ближе. — Ты, может, и бойкий, — сказал он спокойно, даже без злости. — Только передай своим: “Разъезд” не спит. Марат поднял голову. Под глазом уже наливалось, нос дышал одной кровью, бок ломило так, что хотелось не материться, а выть, но взгляд у него был злой и тёмный. — Сам передай, — выдохнул он. Его за это пнули в рёбра. Не со всей силы, но хватило. Он скрутился, зажал бок локтем и всё-таки застонал сквозь зубы. Они засмеялись. Не громко. Так, как смеются не над шуткой, а над тем, что человек ещё дерзит, когда его уже размазали по тропе. — Слышал? — сказал моложавый. — Герой. — Ничего, — отозвался щетинистый. — Дойдёт. И ушли. Не бегом, не оглядываясь. Просто пошли в сторону пустыря, всё той же спокойной походкой, будто заглянули по делу и сделали что надо. Через несколько секунд слышно было уже только, как чавкают их сапоги по снегу. Марат остался один. Сначала он просто сидел на корточках, опершись рукой в землю. Голова гудела. В ушах стоял противный шум, как после удара по жестянке. Нос горел и пульсировал. По губам стекало горячее. Бок тянуло так, что любая попытка вдохнуть глубже отзывалась тупой расползающейся болью под рёбрами. Снег под ладонью был не белый уже, а грязный, с песком, с чёрной водой, и кровь на нём казалась почти чёрной. Где-то за забором хлопнула железка. На рынке, совсем рядом, кто-то орал цену на картошку. Мир вокруг жил, как жил, не замечая, что на этой тропе только что кого-то били за район. Он вытер лицо рукавом. Стало только хуже. Кровь размазалась по щеке, по шее, по подбородку. Он сплюнул красным, тихо выругался и поднялся. Не с первого раза. Ноги встали, а корпус не сразу согласился, будто рёбра держали воздух при себе и не хотели отпускать его обратно внутрь. Он постоял, согнувшись, прижимая ладонь к боку, потом выпрямился. Медленно. Упрямо. Глаза слезились не от жалости к себе, а от боли и бешенства. Домой он не пошёл. Даже мысль такая не пришла. Идти надо было к своим. С кровью, с разбитым носом, с грязью на колене, с этой фразой в ушах, которая уже сидела как заноза: “Разъезд” не спит. Он шёл долго, хотя коробка была не в другой жизни. Просто побитому человеку любая дорога становится длиннее. Лица прохожих плыли мимо чужими пятнами. Бабка у магазина прижала к себе сумку, увидев его издалека. Двое мужиков обернулись вслед. Какие-то мелкие у подъезда заткнулись, когда он прошёл мимо. Он никого не видел толком. Только дорогу под ногами, только тротуар, только серый снег по краям. Боль то отпускала на полшага, то снова вкручивалась под рёбра, если он забывался и вдох делал не так. В голове было пусто и ярко одновременно. Из тех состояний, когда уже не думаешь словами, а просто идёшь, потому что остановиться хуже. На коробке в это время день шёл своим обычным чередом. Шкет гонял мяч, больше мешая, чем играя. Фомка орал так, будто без него никто не поймёт, куда катится старый облезлый кругляш. Сивый, сунув руки в карманы, стоял у борта и что-то вполголоса травил Турбо, а тот лениво огрызался, пинком возвращая мяч обратно мелким. Зима сидел на верхней доске, курил и смотрел не столько на игру, сколько по сторонам. Без Кащея коробка жила чуть свободнее, шумнее, распущеннее. Это было не плохо и не хорошо. Просто по-другому. Шкет увидел Марата первым. Мяч у него в этот момент отскочил от доски и полетел в сторону ворот, но он даже не дёрнулся за ним. Просто застыл с приоткрытым ртом. Фомка ещё пару секунд продолжал орать, потом заметил, куда тот смотрит, и тоже замолчал. Турбо обернулся через плечо, раздражённый не тишиной даже, а тем, что мелкие опять чего-то зависли, и в следующую секунду у него лицо стало другим. Марат шёл прямо к коробке, и по нему было видно всё сразу. Нос разбит, губа распухла, под глазом уже темнеет, куртка в грязи, рукав в крови, шаг тяжёлый, бок бережёт. Лицо не кислое, не жалкое, а злое до камня. — Это чё за херня? — Турбо соскочил с места ещё до того, как Марат дошёл до борта. Сивый шагнул следом. Зима слез с доски без суеты, но быстрее, чем обычно двигался. Марат остановился в паре шагов от них, сплюнул в снег кровь и хрипло сказал: — “Разъезд”. Слово повисло в воздухе тяжело, как железка. Даже мелкие всё поняли по одному тону, хотя могли и не знать ещё толком, что за этим названием стоит. — Где? — сразу спросил Зима. — Переход. У