Осколки Небытия

Городской рынок Энканто был похож на бурлящий котел. Звуки аккордеона переплетались с криками торговцев и запахом спелых манго. Для Камило, всё еще запертого в теле восьмилетнего внука сеньоры Гусман, этот шум был физически болезненным. ​Он провел в этом облике уже четыре часа. Сеньора Гусман, сонная от жары, сидела на скамье и веером обмахивала лицо, пока «внук» послушно перетаскивал корзины с тяжелой фасолью. ​В какой-то момент магия дала сбой. Это случилось внезапно, как короткое замыкание. Нога Камило на долю секунды удлинилась, став его собственной, взрослой ногой, и он споткнулся, едва не уронив товар. — Малыш, ты в порядке? — пробормотала старушка, не открывая глаз. ​— Да, бабуля, просто камушек... — голос Камило сорвался, на мгновение став ниже, прежде чем он снова выдавил из себя детский фальцет. ​Его прошиб холодный пот. Такого раньше не случалось. Магия всегда была послушной служанкой, а теперь она начала вести себя как дикий зверь, пытающийся вырваться из клетки. Ему нужно было уйти. Немедленно. Одиночество было единственным лекарством, но в Энканто одиночество считалось роскошью, недоступной для Мадригалей. ​— Сеньора, мне... мне нужно в туалет, я мигом! —  крикнул он и, не дожидаясь ответа, нырнул в узкий переулок между лавкой мясника и мастерской плотника. Там, в тени, он прислонился к шершавой стене. Его тело задрожало. Процесс возвращения в свой облик, который обычно занимал секунду, на этот раз затянулся. Его лицо судорожно дергалось, меняя черты — то нос становился длиннее, то подбородок острее. Он выглядел как оживший кошмар, как недописанная картина. ​— Пожалуйста, пожалуйста, только не сейчас, — шептал он, впиваясь ногтями в ладони. ​Наконец, с болезненным щелчком в суставах, он стал самим собой. Камило Мадригаль. Семнадцать лет. Кудрявые волосы, желтое пончо. Он тяжело дышал, чувствуя, как по спине струится пот. Ему казалось, что если он сейчас посмотрит на свои руки, они окажутся прозрачными. Он зажмурился, пытаясь унять дрожь в коленях, и в этой вязкой тишине закоулка, пропахшего старой пылью и сыростью, вдруг раздался звук. ​Скрип дверной петли. Сухой и протяжный. ​Камило подскочил, едва не вскрикнув. Сердце застряло где-то в горле. Он резко обернулся, инстинктивно пытаясь принять защитную позу, и его взгляд уперся в заднюю дверью мастерской, которая выходила прямо в этот забытый богом тупик. ​Там, небрежно прислонившись плечом к косяку, стоял юноша. Он был чуть выше Камило. Его фигура казалась воплощением спокойствия и какой-то уверенности, которой так не хватало самому Камило. ​Его кожа имела глубокий, насыщенный оттенок кофе, матовый и теплый. Казалось, само солнце впиталось в эти скулы и руки. На нем была простая хлопковая рубаха с закатанными по локоть рукавами, и на фоне этой белизны его кожа казалась еще темнее. Кисти рук заслуживали отдельного внимания: широкие ладони, длинные пальцы, покрытые слоем древесной пыли, словно присыпанные солью. ​На левом плече юноши висело потемневшее от долгой службы полотенце — обычная вещь рабочего человека, но сейчас она казалась Камило каким-то важным атрибутом. А за ухом, среди в коротких черных завитков волос, торчал огрызок плотницкого карандаша. ​Юноша не двигался. Он просто стоял и смотрел на Камило. ​Секунды растягивались в минуты. Камило хотел что-то сказать, выдать какую-нибудь колкость, прикрыться привычной маской весельчака, но его губы словно онемели. Он просто смотрел на эти запыленные руки и на этот карандаш за ухом, не подозревая, что в это самое мгновение его жизнь, привычная и распланированная Абуэлой, дала первую, едва заметную трещину. *** Камило почувствовал, как по его шее скатилась капля холодного пота. Он всё еще ощущал фантомные боли в суставах. В голове звенело. Он был похож на вора, пойманного с поличным, вот только украл он не золото, а право на собственное лицо, которое сейчас казалось ему слишком бледным и беззащитным. ​Юноша у двери не спешил нарушать тишину. Он слегка наклонил голову набок, и карандаш за его ухом чуть сдвинулся, запутавшись в кудрях. Его глаза, медленно скользили по лицу Камило, задерживаясь на подергивающемся уголке губ, на растрепанных