Теория струн и дырявых носков

Арсений был человеком структуры. Его жизнь напоминала идеально сверстанную табличку Excel: всё по ячейкам, никаких лишних пробелов, а формулы счастья давно выведены и проверены годами одиночества. Он купил эту квартиру в начале ноября. Ему требовался «белый шум» тишины, чтобы закончить свою диссертацию по эстетике экзистенциализма. Тишина в этом доме была элитной, дорогой и, как уверял застройщик, «абсолютной». Первые две недели прошли в раю. Арсений расставил книги по цвету корешков, выровнял положение каждой вешалки в шкафу и наслаждался тем, как звук его собственных шагов в мягких носках вязнет в безупречно чистом воздухе. А потом наступил понедельник. Это началось в 19:00. Арсений сидел в кресле с томиком Хайдеггера, когда до него донесся звук. Это не был удар. Это был едва уловимый, металлический «дзынь». Будто кто-то за стеной уронил что-то очень маленькое и легкое. Арсений замер. Он медленно опустил книгу на колени. Через минуту звук повторился. Дзынь-дзынь. А следом — тихий, почти призрачный перебор струн. Без усилителя, просто акустическое «мяуканье» гитары, которое просочилось сквозь вентиляционную решетку в углу комнаты. Это не было громко. Но для Арсения, привыкшего к вакууму, это было сродни взрыву гранаты. Он поднялся, подошел к стене и приложил к ней ухо. За стеной кто-то глубоко, с присвистом вздохнул. И голос — раздраженный, сонный и какой-то… чересчур живой — пробормотал: — Да сука, ну почему ты не строишь-то… Арсений отшатнулся от стены так, будто она ударила его током. В его стерильном, выверенном мире появился Чужой. Он не пошел ругаться сразу. Нет, Арсений Попов был выше этого. Он вернулся в кресло, решив, что это досадная случайность. Переезд, сборка мебели, бывает. Но через час гитара за стеной начала играть одну и ту же фразу. Снова. И снова. И снова. Неумело, запинаясь на одном и том же аккорде. Плям. Плям. Скрип пальцев по струне. Плям. Арсений посмотрел на часы. 20:15. У него по плану был ужин и прочтение еще десяти страниц. Но вместо Хайдеггера в его голове теперь жил этот «плям». Он вытер несуществующую пыль со стола. Переставил чашку на два сантиметра левее. Но звук не исчезал. Сосед за стеной явно не собирался останавливаться. Более того, Арсений услышал, как там, за тонкой преградой, зашумела вода, а потом кто-то запел. Фальшиво, громко и с такой неистовой радостью, которая могла принадлежать только человеку, абсолютно лишенному совести. «Я не пойду туда, — сказал себе Арсений, сжимая кулаки. — Я интеллигентный человек. Я напишу вежливую записку завтра утром». Но в 21:00 гитарист решил, что пора использовать медиатор. Бздынь! — пронеслось по комнате. Арсений встал. Его лицо было бледным, а глаза горели холодным огнем. Он подошел к зеркалу в прихожей, поправил воротник своего идеально отпаренного домашнего шелкового халата и посмотрел на свое отражение. — Ты проиграл, Арсений, — шепнул он сам себе. — Ты идешь на контакт с внешним миром. Он вышел в коридор. Его шаги по кафелю подъезда звучали как удары метронома. Дверь сорок второй квартиры выглядела совершенно обычно, но для Арсения она была вратами в хаос. Он не стал стучать сразу, просто стоял и слушал. Из-за двери доносилось бормотание: — Так, если я сейчас это не доучу, препод меня убьет. Где этот чертов тюнер? Арсений занес руку. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, от возмущения. Он ударил в дверь. Музыка стихла мгновенно. Тишина, которая воцарилась после, была почти осязаемой. — Кто там? — спросили из-за двери. Голос звучал настороженно и… молодо. — Ваша совесть, — холодно ответил Арсений в закрытую дверь. За дверью наступила такая тишина, будто там внезапно образовалась черная дыра, засосавшая и гитариста, и его сомнительный талант. — Совесть? — донеслось через пару секунд. Голос стал чуть выше, приобретая отчетливые нотки издевки. — Слушайте, если это опять из военкомата или из комитета по защите прав обманутых бывших, то передайте им: Антон Андреевич здесь больше не живет! Он официально уехал в Сызрань разводить манулов и просил его не беспокоить! Арсений прикрыл глаза, молясь всем богам эстетики, чтобы это была просто плохая шутка. — Я ваш сосед, Антон Андреевич. И если вы сейчас же не откроете, я начну транслировать лекции по феноменологии духа Гегеля через вашу замочную скважину. Поверьте, это гораздо больнее, чем ваши попытки взять аккорд. В замке что-то долго ковырялось, лязгало, и, наконец, дверь приоткрылась. Ровно на длину цепочки. В щели показался один глаз — огромный, зеленый и дико настороженный. Над глазом топорщилась русая бровь. — Гегель — это который про «бытие определяет сознание»? — шепотом спросил глаз. — Это Маркс, боже мой, — Арсений почувствовал, как его диплом магистра философии в кармане домашнего халата начал тлеть от возмущения. — Откройте дверь. Мы будем вести светскую беседу о децибелах. Цепочка звякнула. Дверь распахнулась, и Арсению пришлось сделать шаг назад, чтобы в него не вписался этот… человек-антенна. Перед ним стоял парень, который, казалось, состоял из одних только углов, коленей и нелепости. На нем была футболка с надписью «В Питере — пить, в Москве — ныть», а на голове — такой художественный беспорядок, будто там только что гнездилась стая воробьев-анархистов. — Оу, — парень моргнул, оглядывая Арсения с ног до головы. Его взгляд задержался на идеально уложенной челке и шелковом халате цвета «ночной океан». — Нифига себе. Вы что, сбежали со съемок рекламы элитного парфюма? — Я сбежал из ада, который вы устроили своими струнными истязаниями, — Арсений сложил руки на груди, стараясь не смотреть на то, что сосед был в одном носке. Второй, судя по всему, пал смертью храбрых в неравном бою с порядком. — Вы понимаете, что сейчас половина десятого? — Так еще не одиннадцать! — Антон (а это явно был он) заулыбался, и Арсений на секунду ослеп от этой внезапной солнечной активности. — По закону я могу хоть на тромбоне играть. Но я не играю, потому что тромбон — это сложно. А гитара — это душа, понимаете? Я Антон Шастун, кстати. Можно просто Шаст. — Нельзя, — отрезал Арсений. — Для вас я — Арсений Сергеевич. И ваша «душа» в данный момент звучит как скрип ржавых качелей на детской площадке в три часа ночи. — Сурово, — Антон шмыгнул носом и почесал затылок, отчего кольца на его пальцах мелодично звякнули. — А хотите чаю? У меня есть… э-э… «Принцесса Нури» и пол-лимона. И печенье. Оно почти не черствое, если макать. Арсений посмотрел вглубь квартиры Антона. Там царил хаос такого масштаба, что Попову захотелось немедленно вызвать бригаду дезинфекторов и священника. На полу валялись провода, какие-то листы с каракулями, пустая коробка от пиццы и — венец композиции — гитара, сиротливо лежащая на диване. — Антон, — Арсений выделил имя так, будто это было название редкого вида паразита. — Единственное, чего я хочу, — это чтобы вы использовали наушники. Или вату. Или просто перестали существовать в звуковом диапазоне. — Наушники сгорели, — радостно сообщил Шастун, как будто это была отличная новость. — Переходник коротнул, искра, буря, безумие… Теперь только на живую. Но я могу тише! Честно! Я буду играть нежно, как будто глажу котика. — Судя по вашим последним звукам, вы этого котика медленно душили, — бросил Арсений, разворачиваясь, чтобы уйти. — Если я услышу хоть один «бздынь» после десяти, я вызову полицию. И они не будут такими вежливыми, как я. — Куда уж вежливее! — крикнул ему вдогонку Антон, облокотившись о дверной косяк. — Арсений Сергеевич! А Гегель — он реально крутой? Или просто зануда, как… ну, вы поняли? Арсений не обернулся, но его спина заметно одеревенела. Попов закрыл дверь своей квартиры с тихим, едва слышным щелчком, который в его личной системе координат