водохранилища. — Сколько? — отрывисто бросил Турбо. — Четверо. Супера. Сивый подошёл ближе, глянул на лицо, на бок, на испачканное колено. — Сели, блядь, — тихо проговорил он, не как вопрос, а как констатацию. Марат кивнул. — Подловили. Спросили, с “Универсама” ли. Я сказал да. Ну и всё. — И ты один там шёл? — Турбо уже заводился, и это было слышно по тому, как слова у него стали короче. Марат резко посмотрел на него. — А как, с оркестром надо было? — Я не это спросил. — Один, да. И чё? — Ничё, — отрезал Зима, даже не повысив голоса. — Потом. Он взял Марата под локоть. Не как слабого, а просто крепко, по-деловому. — Сядь. — Сам сяду. — Сядь, я сказал. Марат дёрнул плечом, но всё-таки сел на край борта. Осторожно. Сразу скривился, когда рёбра снова напомнили о себе. Турбо стоял рядом так, будто уже был готов рвануть с места. Сивый сунулся к нему, взял за подбородок, повертел лицо. — Нос не сломали, вроде, — сказал он. — Но разбили нормально. — Руки убери, — огрызнулся Марат. — Романтик. Сивый сказал это привычным тоном, но без обычной улыбки. Даже в шутке злость торчала слишком явно. Шкет уже метнулся куда-то, вернулся с мокрой тряпкой, сунул её Марату. — На. — Откуда взял? — Из подвала. — Молодец, — сухо сказал Зима. Марат прижал тряпку к носу, вздрогнул, выдохнул сквозь зубы. Кровь пошла на серую ткань сразу, расползаясь тёмным пятном. Фомка топтался рядом, бледный и злой от невозможности что-то сделать. Турбо посмотрел на них обоих коротко, резко. — А ну отсюда отошли. Они отошли мгновенно. — Рассказывай, — сказал Зима. — Чего рассказывать? — Марат говорил глухо, тряпка забивала голос. — Подловили и отпиздили, вот чего. — Всё по порядку, — спокойно ответил Зима. — Кто сказал, что именно? Кого узнаешь? Как стояли? Что ещё было? Марат убрал тряпку, сплюнул в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони. Глаза у него блестели уже не только от боли. Его бесило, что приходится сидеть здесь разбитым и пересказывать, как его возили мордой по тропе. Но ещё сильнее бесило бы смолчать хоть что-то. — Один в полушубке, — начал он. — Главный у них, видно. Щетинистый ещё был, серый такой, будто не спит неделями. И один молодой, но тоже борзый. Четвёртого хуже разглядел. Сначала спросили, чей. Потом — с “Универсама” ли. Я сказал да. Щетинистый сразу в нос дал. Потом в бок. Сзади держали. — Ответить успел? — спросил Сивый. — А ты как думаешь? — зло бросил Марат. — Одному в челюсть попал. Молодому. Ещё локтем кого-то задел. — Ну хоть не зря кровь льёшь, — процедил Турбо. — Ты охуел, что ли? — вспыхнул Марат. — Я, по-твоему, там должен был им лекцию прочитать? — Рот свой прикрой, — резко сказал Турбо и шагнул ближе. В этой секунде всё могло пойти совсем не туда. Марат уже был на нервах, Турбо кипел, мелкие дышать перестали, Сивый подобрался, а Зима просто встал между ними плечом, не толкая никого, но так, что дальше спорить стало уже неудобно. — Харэ, — сказал он. — Не здесь и не сейчас. Турбо замолчал первым, но не успокоился. Это было видно по скулам, по рукам, сжатым в карманах до костяшек. — Что сказали напоследок? — спросил Зима у Марата. Тот посмотрел на него, потом на Турбо, потом опять сплюнул кровь в снег. — “Передай своим: ‘Разъезд’ не спит’”. Турбо выматерился так зло и тихо, что даже Шкет невольно отшатнулся. Сивый помолчал, глядя в землю. — Значит, не случайно. — Да какой, нахер, случайно, — Турбо вскинул голову. — Они ждали любого нашего. Просто Марат под руку попался. — Попался, — повторил Марат сквозь зубы и так сжал тряпку, что пальцы побелели. — И хули? Турбо повернулся к нему. — Ничего “хули”. Сейчас найдём. — Кого ты сейчас найдёшь? — Зима даже не смотрел на него. Голос у него оставался ровным, и именно от этого злость Турбо цеплялась ещё сильнее. — Их там уже нет. И ты не знаешь, кто у них дальше стоит, сколько их, где они. Пойдёшь сейчас в одну морду? — В одну не пойду. — С кем? Турбо дёрнул подбородком в сторону коробки, будто это само собой. — Со своими. — Со своими ты сейчас куда влетишь? На “Разъезд”? Днём? Без Кащея? Без понимания, кто там был и что они ещё приготовили? — А ты предлагаешь сидеть? — Я предлагаю головой пользоваться. — Да пошёл ты со своей головой, когда нашего на тропе разложили! Последние слова он почти рявкнул, и это было уже не про спор. Это была чистая бессильная ярость человека, которого