Танец с тенями

Коридоры всё тянутся и тянутся вперёд, а он вышагивает. Каблуки высоких кожаных сапог отстукивают медленный ритм шагов, то затихающих в ворсе ковров, то вновь чеканящих на паркете. Комната переходит в другую. Расставленные по углам треноги с витиеватыми резными ножками из крепкого дерева держат канделябры с высокими горящими свечами. Их золотистого тёплого света едва ли хватает, чтобы рассеять промозглую тьму поместья. Поместье, верно. Но чьё же?  Мысль отзывается глухим уколом в затылок, под тугим хвостом светлых волос, затянутых на темени алой лентой. Он рефлекторно тянется, чтобы накрыть заднюю сторону шеи над воротом рубашки, плотно прижатом к коже благодаря крою жилета. Чуть распушившиеся от влажности пряди защекотали тыльную сторону ладони и скользнули по ткани тёплого коричневого цвета с вышитыми цветочными узорами.  Постепенно возникают новые ощущения: пробирается под свободные рукава лёгкой льняной рубашки леденящий воздух, оседая или, скорее, прилипая к тёплому телу. Почти идентично тому, как обступает осторожно огоньки горящих свеч.  Всё это кажется таким неправильным. Дымчатый серебристый свет проникает через незашторенные тяжёлым бархатом окна. Едиными литыми лучами он выбеляет позолоченные ножки мебели и отделку высоких потолков. Тень скрывает их истинную роскошь и заставляет пугающе блестеть, в полутьме сливая воедино с собой.  Тишина, почти гробовая, не прерывается ни единым звуком снаружи, ни единым шорохом внутри, где эхо может дойти до каждого уголка поместья невзирая на размеры.  Тишина, играющая в свои пугающие игры, тем не менее, является единственным близким спутником, идущим под руку, обнимающим и успокаивающим в момент растерянности. Чувство неизвестности, однако же, ведёт под руку ничуть не хуже. Тёмный ковёр впитывает звук, словно предупреждая быть тише. Качается от движения тела в пространстве робкий огонь свеч, и, вдруг, возникает ощущение, словно из-за него кто-то наблюдает.  Но не даёт в этом убедиться тихий шёпот, донёсшийся с прохода напротив — почти не слышно, но различимо. Настораживает это лишь больше, однако позволяет вдруг вспомнить собственное имя, отчего-то совершенно забытое. И названный, зазываемый дальше по имени — Цзин Юань — следует за этим шёпотом, мельком всё же глянув в сторону треноги, за которой, ожидаемо, никого не оказывается.  Коридоры ведут в комнаты, по убранству схожие меж собой: роскошная отделка, обитая дорогими тканями мебель и её крепкие ножки из резного дерева. Казалось, когда-то Цзин Юань их видел. Возможно потому, что есть повсеместно в домах аристократов, где его желают видеть гостем. Совсем ничего странного и выделяющегося. Лишь застывший, словно во времени, интерьер. Красный бархат на стенах, лишь изредка, чтобы подчёркивать картины: дамы в шёлковых платьях и с жемчугом на тонких белых шеях и знатные лорды в вышитых золотом камзолах. Или же пейзажи, отдающие меланхолией, дымной ностальгией и безучастным восхищением.  Полумрак не позволяет разглядеть всё детально, свечи словно боятся осветить стены, робко подрагивая, стоит скользнуть по ним взглядом и пройти мимо. Шёпот теряется в поворотах, как делают то смущённые своей только-только явившейся симпатии юные барышни с округлыми лицами и спрятанным под душистой пудрой румянцем. И всё же, пусть то лишь далёкие сравнения, позволяющие ненадолго успокоить гулкое эхо сердцебиения в висках, но нельзя не задаться очевидными вопросами, которые приобретают с каждым шагом всё больше тревожных деталей. Лишь одна цель до абсурда отчётлива и неизменна: продолжать следовать за собственным любопытством, закованным в страх. Каждый шаг отмеряет не столько пройденное расстояние, сколько ощущение времени. Казалось, прошло около часа, а на деле он успел осмотреть лишь четыре комнаты и пройти по коридорам не столь длинным, чтобы ужаснуться сгущающейся в конце их темноты.  На подобные подозрения, поместье словно вновь отзывается тем же шёпотом, который скользнул в тишине некоторое время назад. Цзин Юань замирает посреди комнаты, напоминающей по размеру кабинет, но интерьером больше похожей на небольшую гостиную, а затем вскидывает голову к отдалённому эху скрипки. Лицо его напряжено ожиданием, правая рука — вскинута к поясу, чуть выше левого бедра, однако ни шпаги, ни другого оружия под ней не оказывается.  