означал «отбой тревоги». Но вместо привычного облегчения он почувствовал зуд. Это было странное ощущение, будто в идеально чистую операционную занесли ведро с песком. Он прошел на кухню, налил себе стакан фильтрованной воды и замер, глядя в панорамное окно. Питер за стеклом выглядел прилично: огни, Нева, благородная серость. А вот за стеной справа… за стеной справа был Шастун. «Шаст», — всплыло в голове. Арсений поморщился. Имя звучало как звук рвущейся струны. Он провел пальцем по поверхности столешницы. Пыли не было. Но в голове всё еще стоял образ той самой коробки из-под пиццы в сорок второй квартире. Арсений физически страдал от осознания того, что в метре от его коллекции редких изданий Канта кто-то хранит картон с остатками жирного соуса. Он попытался вернуться к работе. Диссертация не писалась. Слова «диалектика» и «трансцендентальный» казались блеклыми на фоне вопроса про Гегеля и «зануду». Прошло полчаса. За стеной было подозрительно тихо. Никаких «бздынь», никаких падений тел. — Неужели сработало? — прошептал Арсений, перелистывая страницу. И тут же, словно в ответ, из вентиляции в санузле донеслось тонкое, едва уловимое… свистение. Антон Шастун свистел. Какую-то навязчивую мелодию из рекламы йогурта, которую Арсений услышал в такси неделю назад. Свистел старательно, с чувством, иногда сбиваясь на середине и начиная заново. Попов закрыл книгу так громко, что звук эхом отразился от стен. Это было хуже гитары. Гитара — это хотя бы попытка творчества. Свист под душем — это бытовое хамство. Он подошел к стене, замахнулся, чтобы постучать, но замер. Если он постучит сейчас, это будет означать, что он слушает. Что Шастун контролирует его вечер. Арсений опустил руку. — Терпение, Арсений, — сказал он своему отражению в зеркале. — Ты выше этого. Ты — кандидат наук. Он — человек в одном носке. *** Утро среды началось с катастрофы. В Питере шел дождь — не тот интеллигентный грибной дождик, а тяжелая свинцовая хмарь, которая превращает любой зонт в бесполезную тряпку. Арсений собирался на лекцию. Он выбрал темно-серый костюм-тройку, который делал его похожим на молодого профессора из Оксфорда, и уже натягивал перчатки, когда услышал за дверью какой-то подозрительный шум. Это не было похоже на гитару. Это было похоже на… возню. Арсений открыл дверь и замер. Весь коридор перед лифтом был завален какими-то чехлами, проводами и — венцом композиции — огромным, видавшим виды напольным зеркалом в нелепой золотой раме. В центре этого мебельного цунами стоял Антон. В тех же драных джинсах, но теперь в огромной ярко-желтой куртке, которая делала его похожим на очень длинного и очень потерянного цыпленка. — О, Арсений Сергеич! — радостно вскрикнул Антон, едва не выронив из рук моток скотча. — А я тут это… расширяюсь. Друг подогнал зеркало, говорит, для ауры полезно. Арсений окинул взглядом «ауру», которая перегородила проход к лифту. — Антон Андреевич, — голос Попова был холодным, как лед в бокале виски. — Вы в курсе, что места общего пользования не являются вашим личным складом антиквариата из мусорных баков? — Да какой мусор! — Антон обиженно шмыгнул носом и попытался подвинуть зеркало ногой. Зеркало издало противный скрип по кафелю. — Это винтаж. Я его в комнате поставлю, буду репетировать перед ним. Ну, чтобы видеть, насколько я пафосно выгляжу с гитарой. — Боюсь, зеркало треснет раньше, чем вы достигнете пафоса, — Арсений аккуратно, стараясь не коснуться рукавом пыльной рамы, просочился мимо Антона. — Уберите это немедленно. К моему возвращению здесь должна быть первозданная пустота. — Слушайте, — Антон вдруг сделал шаг к нему, и Арсений невольно отметил, что Шастун действительно очень высокий. И от него всё еще пахло чем-то уютно-безалаберным, в отличие от стерильного одеколона Арсения. — А вы всегда такой… ну… наглаженный? У вас даже на пальто складки по линеечке. Вы в