Кассета без подписи

Наступила осень. Не золотая — а выцветшая, как забытая открытка, оставленная на подоконнике слишком долго. Жёлтый свет пробивался сквозь щель в тяжёлых шторах и ложился на стены — блеклые, уставшие, будто они тоже пережили слишком многое. В комнате всё ещё витал запах прошедшего лета, но он был слабым, почти призрачным — словно память, которую нельзя удержать. Плакаты «The Beatles» едва держались на старом, потемневшем скотче. Казалось, если задеть их плечом они тихо сползут вниз, как и всё остальное в этой комнате. У окна стоял старый тёмно-коричневый стол, исцарапанный временем. На нём — незаконченные рисунки. Линии обрывались резко, словно рука в какой-то момент просто переставала верить в продолжение. Между разбросанных карандашей и засохших палитр выделялся один цвет — небесно-голубой. Уилл не знал, почему всегда выбирает именно его. Может быть потому, что Майк часто носил этот оттенок. Может быть потому, что это был единственный цвет, который ещё не потемнел в его воспоминаниях. Мысли начали расплываться. Они снова бежали. От всего. От реальности. От необходимости притворяться. Поле казалось бесконечным. Слишком зелёным. Слишком спокойным. Ветер почти не двигал траву — как будто мир задержал дыхание. Среди зелени белели ромашки. Уилл присел и сорвал одну. Тёплая рука легла на его плечо. Он не вздрогнул. Он знал эту руку. Ту самую — родную, крепкую, ту, которая вытаскивала его из самой глубины. Он обернулся. Майк. Кудри падали на лицо, под глазами залегли тени, будто он не спал неделями. Бордовый свитер казался почти чёрным. Веснушки на коже напоминали разбросанные звёзды на слишком тёмном небе. Уилл улыбнулся — той улыбкой, которая появляется только тогда, когда видишь человека, по которому скучал слишком долго. — Майк… я выбирал тебя всегда. И буду выбирать. Везде, — тихо прошептал он, вертя ромашку в пальцах. Он аккуратно зацепил цветок за его ухо. Лепестки запутались в кудрях. Майк улыбнулся едва заметно. В его глазах жила тоска — привычная, но сегодня она казалась глубже. Он поправил ромашку, будто хотел, чтобы она осталась там навсегда. И тогда мир начал трескаться. Сначала исчез звук ветра. Потом цвет. Ромашки побледнели, их лепестки начали темнеть, как бумага, поднесённая к огню. Трава чернела и растворялась, будто кто-то смыл её мокрой кистью. Солнце погасло — просто перестало существовать. Уилл крепче сжал ткань свитера Майка. Но ткань начала рассыпаться под пальцами. — Нет… — выдохнул он. Майк исчезал. Не уходил — растворялся. Пальцы Уилла всё ещё что-то держали… но это «что-то» превращалось в пустоту. Слёзы обожгли кожу. И единственным звуком стал резкий, противный звон будильника. Уилл резко открыл глаза. Комната снова была на месте. Стены, стол, плакаты. Всё казалось прежним — и от этого только хуже. «Почему именно он? Почему до сих пор?» Он ведь отпустил. Должен был отпустить. Сев на край кровати, он с силой ударил по кнопке будильника. Звук оборвался, но тишина оказалась ещё тяжелее. — Не думаю, что сегодняшний день будет хорошим, — пробормотал он. Шторы резко раздвинулись. Солнечный свет ударил в глаза. — Ещё одно солнце… замечательно. Он надел наушники почти автоматически. Кассета — «bad day» с одной стороны, «maybe no» с другой. Нажатие кнопки. “For No One” - „Paul McCartney“ тихо заполнила пространство. Слова будто царапали изнутри. На кухне пахло яичницей и кофе. Джойс улыбалась — слишком искренне для утра. — Доброе утро, дорогой. Готов к школе? — Как никогда, — с ленивым сарказмом ответил Уилл. Джонатан, уже собранный, на ходу схватил еду, потрепал его по голове: — Удачного дня, зомби-бой. Раньше это задевало. Теперь — нет. В этом прозвище было что-то точное. Что-то честное. Жёлтый автобус подъехал к дому, скрипя тормозами. Ржавчина на металле казалась глубже обычного. Уилл всегда думал о том, как легко всё может закончиться — достаточно одного резкого движения. Он сел у окна. Наугад вставил другую кассету. “Me and Michael”. Иронично. Он прислонился лбом к стеклу. Солнечные лучи скользили по лицу, но тепла он не чувствовал. Может быть, сегодня всё будет так, как должно быть? Автобус тронулся. А внутри него всё оставалось неподвижным.