Медленным, вязким осознанием, словно из-под толщи тягучей смолы, всплывают воспоминания о причинах незамедлительной реакции тела. Ладонь ложится поверх тазовой кости, прощупываемой под плотными кюлотами. Всё никак не возникает в голове образ оружия, которое сейчас отсутствует по совершенно неизвестным ему причинам. Однако и дальше предаваться ускользающим воспоминаниям ему не даёт другой звук, который был явно ближе, если не сказать, что в этой же комнате. Цзин Юань вновь настораживается, высматривая в размывающейся перед глазами полутьме присутствие кого-либо. Быть может, это молчаливый ребёнок, успевающий спрятаться за тяжёлыми шторами, спинками диванов или кресел, плотными балдахинами? И столь искусно ему удаётся это делать, что не различить его тени, не услышать шагов по паркету и не увидеть выглядывающих из-под мебели ножек.  Однако ребёнок едва ли сумел бы быть столь бесшумным и терпеливым в своей проказе напугать взрослого, потому такая догадка кажется глупостью. И всё же, иные отметались так же скоро, как возникали в голове.  Отдалённо, словно и вовсе за стенами поместья, продолжает напевать скрипка, наполняя пространство вокруг напряжением, а затем, словно нежной колыбельной, успокаивает гармонией текучей мелодии. Цзин Юань вслушивается и осторожно изучает комнату, затем — вступает в созданный музыкальным инструментом неспешный ритм. Его пальцы касаются бархатной спинки дивана, следуют по позолоченным узорам каркаса, а взгляд, отражающий то же золото, только более тёплое, скованное напряжением, всё пытается выхватить источник загадочного присутствия. Тут же он чувствует, будто чьи-то лёгкие, нежные пальцы ведут по плечу, и поворачивается, не замечая ничего и никого, кто мог бы это ощущение вызвать. Страх уступает негодованию, а прикосновение играючи переходит к другому плечу, мягко стукая пальцами по одежде и заставляя обернуться, чтобы вновь встретиться лицом к лицу с тем же статичным интерьером. Ползёт по коже удивительная догадка, и Цзин Юань, всё ещё озираясь по сторонам, выходит из комнаты, следуя за нитью нежного звучания. За стенами слышится шорох одежд — что-то похожее на дамское шёлковое платье с многослойными лёгкими юбками и кружевными рукавами. Справа глухо стучат каблуки. Не один, не два человека, — живая пестрость фигур, взволнованных присутствием друг друга. Как бывает на приёмах и балах, в шумных салонах или клубах. И все они совсем рядом, с тихими отзвуками смеха, шёпота разговоров и радости, возникающей при виде знакомых.  Однако это вовсе не тот обычный вечер, каким знает его Цзин Юань. Людей вокруг него вовсе нет, а звуки так приглушены, что их почти не различить. Быть может, они всё это время окружали его, а он был столь напряжён и растерян, что не замечал их присутствия совсем рядом с собой? Рядом, но так же далеко, как если бы отделённые толщей воды. Словно распороли пространство и вшили в эту живость фрагмент из совершенно иного мгновения, в котором он бродит, не зная причин и не помня цели.  Ему кажется, словно в какое-то мгновение эхо обретает не только свой голос, но очертания — скользит рядом с ним полупрозрачной дымкой и, как только удаётся зацепиться взглядом, оборачивается отголоском человеческой фигуры. И отчего-то это присутствие ничуть не пугает. И Цзин Юань чувствует себя не столь одиноким в незнакомо-знакомых стенах.  Наконец поворот в коридоре приводит его к небольшому холлу, откуда вдруг тянет могильным холодом — лишь потому, что пол переходит от паркета к мрамору, следуя этажом выше широкой лестницей. По бокам она освещена канделябрами с большим количеством ручек-подставок для длинных свеч. Казалось, воск вовсе не тает, создавая иллюзию то ли замедленности, то ли пугающей статичности, почти мертвенности.  Холод перил с непривычки обжигает остаток тепла на ладонях, однако и помогает осознать, что всё происходящее в какой-то своей мере реально. Каблуки сапог чуть громче чеканят по камню, пока он не достигает верха, останавливаясь перед закрытой дверью. Отчего-то становится тревожно, но лишь потому, что неизвестность пугает больше таинственных теней, успевших явить своё приветливое равнодушие к незнакомцу.  Цзин Юань давит на ручку и открывает дверь, позволяя мелодии звучать чуть громче, а взгляду — скользнуть по роскошно обставленному салону. Ближе к выделанным в стенах аркам, чей контур напоминает лозы с пышными плотными листьями, стоят пару столиков и попарно сдвинутые к ним стулья. Круглые спинки и сиденья обиты бордовым бархатом, а по широте не украшенных росписью стен струятся собранные шторы. Здесь более чем в других помещениях ощущалось запустение. Словно человеческого присутствия не было уже долгие годы.  