Осколки Небытия

​Утро в Касите всегда начиналось с ритма. Ритм — это стабильность, безопасность. Стук каблуков Абуэлы по плитке внутреннего двора, шипение масла на сковороде Джульетты, вздохи Луизы, перетаскивающей туда-сюда тяжести, места для которых постоянно не нравились бабушке. После инцидента со свечей, в течение нескольких  месяцев Абуэла старалась казаться понимающей, не загружала работой, извинялась за всё, благодарила каждого за их труд, но, поняв, что продуктивность заметно упала, она вновь превратилась в ту Альму Мадригаль: «Не отлынивай! Трудись и используй свой дар во благо города!» Камило лежал в своей постели, уставившись в потолок, если быть точнее, то в своё отражение. Над его кроватью была идеально отполированная серебряная гладь. ​Ему только-только стукнуло семнадцать, и каждое утро в течение последних нескольких месяцев он просыпался с одной и той же пугающей мыслью: «Кто должен проснуться сегодня?» ​Магия вернулась в Энканто с триумфом, но для Камило она стала вязкой, как деготь. Раньше он менял облик по щелчку пальцев, это было игрой. Теперь же он чувствовал, как его кости плавятся, словно свечи, каждый раз, когда он принимал чужой вид. Это больше не было весело. Это было необходимостью. ​Он медленно сел. Зеркальные стены его комнаты тут же отреагировали. Тысячи Камило сели вместе с ним. Но в этом лесу отражений он чувствовал себя фантомом. Его настоящая кожа казалась ему слишком тонкой, почти прозрачной. ​— Камило! — голос матери, Пепы, донесся снизу вместе с легким раскатом грома. — Помоги сеньоре Гусман, она не может найти своего внука! ​Камило закрыл глаза. В груди шевельнулось что-то холодное и липкое. Чувство вины. Оно было его верным псом. Если он не выйдет, если не станет тем самым «внуком», сеньора Гусман расстроится. Мама начнет нервничать, над её головой соберется туча. Абуэла подожмет губы — тот самый жест, который означал: «Ты подводишь семью». ​Он встал. Его ноги коснулись холодного пола. Он подошел к самому большому зеркалу и замер. — Просто на пару часов, — прошептал он самому себе. Его собственный голос звучал чужой и хрипло. ​Он сосредоточился на образе маленького внука сеньоры Гусман. Он вспомнил, как тот морщит нос, как широко расставляет ноги при ходьбе. Секунда — и его тело отозвалось тошнотворным жаром. Позвоночник сократился, кожа натянулась, черты лица поплыли, перестраиваясь в чужую маску. ​В зеркале теперь стоял ребенок. Но если присмотреться к глазам... в глубине зрачков всё еще метался тот, настоящий Камило, который хотел закричать. ​Он вышел из комнаты, привычно нацепив на лицо озорную улыбку. Проходя мимо комнаты Долорес, он замер на мгновение. За дверью было тихо, но он знал — она слышит. Она слышит, как сбивается его пульс, когда он меняет форму. Она слышит, как его суставы похрустывают под неестественным углом. Но она молчала. И это молчание было самым страшным приговором. ​На кухне пахло арепами с сыром. Камило в облике ребенка подбежал к столу, схватил одну и шутливо поклонился Абуэле. — Доброе утро, лучшая бабушка в мире! — пропищал он детским голосом. ​Альма улыбнулась. Это была та самая улыбка, ради которой он был готов стереть себя в порошок. — Доброе утро, Камило. Ты сегодня рано. Сеньора Гусман будет очень благодарна. Энканто процветает, когда мы полезны, помни об этом. ​«Полезны». Слово ударило его под дых. Он кивнул, чувствуя, как маска начинает «жечь» лицо. ​Он вышел на улицу, где солнце уже немилосердно палило горы. Город жил своей жизнью. И ни один человек, здоровавшийся с ним, не догадывался, что внутри этого веселого паренька происходит медленный, тихий обвал. ​Камило шел к площади, стараясь не смотреть в витрины лавок. Ему не хотелось видеть в отражении стекла себя. Потому что сегодня он видел там не мальчика и не актера. Он видел ртуть. Вещество, которое принимает любую форму сосуда, но не имеет своей. Камило вздохнул, поправил сползающую на лоб прядь (чужую прядь, чужого цвета) и шагнул в толпу, растворяясь в ней, как капля краски в океане.