несёт вперёд именно в те моменты, когда надо бы наоборот встать жёстче и холоднее. Зима посмотрел на него наконец прямо. — Я вижу, что нашего разложили, — сказал он. — И именно поэтому не собираюсь сейчас бегать, как собака на свист. На коробке снова стало тихо. Не пусто, а плотно. Даже ветер будто прошёл мимо, не задевая их. Сивый поднял с земли мяч, который Шкет так и не подобрал, покрутил в руках и бросил в сторону, за борт. Мелкие не дёрнулись за ним. — Кащея нет, — сказал он. — Это главное. Турбо усмехнулся зло, почти беззвучно. — Прекрасно. — А ты думал, он тут из-за угла сейчас выйдет? — отозвался Сивый. — Его нет. Значит, ждём. — И пока ждём, нам будут наших по переходам бить? — Пока ждём, нам хотя бы не надо самим лезть им в пасть с криком, — сказал Зима. Марат сидел молча, прижимая тряпку к лицу. Слова вокруг шли уже не через него, а над ним, но он всё равно слушал, жадно, зло, будто каждую реплику мерил на одно: кто как принял его кровь. И, как ни странно, больше всего его сейчас успокаивало не то, что Турбо завёлся, а то, что Зима держал всё жёстко и ровно. Значит, не спишут на мелкую драку. Значит, увидели в этом то же, что и он: не наезд на него лично, а плевок в “Универсам”. — Я их узнаю, — сказал Марат вдруг. Голос у него уже сел, но твёрдость в нём только прибавилась. — Полушубок узнаю точно. И щетинистого. Молодого тоже. Если ещё раз увижу — узнаю. — Увидишь, — сказал Турбо сразу. — Увидит, — подтвердил Зима, но по-другому. Без обещания на горячей крови. Как факт, который уже лёг в будущее. Сивый посмотрел на Марата. — Встать можешь? — Могу. — Пошли вниз. Умоешься хоть. Вид у тебя как у мясника после плохого дня. — Сам знаю. Подвал встретил их теплом, табачным духом и сухим треском печки. После сырой улицы этот жар будто сразу влез под кожу, но легче от него не стало. Просто кровь на лице начала подсыхать быстрее, а грязь на колене — оттаивать. Марата посадили на ящик у стены. Сивый налил в таз воды, нашёл чистую тряпку. Фомка торчал у двери, пока Турбо не рявкнул на него так, что тот исчез мгновенно. — Сюда давай, — сказал Сивый, поставив таз на пол. — Сам. — Ну сам так сам, артист. Марат наклонился, умылся, и вода почти сразу пошла розовая, потом красная. Когда он поднял лицо, под глазом уже наливался тяжёлый цвет, нос распух, губа стала толще и темнее. Рёбра не давали разогнуться до конца. Он тронул бок ладонью и резко убрал руку, выругавшись себе под нос. Турбо стоял у стола и курил так часто, будто не дым тянул, а злость. Зима прислонился плечом к двери. Сивый сидел на корточках, глядя на Марата. — Ещё раз, — сказал Зима. — Спокойно. От начала. Марат раздражённо выдохнул, но начал снова. Уже подробнее. Где именно услышал шаги. Как спросили, чей. Кто ударил первым. Как держали. Какая у кого морда. Где стояли. Что сказали в конце. Пока он говорил, слова будто сами складывали перед ними не просто драку, а картину. Четверо суперов “Разъезда” на переходе. Днём. На тропе к рынку. Не грабёж. Не спонтанная ссора. Ловля на флаг. Когда он закончил, в подвале никто не заговорил сразу. Печка щёлкнула железом. Где-то наверху по коробке прошли мелкие быстрые шаги, потом тоже затихли. — Всё, — сказал Турбо и швырнул окурок в жестяную банку. — Я этого ждать не буду. Он шагнул к двери. — Сядь, — сказал Зима. — Не сядь. — Сядь, Валер. В этом “Валер” было что-то такое, что Турбо всё-таки остановился. Обернулся. Глаза у него были бешеные и совсем трезвые одновременно. Самое опасное состояние. — Мы сейчас что делаем? — спросил Зима. — Идём туда наобум? Получаем в ответ ещё одного такого же? Или двух? — Я не за этим иду. — А за чем? — За тем, чтобы они не думали, будто можно так. — Они и не думают, — сказал Сивый. — Они как раз знают, что теперь нельзя. Иначе зачем эта фраза про “передай своим”? Турбо смотрел на них, тяжело дыша, и ничего не отвечал. Он понимал. Просто понимание не гасило в нём того первого, правильного, мужского желания сразу идти бить обратно. — Кащея дождёмся, — сказал Зима. — И чё, пока дождёмся, сидим? — Сидим. Думаем. Узнаём, кто именно это был. — Я знаю, — процедил Марат. — Морды я запомнил. — Вот и хорошо, — кивнул Зима. — Значит, будем не вслепую. Турбо наконец сел. Не спокойно. Просто как человек, который понял, что сейчас его не пустят вперёд не из трусости, а из необходимости, и