Это ощущение возникает под кожей скорее, чем Цзин Юань успевает окинуть всё пространство взглядом. Словно сам воздух и звенящая пустота задолго до каких-либо иных фактов нашептали вывод. Даже тени, скользящие до того так близко, сюда и вовсе не доходили, словно боялись нарушить роскошный покой. Или брошенность. Стоило сделать ещё пару шагов к противоположной двери, и ощущение лишь усилилось, словно старалось поторопить гостя выйти. И, как ни странно, медлить Цзин Юань не стал, тихо и без лишнего любопытства покидая стены, давящие на плечи своей атмосферой.  Он догадывался, что следующим помещением будет бальный зал, однако это знание вовсе не избавило его от удивления. Дышать становится легче, роскошь интерьера почти заставляет издать восхищённый вздох, который все же удаётся сдержать. Тяжёлые, величественные люстры висят под высоким потолком, хрусталь играет светом свеч, блики рассыпая драгоценными камнями по ближним стенам.  Если бы только лишь люстры вызывали глубинный трепет и удушливое восхищение, однако удивительным масштабом кропотливой и искусной работы отличались и стены, и лепнина, украшающая стыки с высоким потолком. Изображённое на нём светлое небо с парящими ангелочками с нежными улыбками даровали неожиданное спокойствие и чувство безопасности. Даже присутствие музыки казалось не таким пугающим, гармонируя с воздушным спокойствием внутри зала.  Из восхищённого оцепенения Цзин Юаня выводит ползущий по коже холод. Всё же зал пуст, а окна по левую руку от арочного потолка до пола, кажется, выходят в сад, темнеющий за стеклом враждебной таинственностью. Интерес подстегивает подойти чуть ближе и пройтись им параллельно, однако шагнуть к ним и всмотреться в глубину пышных кустовых дорожек ему не даёт внезапно сменившийся мотив. Поворот головы утягивает пару прядей хвоста на другое плечо, и Цзин Юань видит противоположный конец, на который ранее не обращал внимания. Чуть левее струнные невидимого оркестра играют самостоятельно, неподвижно расставленные по своим местам, словно экспонаты в музеях. Зал наполнился музыкой с намёком на скорое начало бала, первым танцем которого должен быть менуэт. Несмотря на мысли, жужжащие где-то совершенно далеко, за толщей физического и эмоционального восприятия, Цзин Юань заинтересованно скользит взглядом по паре больших зеркал напротив себя самого, и отражение его отчего-то заставляет забеспокоиться. Вокруг вновь стали являться медленно плывущие тени, но вовсе не рядом, а там — в глубине зеркального полотна. Их свитые из дымки фигуры едва ли различимы, из-за чего сгущается чувство невыносимой тоски и отрешённости. Казалось, протяни руку — и окажешься среди шума голосов и смеха, среди шуршания одежд и отстукиваний каблуков по мрамору, но сейчас всё это кажется до невозможности далёким.  Стремительно образовалось желание поскорее пробудить себя от плотного слоя забытья, что препятствует возвращению столь драгоценных воспоминаний — хотя бы — о цели собственного здесь пребывания. И всё же этой накатывающей решимости вкупе с паникой не дают возможности захлестнуть с головой, прерывая ворох мельтешащих мыслей стуком.  Теперь же Цзин Юань решает, что, для начала, стоит успокоиться и лишь затем вновь столкнуться с отзвуком параллельно происходящей вокруг него жизни. И словно в отместку — или же из великого сочувствия — пред ним внезапно оказывается вовсе не тень. Человек, вошедший в те же двери, что и он мгновениями ранее, трудно различим из-за полумрака, чуть сгустившейся дымки, поднимающейся от горящих повсюду свеч, и въевшегося под кожу недоверия. Словно кто-то искусно играет с его сознанием, пугая, путая, ослабляя своё влияние для следующего, более изощрённого шага. Быть может, слишком хорошо знает человеческое сознание, чтобы так легко с ним играть.  Однако незнакомец, кажется, и вовсе не удивлён присутствию здесь другого человека. Его взгляд изучающе скользит по силуэту Цзин Юаня, а затем поднимается к глазам золотистого цвета, растягивая затянувшуюся паузу, наполненную лишь музыкой. — Я заставил вас ожидать слишком долго? — голос вплетается в воздух вокруг и будто бы касается самой кожи, звуча с мягкой хрипотцой на окончаниях. Вопрос подразумевает тень вины, пусть и наигранной, как бывает в большинстве своём, но интонация и лицо незнакомца никак не меняются, выражая бесстрастный и исключительно вежливый интерес.  — Что вы, ожидание в столь роскошном зале доставило бы мне лишь удовольствие, — в полупоклоне с рукой на груди отзывается Цзин Юань — голосом чуть хриплым от долгого молчания, но всё так же глубоким. Уголки его губ слабо дёргаются, но в улыбку так и не растягиваются, подавленные всё тем же беспокойством, зашевелившимся под кожей.  