Исправление текста

На следующий день я приступил к своему плану с холодной, методичной решимостью. Любое исследование начинается с опроса свидетелей. И самым очевидным свидетелем всего, что происходит в «Хоукинс-Хилл», был, без сомнения, Хоппер. Я подкараулил его во внутреннем дворике, где он, по обыкновению, пил кофе и смотрел, как двое санитаров играют в карты на лавочке. Когда я подошёл, все трое на мгновение замолчали, будто прервали невидимую нить разговора. -На минуту, Хоппер, - сказал я, подходя и доставая пачку сигарет. Я не курил регулярно, но пачка «Мальборо» в кармане халата была частью моего исследовательского инструментария. Я протянул ему одну. Он оценивающе взглянул на сигарету, затем на меня, медленно взял её и прикурил от своей. -Спасибо, док. Чем обязан? -Хочу лучше влиться в коллектив. Разобраться в местных...нюансах. Ты здесь давно, ты всё видишь. Хоппер фыркнул, выпустив струйку дыма.  -Вижу-то я много. Вот только не всё стоит разглядывать. -Например? Он посмотрел на меня тяжелым, усталым взглядом.  -Например, доктор Байерс и его любимый сумасшедший в Изоляторе. Моё сердце сделало тихий, но отчётливый прыжок. Я сделал вид, что закуриваю, чтобы скрыть реакцию. -Пациент П.П.? Я читал его дело. Сложный случай. -Случай, - Хоппер с презрением отщёлкнул пепел. - Это не случай. Это наваждение. Байерс с ним с утра до ночи. Иногда они там вдвоём, и Байерс что-то ему читает, или слушает, как тот бормочет. А потом выходит- сам белее стены. И пишет, пишет в своей книжке. Думаете, я не замечаю? Мы все замечаем. Оуэнс говорит, мол, новаторские методы. А по-моему, самому доктору пора бы на осмотр. -Оуэнс позволяет ему это? -Оуэнс позволяет всему, что не создаёт проблем и не отпугивает платёжеспособных родственников. Ародственники у нашего Писателя- ого-го. Деньги рекой. Так что пусть Байерс с ним хоть в шашки играет, лишь бы тихо было. (Ключевая информация: административное попустительство. Финансовый интерес. Байерс действует в уникальных, почти безграничных рамках. Опасно.) -А что насчёт самого пациента? Он агрессивен? Хоппер нахмурился.  -Странный он. Не кричит, не бьётся. Сидит и пишет. На чём попало. На бумаге, которую ему дают, на стенах, на своей коже, когда бумагу отбирают. Говорят, пишет про всех нас. Бред, конечно. Но Байерс эти каракули собирает, как священные тексты. Мы помолчали. Я наблюдал, как дым от наших сигарет клубится в холодном осеннем воздухе. -Скажи, Хоппер, - начал я осторожно. - А что… что, по-твоему, Байерс ищет в этих записях? Санитар посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем траве расти. -Как мне знать, док? Я не психиатр. Я здесь для того, чтобы сумасшедшие не разнесли это место к чёртовой матери и не поубивали друг друга. А что у них в головах- это ваша, докторская, епархия. Только, по-моему, иногда вы, доктора, там так глубоко копаете, что сами начинаете в яму проваливаться. С этим философским замечанием он кивнул мне, раздавил окурок и побрёл к картёжникам, что-то грубо крикнув им через двор. Источник №1 оказался не слишком информативным, но подтвердил общую картину: патологическую вовлечённостьБайерса. Следующий шаг- документы. Библиотека клиники находилась на втором этаже. Это была комната с высокими потолками, заставленными стеллажами с медицинскими журналами и пыльными фолиантами по психиатрии начала века. Там же, в дальнем углу, стоял шкаф с архивными папками- отчётами, статистикой, кадровыми делами (старыми, без информации о текущих сотрудниках, разумеется). За этим шкафом дежурила, а точнее- жила, миссис Синклер из бухгалтерии, женщина с вечным насморком и подозрительным взглядом. Мне удалось уговорить её показать подшивку журналов посещений Изолятора за последний год. Это были простые листы, где фиксировалось, кто и когда заходил к особо тяжёлым пациентам. Я пробежался по графе «П.