от этого злится ещё сильнее. Он опёрся локтями о колени, сжал ладони между ними и уставился в пол. Сивый достал ещё сигарету, но закурил не сразу. Повертел её в пальцах. — Мелких теперь по одному вообще не пускать, — сказал он. — Никого не пускать, — отозвался Зима. — Ни на рынок, ни через пустырь, никуда. Пока не разберёмся. Марат поднял глаза. — Я не мелкий. — Это сейчас было не про тебя, — ответил Зима. — А про кого? — Про всех, кто думает, что день и тропа — это уже безопасно. Сивый кивнул. — Верно. Марат хотел ещё что-то сказать, но промолчал. Боль и злость сделали его старше за последние два часа сильнее, чем все пришивы и все старшие подзатыльники вместе. Снаружи уже темнело. Не резко, а той зимней глухой серостью, когда свет уходит не с неба, а будто из самих вещей. В щель под дверью подвала полз мутный холодный сумрак. Наверху кто-то из мелких кашлянул, потом прошмыгнул мимо. Жизнь на районе не остановилась. Магазин работал. На рынке, наверное, уже сметали с прилавков остатки. Люди шли домой с сумками, с хлебом, с мясом, с картошкой. А здесь, под землёй, воздух уже стал другим. Тяжелее. Уже не подвальным, а предвоенным. — Когда Кащей должен быть? — спросил Турбо, не поднимая головы. — К вечеру, может, — сказал Сивый. — Может, позже. — Он охуеет. — Нет, — ответил Зима. — Он поймёт. Турбо коротко усмехнулся, но без радости. — Это ещё хуже. Никто не спорил. Марат сидел у печки, держась ладонью за бок, и смотрел в огонь так, будто хотел запомнить не пламя, а собственное состояние. Кровь с лица он смыл, но разбитость осталась на нём вся: в опухшем носе, в распухшей губе, в том, как осторожно он вдыхал. И всё равно в нём теперь было меньше детского, чем утром на той тропе. Не потому, что побили. Потому что он уже ясно увидел ту простую вещь, которую до него знали старшие: район не даёт права быть своим просто так. За это право тебя могут в любой день ударить мордой в снег, и тогда важно только одно — как ты потом встанешь и куда пойдёшь. Он встал к своим. И они это тоже понимали. — Найдём, — сказал Турбо вдруг, всё так же глядя в пол. Никто не переспросил кого именно. — Найдём, — повторил он уже тише. Сивый наконец закурил. Зима молчал. Марат сидел, не шевелясь. Печка трещала коротко и сухо. В подвале висела та самая тишина, которая приходит не после усталости и не после пустого разговора, а когда все уже услышали главное и теперь просто ждут, когда это главное станет делом. Кащея всё ещё не было. Но его отсутствие уже не размыкало их, а наоборот, собирало плотнее. Каждый думал о своём: Турбо — как бы не сорваться раньше времени, Зима — как теперь считать шаги и людей, Сивый — кого ещё придётся придержать, пока всех несёт, Марат — о тропе, о полушубке, о щетине, о сапоге под рёбра и о том, как один из них смеялся, когда он встал с земли. Наверху стукнула дверь. Кто-то быстро сбежал по ступеням, но у самой двери замешкался, будто тоже почувствовал этот воздух и не хотел лезть в него без нужды. Подвал ждал. И вместе с ним ждал весь “Универсам”. Потому что после таких слов, после такой крови, после такого перехода назад дороги уже не бывает. Только вперёд. Только ответ. Только то тяжёлое, злое молчание, в котором район обычно и решает за людей всё главное. С утра район выглядел так, будто за ночь ничего не случилось и случиться не могло, и именно это бесило сильнее всего. Снег лежал всё тем же серым, затоптанным месивом у подъездов, у магазина, вдоль дорожек, где его уже давно не называли снегом, а просто грязью с белым верхом. Дворы дымили печными трубами и чужими сигаретами, на верёвках между балконами висело заиндевевшее бельё, у гастронома тянулась привычная мелкая очередь, женщины в платках ругались из-за колбасы, пацаны по пути в школу пинали что-то жёсткое, обмотанное изолентой, а мужики уже несли под мышкой хлеб и газеты, словно день собирался пройти в рамках обычной городской лжи: работаем, живём, ничего особенного. Только в подвале под магазином воздух был уже другой. Плотнее. Холоднее. И даже печка, раскалённая с утра, не могла это вытопить. Марат сидел на ящике у стены, злой, молчаливый, с распухшим носом и тёмной тяжёлой синевой под глазом. Лицо за ночь стало ещё хуже, будто кровь и боль к утру только лучше улеглись по местам и теперь уже не собирались никуда уходить. Он держался прямо, из