В ответ ему были лишь чуть сощуренные то ли от недоверия, то ли от едва заметно скользнувшего веселья, глаза. Никто из них не старается скорее сократить расстояние, потому становится совершенно неуютно. Цзин Юань, всё же, времени так просто не теряет, изучая человека перед собой с притворной отстранённостью и сперва отмечая не такой намеренно подчёркнутый пышностью и роскошью наряд. Казалось, незнакомец и вовсе никак не выделяет свой статус, что никак не помогает в нынешней ситуации.  — Льстите вы, — всё так же спокойно и почти вовсе не заинтересованно отвечает незнакомец, поправляя одну из тёмных завитых прядей, обрамляющих бесстрастное лицо. — Извольте развеять ваши опасения и пригласить вас на танец.  Цзин Юань хмурится, не ожидав такого прямолинейного обвинения, а затем — приглашения. Но времени на раздумья ему вовсе не дают — мужчина приблизился осторожно и, совсем не навязчиво, протянул руку в чёрной перчатке, почтительно склоняясь корпусом чуть вперёд. В этот момент всё вокруг замирает, с придыханием ожидая ответа. Чуть затих невидимый оркестр, а свечи, уловив настроение едва-едва потягивались пламенными концами кверху. Затянувшаяся пауза могла бы стать подозрительной, поэтому Цзин Юань почтительно склоняет голову, не сводя глаз с чужого лица, и вкладывает свои холодные пальцы в обтянутую шёлком ладонь.  В груди становится до странного тесно, ведь подобного хладнокровия и уверенности в себе встретить довольно сложно. Особенно удивительна бесстрастность на лице мужчины, который приглашает другого на танец и позволяет себя вести. Другая рука незнакомца опускается на плечо, а глаза с ожиданием поднимаются ко всё хмурому взгляду Цзин Юаня.  — Надеюсь, вы не против простого подхода к танцам? — чуть тише прежнего спрашивает незнакомец и позволяет обхватить себя за поясницу, не изменившись в лице. — Довольно сложно будет исполнить что-либо другое, не считаете?  Его глаза вновь чуть щурятся, а голова клонится чуть вбок, и от этого движения вдруг становится менее тревожно. Словно человеческие привычки наконец проступили сквозь мертвенное в своей идеальности спокойствие, каким, стоит сказать, не обладает ни один человек. Цзин Юаню вдруг удаётся выдохнуть, и он поскорее прячет свою реакцию за тенью усмешки, перехватывает чужую руку и мягко сжимает пальцы. Одно короткое движение помогает сдвинуться с места и влиться в ритм музыки.  Танцевать с мужчиной оказывается ничуть не сложнее, однако всё же непривычно. Из-за каблуков туфель незнакомец кажется чуть выше, ничуть не уступает он и фигурой, хотя его тело казалось не столь литым от физической силы, сколько просто правильным. Словно его искусно вылепили, уделив внимание каждой мельчайшей детали. Особенно завораживали его глаза — в них можно было найти отражение всей роскоши, наполнявшей поместье и в особенности — этот зал. Кверху радужки казались алыми, почти как бархат на стенах и мебели, как кровь, а книзу переходили в жидкое золото, каким обрамлён почти каждый угол и выступ.  Цзин Юаню кажется, что он тонет в чём-то неизведанно прекрасном. Их переступы на носках не нарушают наполняющей пространство мелодии, одежда шуршит при каждом движении, а рукава кружевной рубашки незнакомца покачиваются, стоит ему переставить руки. Как и его длинные, безумно тёмные волосы, хвост которых спрятан за спиной. Увидеть его удалось тогда, когда они чуть отстранились, чтобы шагнуть боком и оказаться спиной друг к другу. Взгляд Цзин Юаня невольно скользнул к чужой спине, выхватывая длину завязанных на затылке прядей, странно алеющих к концу. Быть может, это лишь игра света. — Вы немногословны, — отмечает Цзин Юань, когда их ладони находят друг друга, а шаги чертят круг. Взгляд не отрывается от выражения чужого лица, но старательно прячет подозрение и напряжение под тенью ресниц.  — Вы правы, — коротко отвечают ему, чуть пожимая плечом. — Хотите поговорить?  — Если вы хотите того же, — уклончиво, но с мягкой улыбкой не скрывает Цзин Юань, вновь медленно подтягивая партнёра к себе и возвращая свою ладонь на изгиб спины.  Располагать к себе мягкостью и вежливостью он умеет отлично, но в этот раз действовать стоит осторожнее. Чувствует, что малейшая хитрость повлечёт за собой немедленное наказание.  — Не откажусь.  — Тогда позвольте спросить, — после небольшой паузы начинает Цзин Юань, продолжая легко вести его за собой, — кому принадлежит салон, через который мне невольно пришлось пройти?  — Принадлежал, — поправляет его мужчина, прикрывая глаза и без усилий следуя за каждым движением и поворотом. — Моей покойной матери. Ответом на это служит короткий кивок, выражающий вину за задетую тему. Выходит, ни супруги, ни дамы сердца у незнакомца нет, хотя и верить каждому его слову тоже не стоит. Быть может, он мастерски скрывает правду, даже не изменившись при этом в лице.  — Прошу простить, интерес завладел мной, и я совсем не подумал о последствиях, — тень вины в словах Цзин Юаня заставляет незнакомца тихо хмыкнуть. — Однако не могу не заметить, что вкус у вашей матери был весьма изысканным, — мягко и чуть более осторожно продолжает он, не отказываясь от темы. — Благодарю за добрые слова. Полагаю, вы заметили очевидное отсутствие человеческого визита, верно? — с интересом замечает мужчина, чуть больше отстраняясь во время следующего шага, чем того требуется, но тут же шагая обратно. — Не могу не поинтересоваться также выбором вопроса.  Цзин Юань сбивается с ритма следом за ним, стремясь вновь вернуть близость, какая между ними была, а затем случайно прижимает тело к себе почти вплотную, из-за чего чужое дыхание мажет по губам. До странного слабое, словно и вовсе не отяжелевшее от постоянного движения. Но настораживает вовсе не это, а слова незнакомца. Кажется, желание Цзин Юаня усыпить бдительность, чтобы узнать всё, что его интересует на самом деле, и правда выявили слишком скоро. — Думаете, у меня есть скрытые намерения? — всё же увиливает от необходимости ответить Цзин Юань, отпуская партнёра от себя и продолжая соприкасаться с ним лишь руками. — Отнюдь. По крайней мере, с вами приятно танцевать. Незнакомец, кажется, оценивает эту попытку смягчить обострившееся напряжение, ведь ухмылка заметно тянет уголок губ, делая его почти острым. Столь яркая эмоция заставляет взглянуть на него иначе. Пальцы неосознанно сжимаются сильнее, и липкий холодок ползёт по коже. Музыка зазвучала громче — или же лишь сейчас Цзин Юань наконец может услышать её истинную громкость, до этого слишком увлечённый чужой таинственностью. И было бы глупо полагать, что мужчина не заметит перемены в его поведении. Он легко пользуется моментом, чтобы внезапно перенять ведущую роль и резким движением почти впечатать в себя грудью, крепко обвив талию и склонившись почти непозволительно близко. — Что же, могу ответить тем же, — низко выдыхает он над самым ухом, заставляя напрячься лишь сильнее.  Оркестр тут же чуть ускоряет ритм, уловив сменившееся настроение хозяина. Внезапность действия поражает Цзин Юаня, но на лице это отражается только хмуростью и враждебным блеском в глазах. Удивила также его физическая сила, которую он вовсе прежде не ощущал и которая теперь не позволяет вырваться из сомкнувшихся вокруг тела объятий. Казалось, его могут сдавить, словно тряпичную куклу, да только, в сравнении с той, его внутренности и кости стали бы результатом ужасающей в своей жестокости смерти.  Мрачные мысли захлестывают тяжелейшей волной, и Цзин Юаню остаётся лишь принять своё положение и усиленно думать над тем, что можно предпринять в ситуации, в которой не только человек, но и всё пространство способно в мгновение сделать с ним совершенно непредсказуемые вещи.  Мышечная память вновь взывает коснуться кобуры и выхватить единственное оружие, способное помочь обрести шанс на спасение и, самое меньшее, отступление. Острым предчувствием опасности колет под сердцем, бьёт осознанием в затылок и заставляет вспомнить, что во внутренних карманах камзола всегда была пара серебряных стилетов. Ничего из этого не может ему помочь, а догадка о необходимости снаряжения до ужаса очевидна. Хриплый смешок вырывает из оцепенения, а перед глазами мелькает чужой взгляд, горящий тем же цветом, каким пачкает ладони, одежду и отпечатывается в памяти на долгие годы, стоит столкнуться лицом к лицу. Цзин Юань как наяву видит собственное бездыханное тело: мертвенно бледная, почти синяя кожа, впалые веки, изуродованное звериной жадностью горло со всё стекающей из растерзанных вен бурой кровью, застывающей на ледяной коже плотной корочкой. От этого зрелища его почти дёргает отстраниться, но он терпеливо поджимает губы и пытается вдохнуть поглубже, не позволяя панике завладеть разумом и диктовать свои действия.  