П.». Имена санитаров, процедурных медсестер... и ровный, частый почерк: «У. Байерс. Цель: терапевтическая сессия. Продолжительность: 90-120 мин.» Иногда дважды в день. Каждый день. Без выходных. (Статистическое подтверждение. Частота посещений выходит за рамки стандартной терапии. Это что-то иное. Сеансы? Или ритуалы? Наблюдение с 2011 года, значит, сначала кто-то другой был лечащим врачом) С этими документами я нашёл протокол №7: Условная ролевая терапия для пациента М.У. (№731). Цель: поддержание остаточной социальной функции через имитацию профессиональной деятельности... Риски: возможное усиление бреда величия и конфабуляций... Утверждено: Оуэнс. (Кто этот М.У.? Не слышал о таком пациенте раньше. Возможно, эксперементальная практика с трудотерапией помогла? Нужно выяснить это.)  И тут, среди записей, я нашёл кое-что ещё. Несколько раз, в журнале стояла другая подпись: «С. Харрингтон». Я никогда не слышал о таком сотруднике. Я перелистал назад, нашёл первое упоминание. Цель визита была та же. А потом- резко прекратилось. Заменено на Байерса. (С. Харрингтон. Предшественник? Почему перестал посещать? Переведён? Уволен? Заболел? Новая нить.) Я вернулся в кабинет с чувством, что картина не проясняется, а, наоборот, обрастает новыми тенями. Байерси его наваждение. Таинственный предшественник, исчезнувший со сцены. И пациент, который пишет «опасный текст». Я открыл файл «Кривая внимания» и добавил новые пункты: • Подтверждена аномально высокая частота посещений Б. пациента П.П. (в 2-3 раза выше нормы).• Выявлен предшествующий лечащий врач/наблюдатель- С. Харрингтон. Требуется установить его судьбу.• Косвенное подтверждение от персонала о «странностях» Б. и его одержимости данным случаем. И в самом низу, почти машинально, я добавил: • Личная гипотеза: Б. не просто лечит П.П. Он ведёт с ним диалог. Или считает, что ведёт. Возможно, он видит в его бреде не симптом, а… сообщение. Себе лично? Я откинулся на спинку кресла. За окном уже стемнело. В стекле отражалось моё лицо, бледное в свете настольной лампы, и тёмный прямоугольник комнаты за моей спиной. Внезапно мне показалось, что в этом отражении, в самом углу, на миг мелькнула другая фигура. Стоящая сзади. Недвижимая. Я резко обернулся. Кабинет был пуст. Дверь закрыта. Сердце бешено колотилось. Игра света? Усталость? Нервное напряжение после дня, проведённого в подглядывании за чужими тайнами. Я глубоко вздохнул, заставил себя расслабиться. Профессиональная деформация, - сказал я себе. Ты начинаешь видеть узоры даже там, где их нет. Чтобы отвлечься, я снова открыл дело П.П., но теперь уже не как историю болезни, а как литературный текст. Мне нужно было понять не только что произошло, но и почему именно так. И здесь моё старое, доврачебное увлечение литературой снова дало о себе знать. Описание бреда пациента было поразительно структурированным. Он не просто боялся профессора Бреннера- он видел в нём «Плагиатора Реальности», «Редактора, который вычёркивает целые сюжетные линии из жизни». В своих записях (выдержки из того самого блокнота прилагались к делу) пациент использовал термины вроде «нарративноенасилие», «авторский произвол» и «кризис доверия к рассказчику». (Блестяще. По-настоящему блестящий бред. Он построил целую метафизическую систему, где зло- это не человек, а нарушение литературных правил. Это уровень паранойи гения. Или… очень образованного шизофреника.) Я отложил папку и потянулся к своему ноутбуку. Мне нужно было проверить кое-что. В поисковой строке я набрал: «Хоукинсский университет, кафедра литературы, профессор Бреннер, инцидент». Статьи в местной газете были скупы и полны эвфемизмов: «тревожный инцидент», «студент, нуждающийся в помощи», «меры по обеспечению безопасности». Ни имён, ни деталей. Но в одной из статей, посвящённой пожертвованиям университету, я нашёл фото: седовласый, суровый мужчина в очках с тонкой оправой-профессор Мартин Бреннер. Его глаза, холодные и оценивающие, смотрели прямо в объектив. И в них было что-то... знакомое. Та же отстранённость, тот же хищный интеллект, что и у Байерса, но доведённый до абсолюта, лишённый даже намёка на человеческую теплоту. (Интересное сходство. Бреннер- это Байерс, достигший своего логического, бесчеловечного предела. Неудивительно, что чувствительная натура пациента не выдержала такого давления. Кто выдержал бы?) Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. На пороге, держа в руках поднос с чашкой чая и парой печений, стояла Одиннадцать. -Вы не пришли на ужин, - сказала она просто. - Доктор Оуэнс велел проверить. -Я... погрузился в работу. Спасибо, Одиннадцать. Она поставила поднос на стол, и её взгляд упал на открытую на столе папку с фотографией Бреннера. Она замерла на секунду. -Вы его знаете? - её голос был тише обычного. -Профессора? Нет. Изучаю историю болезни. Она кивнула, но не отводила глаз от фотографии.  -Он... приходил сюда. Один раз. Это было неожиданно.  -К пациенту П.П.? -К доктору Байерсу, - поправила она. - Они разговаривали в кабинете. Долго. Потом профессор уехал. А доктор Байерспосле этого... он весь день был как в воду опущенный. И потом стал ещё чаще ходить в Изолятор. Новый пазл. Бреннер лично являлся сюда. Зачем? Убедиться, что его бывший студент надёжно спрятан? Или у него был другой интерес? А Байерс... его подавленность после визита. Была ли это профессиональная солидарность? Или нечто иное- например, осознание того, что он, Байерс, теперь стал новым «хранителем» этого человека, новым Бреннером в его жизни? -Они спорили? - спросил я. -Не знаю. Дверь была закрыта. Но когда профессор уходил, он сказал доктору Байерсу... Она замолчала, её пальцы слегка задрожали. -Что он сказал, Одиннадцать? -Он сказал: «Не позволяйте тексту управлять автором, доктор. Помните, кто здесь психиатр». И ушёл. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Фраза была дьявольски двусмысленной. Это могло быть напутствием коллеги. А могло быть- и в контексте бреда пациента П.П.это звучало куда убедительнее- предупреждением. Как будто Бреннер знал, во что может превратиться эта терапия. Как будто он видел в Байерсе потенциальную жертву того же самого «нарративного насилия». -Спасибо, что рассказали, - сказал я, и мои собственные слова показались мне далёкими. – Это... очень важно. Она кивнула и направилась к выходу. На пороге обернулась. -Он пишет и про вас, - тихо сказала она. -Кто? Пациент П.П.? -Да. Я убираюсь там иногда, когда его переводят на процедуры. Я видела. На стене, в углу, где он думает, что мы не стираем… там было написано «Новый Доктор». И ещё что-то про «зеркало». И она вышла, оставив меня наедине с чашкой остывающего чая, фотографией ледяного профессора и нарастающим, неопровержимым убеждением: я больше не наблюдатель. Я стал персонажем. Персонажем в чьём-то бреде. В бреде пациента П.П. И, как следовало из логики этой истории, раз уж Байерс был его навязчивой идеей, то и я, как «Новый Доктор», автоматически попадал в сферу его искажённого внимания. Я закрыл папку, отодвинул поднос. Моё «расследование» внезапно обрело личную, острую актуальность. Это был уже не просто академический интерес к странному коллеге. Это было дело о моей собственной безопасности. Или о моём рассудке. Потому что где гарантия, что бред, столь убедительный и интеллектуальный, не заразен? Где гарантия, что, наблюдая за Байерсом, наблюдающим за П.П., я сам не начинаю видеть мир через призму его безумия? (Нужно остановиться. Взять паузу. Сфокусироваться на других пациентах. Но я не могу. Он написал про меня. На стене. Значит, он знает обо мне. Значит, Байерс говорил с ним обо мне? Что он ему сказал?) Я посмотрел на экран ноутбука, на открытый файл «Кривая внимания». Курсор мигал в конце последней строки: «…сообщение. Себе лично?» Я добавил новую строку, набрав её быстро, почти не думая: Вопрос: Если бред П.П.- это текст, а Байерс- его интерпретатор (или соавтор?), то какую роль в этой истории отводят мне? «Новому Доктору»? «Зеркалу»? И для кого я зеркало- для П.П., для Байерса или для них обоих? Ночь за окном была теперь абсолютно чёрной. В стекле снова отражалась комната, лампа, моё лицо. На этот раз я не оборачивался. Я просто смотрел на своё отражение, пытаясь разглядеть в нём того самого «Нового Доктора»- персонажа из стены в Изоляторе.