упрямства, но каждый раз, когда забывался и двигался быстрее, чем мог, рёбра возвращали его обратно короткой глухой болью. Это видели все. И именно от этого каждый, кто заходил в подвал, на секунду менялся в лице, даже если сразу же прятал это за матом, шуткой или сигаретой. Кащей пришёл ещё утром, выслушал всё, спросил ровно столько, сколько было нужно, и не повышал голос ни разу. От этого становилось только хуже. Он не разбирал, не орал, не рассыпал угрозы. Просто слушал, смотрел на Марата, на Турбо, на Зиму, на всех сразу, и в этом спокойствии было яснее ясного: история не кончилась, а только началась. Он сказал, чтобы по одному никто не шлялся. Сказал, что глаза держать открытыми. Сказал, что горячки не будет. Турбо на этих словах промолчал, но промолчал так, что даже Сивый, сидевший рядом и до этого полуприкрыто ухмылявшийся на весь мир по привычке, мельком глянул на него и отвернулся. Кащей это тоже заметил, конечно. Ничего не сказал. Только в конце, уже собираясь уходить по своим делам, бросил коротко: — На переход сходите. Посмотрите. Но без цирка. Поняли? Зима кивнул первым. Турбо сказал “угу” таким голосом, что ясно было: понял он только первую половину. Сивый, который тоже собирался идти, лишь почесал переносицу и спросил: — Если там пусто? — Значит, пусто, — ответил Кащей. — Не значит, что вы из-за этого дурнее становитесь. Он ушёл, и подвал ещё долго держал после него эту тишину, в которой даже мелкие говорили тише обычного. К полудню Турбо уже не мог сидеть на месте. Это было видно по нему с утра. По тому, как он курил: не в затяг, а жадно. По тому, как вставал, садился, опять вставал. По тому, как отвечал через раз и без повода начинал злиться на всякую ерунду, будто его драло изнутри не одним только Маратом, а всем сразу: тем, что ихнего поймали на тропе днём, тем, что надо ждать, тем, что Кащей прав, тем, что от этого ни хрена не легче. Он не кричал. Не рвался в дверь каждую минуту. Просто весь был собран в одну злую линию. Сивый это чувствовал и потому с ним не трещал лишнего. Для него самого вся эта история тоже сидела под кожей не хуже занозы, просто выражалось это иначе. Он был собраннее обычного, суше на язык и внимательнее к мелочам. Там, где кто другой начал бы разбрасываться угрозами и строить из себя первого мстителя района, Сивый, наоборот, делался тише. Это значило только одно: дело серьёзное. Пошли они вдвоём. Без мелких, без Зимы. Так и было решено. Не потому что Турбо рвался один, а потому что вдвоём на такую разведку идти правильнее: один смотрит вперёд, второй по сторонам, и ни один не чувствует себя совсем уж дурнем, если место пустое. Зима знал, что они ушли. Видел. Ничего не сказал. Просто остался у подвала, будто Кащей оставил его не за сторожа даже, а за человека, который будет держать здесь воздух ровным, пока двух самых беспокойных несёт на водохранилище. День стоял тусклый, низкий, без солнца. Небо висело над районом мутной серой тряпкой. Сапоги чавкали по талому снегу. От гаражей тянуло мазутом, от мусорных баков — гнилью и мокрой бумагой, из открытой форточки где-то на первом этаже выползал запах жареного лука. Турбо шёл быстро, руки в карманах, плечи подняты. Сивый не отставал, но и не лез вперёд, только иногда косил на него взглядом. — Сразу на переход? — спросил он. — А куда ещё? — Просто уточнил. — Уточнил он. Сивый криво усмехнулся. — Ты с утра как собака на гвозде. — А ты, блядь, весёлый, что ли? — Нет. Но если ты щас начнёшь лаять на всех подряд, нам это особо не поможет. Турбо ничего не ответил. Слова в нём сейчас не перерабатывались толком. Все силы шли в одну тупую, упрямую мысль: найти. Хоть кого. Хоть след. Хоть подтверждение, что они не просто растворились после вчерашнего, оставив за собой только чужую кровь и свои смешки. К переходу вышли молча. Там всё было так же, как и вчера. Тот же кривой забор. То же старое водохранилище с тёмной, неподвижной водой и серой коркой льда по краю. Та же узкая тропа, утоптанная сапогами в чёрную кашу. То же ощущение, что место само по себе уже подлое, даже когда пустое. Здесь не было ничего героического. Никакого киношного ветра, никаких выразительных следов на снегу, которые можно было бы разбирать по всем законам умного мщения. Только грязь, старая бетонная кромка, бутылочное стекло у кустов и чужой мусор, в который