И всё же его тошнит от непрекращающихся движений, от бьющей по вискам музыки, от представших перед глазами картин, но остановить всё это у него нет какой-либо власти. Находя единственно возможное в данный момент решение, он прикрывает веки и ладонью давит на чужое плечо, находя опору и, вместе с тем, оценивая силу, с какой его продолжают так близко удерживать. Лишь один шаг отделяет его внезапного, отчётливого понимания, но вновь его сбивают с мысли и насильно являют свою властную позицию: резкий поворот путает ноги, и Цзин Юань чувствует, как стремительно заваливается назад, когда его тут же придерживают под лопатками. Воздух выбит из лёгких. Дышать приходится шумно и через рот. Взгляд золотых глаз ошеломлённо бегает по чужому лицу, на котором застыло удовлетворение. Цзин Юань хватается за мужчину чуть выше локтя и замирает, понимая по сияющим сбоку гигантским люстрам, что они находятся в совершенно другом конце зала. Вдох застревает в груди, а взгляд дёргается раз, прежде чем медленно скользнуть к поверхности зеркала. Незнакомец роняет хриплый смешок — Цзин Юань не видит его отражения. Понимание пронзает насквозь, словно грудь протыкают его же потерянным оружием. Тело мелко вздрагивает, а затем — голова от тяжести клонится назад, обнажая безупречно нетронутую и блестящую от пота линию шеи. Осязаемо прилипает к ней вспыхнувший голодом взгляд, и Цзин Юань чувствует, как его тянут обратно крепкой хваткой. Он вновь обретает опору под ногами и чувствует постепенное возвращение свободы движения, когда ладони в перчатках больше не давят, а медленно скользят в притворной ласке по телу.  Кровь стучит в ушах так громко, что и не слышно собственного дыхания, а перед глазами всё плывёт. Свечи всё так же горят, словно подрагивая от страха вместе с гостем, а музыка чуть утихает, превращаясь в эхо самой себя. Всё утратило своё до того бесспорное величие, и Цзин Юаню кажется, будто он всегда был в этих объятиях, под влиянием этого неземного и греховного очарования, какое он ошибочно принял за безопасное. И всё над ним словно насмехается — тени исчезли без следа, глаза ангелочков и вовсе закрыты. И нет им дела до того, что его захватила в свои объятия сила, с которой он умел когда-то бороться. Или же умеет до сих пор. Разочарование и страх душат своей яростью, но Цзин Юань пытается совладать с ними, встретив взгляд замершего перед ним мужчины — о, этот взгляд, в который стоило лишь заглянуть чуть глубже, чтобы сразу всё осознать. Презрительный, непроизвольный смешок слетает с его губ, и незнакомец, никак не впечатлённый, но заметно заинтересованный, отмечает враждебно потемневшее в приглушённом свете золото глаз, отвечая на это издевательской полуухмылкой.  — Позвольте угадать, — роняет он опустившимся почти до шёпота голосом, вибрирующим где-то над сердцем, если то и имеется у порождения самого дьявола, — вы разочарованы своим поражением, не так ли? — Сверкнувший ещё большим недовольством взгляд помогает мужчине подтвердить свои слова и податься ближе. Пальцы в чёрной перчатке скользят с неоспоримым намерением по шву жилета на напряжённом плече, а улыбка всё не перестаёт тянуть губы заострённой опасностью.  — Разве можно назвать мой исход в заведомо нечестной игре поражением? — теперь всё становится на свои места, и Цзин Юань намерен добиться хоть какой-то справедливости, даже не имея при этом ни единого способа противостоять недавнему партнёру в танце, а теперь — настоящему врагу, представляющему смертельную угрозу.  — Вы восхищаете и.. раздражаете, — незнакомец вновь становится до подозрительного отстранённым и спокойным, хотя недовольство сквозит в каждом его слове и в каждой эмоции. Стоило его безумному оскалу исчезнуть с лица, и в груди становилось не так тесно от тревоги. — Однако хочу предупредить вас — не стоит верить в моё бесконечное радушие или благосклонность. Предупреждение явное: опасность подстерегает в каждом необдуманном действии и слове. Это заставляет Цзин Юаня чуть умерить своё негодование и быть более благоразумным. Если подумать, то незнакомец, напротив, не сделал ему чего-либо плохого. Испуган Цзин Юань скорее своей растерянностью и незнанием, чем какими-либо вопиющими действиями со стороны другого мужчины. Потому он лишь выдыхает и кивает. Туго затянувшийся узел страха ослабевает, позволяя вновь взять контроль над собственным телом и мыслями. — Прежде чем спросить о причине вашего интереса ко мне, хотя мне и не сложно догадаться, — взгляд опасливо скользит по чужим губам, и вдоль позвоночника мурашками пробегает осознание спрятанных за ними неестественно заострённых клыков, — я хотел бы узнать ваше имя.  Мужчина выдерживает паузу, умещает в своих ладонях контроль, нежно стараясь обхватить стройную талию, а затем делает шаг вперёд. Он оказывается непозволительно близко и усмехается незамедлительной реакции в виде короткого движения головы в сторону. И все же это его никак не останавливает — кончик холодного носа мажет по скуле под самой родинкой, едва ощутимое дыхание сухо и почти незаметно касается раковины уха. Ответная дрожь вызывает чувство удовлетворения.  — Имя.., — роняет он, одной ладонью медленно скользя по груди. — Верно, у каждого существа, каким бы оно ни было, должно быть имя. Можете звать меня Блэйдом, раз уж мы успели стать так близки за этот вечер.  