волосах, на помятом пончо. В этом взгляде не было осуждения, но была странная прямота, от которой Камило захотелось съежиться. ​— Ты выглядишь так, будто только что встретил привидение в лесу, — наконец произнес плотник. ​Его голос был под стать внешности: низкий, приятный, какой бывает у людей, которые много времени проводят в молчаливом труде. ​Камило судорожно сглотнул. Ему отчаянно нужно было спрятаться за любую роль, за любую маску. Он набрал в грудь воздуха, пытаясь вернуть своим плечам былую легкость, а губам — привычную ухмылку, которая всегда служила ему щитом. ​— О, привидения в Энканто — это вчерашний день, — выдавил он, и его голос, к его ужасу, едва заметно дрогнул в конце. — У нас тут бывают вещи и пострашнее. Например, рассерженная женщина с тучей над головой. Или... или плотник, который подкрадывается к людям в тесных переулках. ​Он попытался сделать шаг вперед, но его тело, предательски качнулось. Камило ухватился за край какого-то старого ящика, стоявшего в проходе, чтобы не потерять равновесие. Незнакомец оттолкнулся от косяка и сделал один-единственный шаг в сторону Камило. ​— Я не подкрадывался, — спокойно ответил он. — Это моя мастерская. А ты — в моем служебном входе. И твоё лицо... оно только что было другим. ​— Я... я просто упражнялся, — Камило попытался рассмеяться, но смех вышел сухим и безжизненным. — Я Камило Мадригаль. К твоим услугам. Мой дар — помогать людям, принимая их облик. Это... это искусство. Ты же плотник? Ты понимаешь, что такое форма. Так вот, я — мастер любой формы. Нужна помощь с тяжелыми бревнами? Могу стать Луизой, если хочешь. Или твоим хозяином, чтобы ты мог пораньше уйти домой. ​Он выпалил это на одном дыхании, привычно предлагая себя как полезный инструмент. Это была его броня: «Я полезен, значит, я существую». ​Плотник посмотрел на протянутую руку Камило, но не пожал её. Вместо этого он перевел взгляд на лицо юноши, и в его глазах промелькнула тень чего-то, похожего на сочувствие. Это сочувствие разозлило Камило больше, чем если бы плотник над ним посмеялся. ​— Я Матео. И нет, — он медленно покачал головой. — Мне не нужна Луиза. И мне не нужен ребенок, который только что влетел сюда с такими глазами, будто за ним гонятся демоны. Мне вообще не нужно, чтобы ты кем-то становился, Камило. ​Эти слова повисли в воздухе. Камило почувствовал, как маска, которую он так старательно натягивал последние несколько минут, начала плыть. Он не знал, как реагировать на человека, который отказывается от бесплатной магии. ​— О чем ты... о чем ты говоришь? — пролепетал он. ​Матео сократил расстояние между ними еще на шаг. Теперь Камило мог чувствовать тепло, исходящее от него, и отчетливый запах свежей древесины. ​— Я плотник, — повторил Матео, и его голос теперь звучал совсем близко, обволакивая Камило теплым коконом. — Моя работа — чувствовать текстуру. Я знаю, когда дерево живое, а когда оно мертвое и только кажется крепким под слоем лака. Я вижу трещины там, где другие видят глянец. Твой «лак» сейчас не просто трескается, парень. Он рассыпается в труху. ​Матео медленно поднял руку и бережно смахнул крошечный кусочек извести, прилипший к желтому пончо Камило. ​Это мимолетное касание, отозвалось в теле Камило электрическим разрядом. ​— Ты выглядишь так, будто тебе нечем дышать под всеми этими лицами, — тихо добавил Матео. — Заходи. У меня внутри прохладно, и никто не будет просить тебя быть кем-то другим. У меня есть лишний табурет и тишина. Думаю, тишина — это то, чего тебе не хватает больше всего в этом твоем «волшебном» доме. ​Матео отступил назад, приглашающим жестом указывая в глубь мастерской. Он знал, что Камило пойдет за ним, потому что в этом ярком городе Матео был единственным темным, тихим углом, где можно было наконец-то перестать улыбаться. ​Камило стоял, глядя в спину уходящему юноше. Он чувствовал, как внутри него что-то надламывается — медленно, со скрипом. Он не знал, кто такой Матео, и почему он говорит такие странные вещи. Но он знал одно: этот плотник только что увидел то, что Камило годами прятал даже от самого себя в собственной комнате. ​И это было самое пугающее и самое прекрасное чувство, которое он когда-либо испытывал.