вчера упиралось лицо Марата. Турбо остановился первым и осмотрелся так, будто взглядом можно было высечь из пустого пространства чьи-то морды. — Суки, — сказал он тихо. Сивый подошёл ближе к бетонной кромке, присел, посмотрел на землю. — Тут вчера много кто ходил после, — сказал он. — Уже не понять ничего. — И не надо понимать. Надо найти. — Валер, их тут сейчас не будет. — А где будут? — Если б я знал, уже сказал бы. Турбо сплюнул в снег и пошёл вдоль забора, глядя по сторонам с той злобной жадностью, с какой ищут не человека даже, а повод наконец ударить. За забором вода стояла чёрная и тусклая, как смола. На той стороне пустыря, у гаражей, двое мужиков волокли что-то тяжёлое, орали друг на друга и ни на них, ни на этой тропе внимания не обращали. Район опять жил своей обычной жизнью, и от этого Турбо зверел ещё сильнее. — Вот здесь, значит, — проговорил он, не глядя на Сивого. — Днём. Прямо тут. — Угу. — И мы теперь, выходит, должны просто подождать, пока они ещё кого-нибудь подловят? — Ты слышал, что Кащей сказал. — Слышал. — И? — И ничего. Он резко пнул пустую банку у забора. Она загремела по бетонной кромке, соскользнула вниз и исчезла в кустах. Сивый выпрямился, сунул руки в карманы. — Злиться — это нормально, — сказал он. — Только не делай вид, что ты один тут злишься. Турбо обернулся. — А кто делает? — Ты. Секунду они смотрели друг на друга молча. Не в ссоре. Просто оба слишком взвинчены, чтобы тратить время на обходительность. — Ладно, — сказал Сивый. — Давай так. Тут пусто. Если хочешь ещё пройтись, пройдёмся до рынка. Их после такого на рынке вполне может кто-то видеть. Или своих, или кто-то из левых слышал. Но стоять тут и в землю смотреть толку ноль. Турбо помолчал, потом коротко кивнул. — Пошли. На рынок они шли уже не так быстро. Не потому что успокоились, а потому что злость после пустого места меняет ход. Становится тяжелее и злее. Уже не рвёшься, а несёшь её в себе как утюг в животе. Сивый пару раз бросал короткие взгляды по сторонам, на проходы, на людей, на тех, кто зависал у углов дольше положенного. Турбо шёл рядом и молчал. На лице у него после вчерашней ночи и сегодняшнего дня осело то самое выражение, которое делало его старше и опаснее: будто он уже не просто злой парень с района, а человек, которого лучше не задевать даже словом, если не хочешь потом собирать зубы с мокрого асфальта. Рынок встретил их привычным шумом. Тряпки, мясо, рыба, сапоги, мат, запахи варёной колбасы, мокрой шерсти и табака. День здесь всегда будто на полтона громче, чем в остальном районе. Турбо не любил это место за суету, а Сивый, наоборот, чувствовал себя в ней свободнее. Здесь можно было цеплять разговоры, слушать, где чьё имя всплывает, и всё это делалось будто само собой, пока снаружи ты просто идёшь между рядами. — Ты по шмоткам смотри, — бросил Сивый вполголоса. — Я вон туда. — Не потеряйся. — Это ты не потеряйся, герой. Они разошлись на полтора ряда, но всё ещё держали друг друга в поле зрения. Сивый нырнул к мужикам у сигарет и каких-то импортных мелочей, Турбо пошёл вдоль вещевых рядов, где на верёвках висели куртки, кофты, детские пальто, юбки, все этих тряпичные знамёна рыночной жизни. Здесь было теснее, теплее от тел, и от этого раздражение лезло под кожу ещё легче. Он сперва не заметил её. Просто увидел впереди девичью фигуру в тёмном пальто и светлый, знакомый по памяти поворот головы. Потом она шагнула чуть в сторону, пропуская грузчика с коробкой, и всё встало на место сразу. Алиса. Она шла одна. Без школьной толпы, без Марата, без подруг. Сумка на плече, воротник поднят, волосы выбились из-под шапки и легли на пальто тёмными прямыми прядями. Лицо спокойное, как всегда, но собранное, чуть настороженное тем особым образом, каким человек идёт через рынок, если ему не нравится рынок сам по себе, но он уже научился не показывать этого всем подряд. Турбо остановился так резко, что мужик с авоськой, идущий позади, почти врезался в него и недовольно буркнул что-то в спину. Он не услышал. Алиса его пока не видела. Шла вдоль рядов, глядя вперёд, и от этого зрелище было ещё хуже: будто она существовала отдельно от всего, что кипело у него внутри, отдельно от вчерашней крови Марата, от перехода, от “Разъезда”, от этой злости, которая с утра не находила, куда врезаться. И именно в таком состоянии человек