Вкрадчивый шёпот над раковиной уха совсем не помогает взять себя в руки, и Цзин Юань тяжело выдыхает, прикрывая глаза и поджимая губы. Внимание Блэйда, как он великодушно представился, до того осязаемое и липкое, что спрятаться от него нет возможности. И всё же, как бы ненавистно ни было признавать, отторжения оно вовсе не вызывает.  — Вам подходит, — нейтрально и словно через силу заставляет себя ответить Цзин Юань, косясь в сторону шеи как единственного, что сейчас можно рассмотреть в его облике. Взгляд тут же скользит чуть выше — заострённые кончики ушей проглядывают из-под тёмных прядей, не оставляя больше никаких сомнений в природе незнакомца. — Позвольте мне небольшую наглость поинтересоваться вашими намерениями. Быть может, вы не знаете, но людям вполне свойственно беспокоиться о собственной безопасности. Его слова вызывают у Блэйда смешок, благодаря чему он немного отстраняется и глядит так, что холодом пробирает до самых костей. Пальцы в приятной на ощупь перчатке касаются под челюстью, а затем ведут лаской по щеке. Большой палец давит на подбородок, заставляя приоткрыть розовые губы, и Цзин Юань отчего-то не препятствует.  — Вы в безопасности, — чуть тише отвечают ему, опуская взгляд к образовавшемуся пространству меж мягких и тёплых губ, которые отличались цветом чего-то здорового, живого. Расстояние вновь сокращается, дыхание согревает бледную в своей мертвенности кожу. — В конце концов, вы прекрасный танцор. Что-либо сказать в ответ не позволяет призрак поцелуя, холодной нежностью прижатый к губам. За ним же по кожице мажет влажный прохладный язык, передние зубы прикусывают нижнюю губу, и, не успевает Цзин Юань прервать вопиюще дерзкое, порочное действие, как нижнюю губу распарывают, оставляя небольшую кровоточащую ранку. Чужой язык тут же собирает скромную каплю любимой сладости, а под ранкой начинает пульсировать болью. Цзин Юань пытается надавить туда кончиком своего языка, но ему и вовсе не дают что-либо сделать, накрывая губы настоящим и слишком тёплым для мертвеца поцелуем.  Веки невольно липнут друг к другу, ладони упираются в плечи, желая отстранить, прекратить, однако его так же быстро хватают за запястья, небольшими шагами толкая назад. В нос бьёт внезапно сильный запах расплавленного воска и густого дыма погашенных свеч, а затем голени цепляются за что-то, и тело заваливается назад. Вместо стены или твёрдого дивана, какие были расставлены по бокам зала для отдыха от танцев, Цзин Юань падает на мягкость постельной перины и мнёт спиной шёлковые простыни, накрытые тонким бордовым одеялом.  Его губы перестают терзать голодным поцелуем, позволяя наконец вдохнуть и раскрыть глаза. Тёплый свет горящих свеч остался где-то в зале, теперь вокруг царит полумрак, освещённый серебристыми лучами луны, проникающими через незашторенное большое окно. Нависшее над ним тело Блэйда кажется почти призрачным в своей мраморной бледности, а его волосы, скользнувшие по плечу легчайшим водопадом, — практически смолистыми.  — Вы один из них или же я и вовсе обезумел под вашим влиянием? — сбивчивым шёпотом спрашивает Цзин Юань, всё же слизывая с кровоточащей и отдающей жаром ранки кровь, от которой губы стягивает застывающей размазанной плёночкой.  — Кого вы имеете в виду? — интересуется Блэйд, увесисто опускаясь на чужие бёдра и пальцами касаясь лёгкого полупрозрачного платка вокруг шеи, чтобы медленно потянуть.  — Тени, призраки, — в груди застревает тревожный вздох, когда узел на шее слабеет, и чужие руки во всё тех же чёрных перчатках добираются до самого уязвимого его места. — Я ведь не знаю, кто они. — Верите в призраков? — вновь становится беспокойно, ведь усмешка вовсе не притворная, а Цзин Юань точно не бредил, наблюдая за их передвижениями. Так что же, сам хозяин поместья совершенно не догадывается об их присутствии? Голова тяжелеет от мыслей, в висках отзывается глухой болью, а вес чужого тела заставляет думать о том, о чём думать совершенно не стоит.  — Вы же существуете, так отчего не быть и им? — сил на сопротивление не остаётся вовсе, и Цзин Юань позволяет себе просто сдаться, отдавая себя на милость до боли привлекательного кровопийцы, сумевшего обезоружить его, свести с ума и расположить к себе. Этот день в его жизни стоит выжечь огнём и омыть пепел святой водой. Как жаль, что всё его снаряжение потеряно. Или отобрано. Он всё ещё не может вспомнить. — Людям так важно дать определение всему, что можно увидеть, — усмешка становится горькой, и это заставляет недовольство зашевелиться под кожей, вспыхнуть желанием возразить и отстоять свою человеческую позицию, какая может превосходить что-то столь долговечное.  — Вы говорите о том, о чём не имеете ни единого представления. Голос приобретает звучность, заставляет замереть их обоих в этой звенящей, сияющей тишине, вновь пришедшей на смену стольким звукам, до того сплетавших пространство их знакомства, танца и правды. Правды о нечестивом происхождении их же хозяина, спрятанной за вежливостью и царящей вокруг священной величественностью. И, как ни странно, порозовевшие от крови губы приоткрываются в немой задумчивости, чуть обнажая заострённые концы клыков.  — Вы будете крайне удивлены, убедившись в обратном, — пальцами одной руки Блэйд одним движением заводит волнистую прядь волос за заострённое ухо, а затем цепляет зубами край перчатки. Его взгляд словно тускнеет за тенью ресниц, ладонь обнажается под холодными лучами луны, ласкающими кожу нежным прикосновением. Цзин Юань сглатывает собственное напряжение, цепляясь взглядом за шрамы, белеющие кривыми полосами по всей кисти.  На этом Блэйд не останавливается — стягивает вторую перчатку тоже и кладёт их рядом со своей голенью, прижатой к чужому бедру и обтянутой белоснежной тканью чулка. Всё в нём, казавшееся идеальным, вдруг обретает иное очарование — почти человеческое в обилии изъянов, только подчёркивающих его красоту. Пышное жабо щекочет его тонкие узловатые пальцы, брошь отражает свет дымчатым блеском и щёлкает, чтобы позволить элементу блузы упасть на живот Цзин Юаня. Пальцы ведут по пуговицам, ловко высвобождают их из петелек и вызывают прилив тёплого румянца к щекам.  — Знаете, зачем вы здесь? — шепчет Блэйд, не расстёгивая пуговицы до конца и вновь склоняясь над контрастно тёплым, по сравнению с его, телом. — Вы мне интересны. И я не так силён в словах, как вы могли подумать, оттого и лишил вас возможности немедленно убить меня. — Цзин Юань его слушает, по крайней мере, старается, однако его взгляд всё тянется к коже, испещрённой шрамами, но на этот раз более широкими, рваными, темнеющими увечьями по груди и почти доходящих до шеи.  Расслабленно откинутые на мягкую постель руки приходят в движение, робко тянется одна из них к холодной коже и давит чуть выше сердца, нежно ведёт к косточке ключицы, задевает короткими ногтями более тонкую кожу, вытягивая с губ полувыдох.  — Я вам интересен не меньше, верно? — предположение почти робкое, что странно слышать от того, чьи улыбки могут распороть кожу, а руки — сжать в последних объятиях, и всё же.  Цзин Юань не отрицает, но и подтвердить не в силах, ведь чувствам своим не доверяет вовсе. Его словно вынудили прийти к этой усталой капитуляции и просто сдаться. Это он и делает, позволяя прохладным губам оказаться в опасной близости от шеи, и прикрывает глаза, голову чуть откидывая в сторону.  Выжечь воспоминание. Омыть святой водой его прах. Дыхание едва касается нежной кожи под ухом, сухие губы жмутся в невинном и невозможно мягком поцелуе, пятная всё более укрепляющейся запретной связью. Хвост длинных смолистых волос стекает по плечу с тихим шуршащим скольжением, и звук приоткрытых губ заставляет вздрогнуть.  Господь, прости его грех.  Ладонь скользит от ключицы к основанию шеи, пальцы путаются в собранных на затылке волосах, находят плотную белую ленту. Стук сердца отмеряет три удара — клыки рвут кожу с тихим хрустом, вонзаясь до резцов, и острой болью пронзает до самого плеча. Глаза зажмурены до белых пятен, дыхание спирает и закупоривает в груди. Сознание развеивается как дым погасшей свечи. 

***

Ощущения вновь приходят осознанием постепенно. Веки, тяжёлые от усталости, приоткрываются, ловя тёплый солнечный луч, медленно ползущий по мягким простыням, и рука самостоятельно тянется под его свет, перебирая его меж пальцами так же, как покрытые увечьями бледные руки принимали ласку нежной луны.  Цзин Юань приходит в себя, резким движением садясь на кровати и озираясь по сторонам. Интерьер идентичен комнате, занятой им вчера вечером в гостевом крыле. На круглом деревянном столике по правую сторону кровати лежит револьвер, спрятанный в кожаной кобуре, а совсем рядом — пара серебряных стилетов и футляр с пулями из того же материала.  Пальцы тут же скользят по шее в поисках ран от укуса, который был столь явным и болезненным, что сложно поверить, будто всё это было лишь сном. И всё же на коже он не чувствует ни единой царапины, не говоря уже о двух округлых колотых углублениях.  Лишь губа чуть ноет от стянувшейся ранки, а на другой половине кровати лежит белая лента и небольшое послание, написанное изящным тонким почерком на кусочке плотной бумаги, похожей на ту, что была в блокноте Цзин Юаня: «Станцуйте со мной ещё раз при случае».