чаще всего делает или говорит что-нибудь лишнее. Он пошёл за ней почти сразу. Не бегом. Не окликая. Просто быстрее, чем шёл до этого, и воздух у него внутри стал ещё тяжелей. Сивый, заметив его движение, сначала не понял, в чём дело, потом увидел, куда смотрит Турбо, и тоже притормозил. Девчонку он не знал. Просто понял по походке Валеры, что случилось что-то не то. Турбо нагнал Алису у ряда с детскими вещами. Она почувствовала движение сбоку раньше, чем он успел что-то сказать, повернула голову и на секунду застыла. Не испугалась. Просто напряглась лицом. — Ты? — спросила она сухо. Ни удивления. Ни тепла. Ни даже раздражения в чистом виде. Просто этот её спокойный, режущий взгляд, от которого ему когда-то уже стало не по себе сильнее, чем от пощёчины. — Я, — ответил он. Она коротко посмотрела ему за плечо, будто проверяла, один ли он, потом снова на него. — Чего тебе? И вот тут вся злость, которую он нёс с перехода, с подвала, с пустого дня, с рынка, встала между ними почти физически. Только сказать прямо про Марата, про “Разъезд”, про то, что он просто взвинчен до предела, он не мог. И потому вышло то, что обычно и выходит у людей, когда им больно и злость ищет не ту цель. — А тебе обязательно одной тут шляться? — спросил он. Она прищурилась. — Это ты сейчас серьёзно? — Я вопрос задал. — А я тебе отвечать должна? — На рынке сейчас не лучшее время одной ходить. — С чего вдруг? Ты решил меня в милицию сдать на всякий случай или сам за всеми теперь присматриваешь? Тон у неё сразу стал жёстче. Не обиженный. Отпорный. И от этого Турбо взвинтился ещё сильнее. — Я нормально сказал. — Нет, Валера, ты не нормально сказал. Ты полез ко мне так, будто я твоя младшая сестра, которую надо за локоть тащить домой. Не перепутал ничего? Имя, произнесённое спокойно и без всякой близости, резануло сильнее, чем если бы она назвала его Турбо и отвернулась. Сивый уже стоял в стороне, метрах в пяти, курил и делал вид, что не смотрит. На самом деле смотрел. Просто не лез. И Алису он, как и было, не знал. Для него это была просто какая-то девчонка, на которую Валера вдруг встал, как на гвоздь. — Я не про это, — сказал Турбо. — А про что? Он на секунду замолчал. Потому что правильный ответ был слишком не для неё, слишком не здесь. И эта заминка её только разозлила. — Вот именно, — сказала она. — Ни про что. Тебя опять несёт, а я тут при чём? — Не при чём, — отрезал он, уже слыша сам, как глупо это звучит. — Тогда отойди. Она сделала шаг мимо него. Он машинально сместился, перекрывая проход. Не резко, не хватая, но достаточно, чтобы Алиса остановилась снова и глаза у неё сразу похолодели. — Не делай так, — сказала она тихо. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё только сильнее стягивается. Слишком многое за последние месяцы связывалось с ней в один узел: собственная дурость, злость, унижение, то, как она смотрела на него тогда у подъезда, и то, что рядом с ней он каждый раз оказывался хуже, чем сам себе казался до этого. А сегодня поверх всего этого легла ещё и чужая кровь. — Ты вообще понимаешь, где живёшь? — проговорил он глухо. — Лучше тебя, наверное. — Не умничай. — Тогда и ты не строй из себя… — она оборвала фразу и качнула головой. — Господи, да что с тобой вообще? Вот на этом “что с тобой” его и дёрнуло. — Ничего. — Вижу. — А я вижу, что тебе, по ходу, вообще всё равно, кто где и как ходит. — А должно быть не всё равно? Я должна тебе отчитываться, куда и зачем иду? — Я не об этом. — А о чём? Скажи уже нормально хоть раз. Но нормально он сейчас не мог. Все нормальные слова кончились ещё на переходе у водохранилища, когда Марата били в грязь только за то, что он свой. А теперь перед ним стояла Алиса, живая, спокойная, упрямая, и именно это спокойствие бесило не меньше, чем если бы она кричала. — Да ни о чём, — выдохнул он зло. — Забей. Она посмотрела на него внимательно. Дольше, чем раньше. Будто впервые за эти несколько минут увидела под привычной грубостью не только саму грубость, а что-то ещё, чужое, не для неё. Но жалости в этом взгляде не было. И слава богу. — Ты опять сам не знаешь, чего хочешь, — сказала она. — Знаю. — Тогда чего тебе надо от меня? И вот тут он уже не ответил. Потому что в этой точке всё бы расползлось окончательно. Сказать “ничего” было бы смешно. Сказать правду — невозможно. Сказать хоть что-нибудь умное у него сейчас тоже не выходило. Алиса ждала секунду, две. Потом кивнула сама себе, как будто что-то внутри решила, и сдвинулась в сторону. На этот раз он не перекрыл путь. Просто стоял и смотрел, как она проходит мимо, совсем рядом, пахнущая холодом, шерстью пальто и чем-то чистым, чужим этому рынку. Она не ускорила шаг. Не обернулась. Только уже через несколько метров бросила через плечо, не повышая голоса: — Когда поймёшь, зачем к людям лезешь, тогда и разговаривай. И ушла в толпу, между рядами, сумками, пальто, мясным духом, голосами торговок. Растворилась не мгновенно, а постепенно, как всё на рынке: ещё видно голову, потом только тёмное пальто, потом уже ничего. Турбо стоял и чувствовал, как ярость в нём после этого не уходит, а наоборот делается чище и злее. Не на неё даже. На себя, на весь этот день, на пустой переход, на рынок, где никого не нашли, на то, что из всех встреч ему сейчас досталась именно эта, и он снова вышел из неё так, будто сам себе врезал первым. Сивый подошёл не сразу. Докурил до фильтра, выбросил окурок в талый снег у столба, потом встал рядом. — Ты её знаешь? — спросил он. Турбо не посмотрел на него. — Угу. — Видно. — Не начинай. — Я и не начинаю. Они постояли молча. Рынок вокруг всё так же орал, шевелился, торговался, смеялся, врал. Из-за ряда с сапогами вырулил мальчишка с корзиной яблок. Две тётки ругались из-за платка. Мужик в тельняшке тащил ящик, матерясь на грузчиков. Всё шло своим чередом, а в Турбо после этой короткой встречи только крепче село ощущение, что день потрачен впустую и всё равно оставил его ещё злее, чем был с утра. — Пошли, — сказал Сивый. — Куда? — Обратно. Тут мы никого не найдём. Турбо наконец повернул голову и глянул на него. В глазах у него сидело то самое упрямое, злое “нет”, которое обычно предшествует новой дурости. Но дурости не случилось. Не потому что успокоился. Просто сил на ещё один круг по рынку уже не было, а ярость всё равно не давала никакой цели, кроме одной тупой, тяжёлой: ждать. И от этого было хуже всего. — Пошли, — повторил Сивый уже тише. На обратной дороге они почти не говорили. Турбо шёл быстро, как будто пытался шагом выбить из себя эту встречу, этот разговор, собственную немоту рядом с Алисой и пустоту всего дня. Сивый держался рядом, не лез в голову, только один раз спросил уже у пустыря: — Ты в порядке? — Нет. — Это видно. — И? — И ничего. Турбо зло усмехнулся. — Очень полезный разговор. — А у тебя сегодня все разговоры такие. — Отъебись. — Уже. Сивый действительно отстал на полшага и дальше шёл молча. Когда они вернулись к подвалу, вечер уже начинал слипаться в ранние зимние сумерки. Двор стал темнее, окна зажглись жёлтым, под ногами захрустела подмёрзшая каша. У входа курили двое мелких и тут же вытянулись, увидев их лица. Внутри было тепло, пахло печкой и табаком. Зима поднял глаза от стола сразу, ещё до того как они успели снять шапки. — Ну? — спросил он. Сивый ответил первым: — Пусто. Одного слова хватило, чтобы воздух снова потяжелел. Не новостью даже. Подтверждением. Турбо ничего не сказал. Прошёл внутрь, сел на ящик у стены и упёрся локтями в колени. Лицо у него было злое, замкнутое, уже не кипящее наружу, а втянутое внутрь, как раскалённое железо, опущенное в воду. Зима посмотрел на него дольше, чем на Сивого, но спрашивать не стал. Видел и так: не нашёл. Вернулся только злее. Что-то ещё сверху тоже налипло, но сейчас не время было лезть. Марат сидел у печки, всё ещё побитый, но уже не такой серый, как утром. Увидел Турбо, вскинулся взглядом, будто хотел спросить без слов: ну? И, поняв по лицу ответ, только отвёл глаза. — Завтра ещё пойдём, — сказал Турбо наконец. Глухо. Не просьбой. Как обещанием самому себе. Никто не ответил сразу. Потому что все понимали: дело уже не в завтрашнем рынке и не в переходе. И даже не в “Разъезде” как таковом. Дело было в том, как ярость после таких дней начинает жить в человеке отдельно от головы. И если её не поймать вовремя, она обязательно найдёт, куда врезаться. Иногда в чужую челюсть. Иногда в своих. Иногда в того, кто вообще не при чём. Турбо сидел молча, глядя в пол перед собой, и в нём сейчас не было ни жалости, ни сомнений, ни той дешёвой горячности, которой легко восхититься со стороны. Только злая, плотная, живая ярость, от которой район всегда делается теснее.