нем спите? Арсений медленно повернул голову. Его взгляд мог бы заморозить небольшое озеро. — Я сплю в пижаме, Антон Андреевич. Которая, я уверен, стоит больше, чем весь ваш «винтаж». Хорошего дня. Он нажал кнопку лифта. Лифт, как назло, ехал с первого этажа. — Не злитесь, — примирительно сказал Антон, подходя ближе и опираясь плечом о косяк своей двери. — Я всё уберу. Просто лифт долго не ехал, я и присел… А вы на работу? Преподаете что-то умное, да? По глазам вижу — либо философия, либо квантовая физика. Для физики вы слишком хорошо одеты, значит — философия. Арсений промолчал, гипнотизируя взглядом табло лифта. «4... 5... 6...» — Угадал! — Антон победно щелкнул пальцами. — А про что лекция сегодня? Может, я зайду послушать? У меня как раз пара отменилась, препод заболел… — Вход на мои лекции — только для тех, кто умеет пользоваться расческой, — отрезал Арсений, когда двери лифта, наконец, открылись. Он зашел внутрь и уже хотел нажать кнопку, когда рука Антона — длинная, украшенная кучей колец — преградила путь закрывающимся створкам. — Подождите! — Антон заглянул в лифт, его лицо было совсем близко, и Арсений против воли заметил крошечную родинку у него на носу. — А расческа у меня есть. Честно. Просто я её… ну, потерял временно. Хорошей лекции, Арсений Сергеич! Расскажите им там про этого… ну, который про сознание! Створки закрылись. Арсений остался в тишине лифта, глядя на свое отражение в зеркальной панели. Его лицо было идеально спокойным, но внутри всё клокотало. — Маркс, Шастун. Это был Маркс, — в пустоту произнес он. *** Весь день в университете Арсения преследовало странное чувство: будто он забыл выключить утюг, хотя утюгом он сегодня даже не пользовался. На лекции по эстетике Канта он поймал себя на том, что смотрит на третьекурсника в ярко-зеленой толстовке с таким плохо скрываемым раздражением, что бедный студент под конец пары начал заикаться. Перед глазами то и дело всплывал Шастун в своей желтой куртке — нелепое пятно на фоне строгого питерского утра. И эта родинка на носу… Она выглядела так, будто кто-то поставил лишнюю точку в идеально выверенном предложении. Хаотично и неуместно. Домой Арсений возвращался позже обычного, специально заехав в кофейню, чтобы переждать час пик. Он надеялся, что к его приезду коридор будет пуст, зеркало — за стеной, а сосед — в коме или хотя бы в наушниках. Двери лифта открылись на его этаже. Коридор действительно был пуст. Зеркало исчезло. Попов удовлетворенно кивнул сам себе и уже направился к своей двери, когда его взгляд упал на кафель. Там, где еще утром стоял «антиквариат» Антона, теперь красовалась… дорожка из грязных следов. Не просто следов, а отпечатков чьих-то огромных кед, щедро сдобренных питерской слякотью. Следы вели прямиком к 42-й квартире, а один, самый наглый отпечаток, красовался аккурат на коврике Арсения. Арсений замер. В его голове прозвучал звук бьющегося хрусталя. Он медленно вытащил из кармана телефон, сфотографировал оскверненный коврик (для истории и будущего судебного иска, не иначе) и подошел к двери соседа. На этот раз он не стучал властно. Он постучал ритмично и холодно, как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. Дверь открылась почти сразу. Антон выглядел еще более потрепанным, чем утром. На лбу у него красовалось темное пятно — кажется, пыль от того самого зеркала, а в руке он сжимал… кусок пиццы. — О, Арсений Сергеич! — радостно сказал он, пытаясь одновременно жевать и улыбаться. — А я как раз про вас думал. Хотел зайти, спросить, как там этот ваш… который про сознание. Арсений молча указал пальцем в пол. Антон проследил за его жестом, перевел взгляд с коврика на свои ноги (обутые в те самые грязные кеды), а потом снова на Арсения. — Оу. Это… это я, да? — Нет, Антон Андреевич, это ко мне заходил йети, чтобы обсудить феноменологию духа, — голос Арсения вибрировал от сдерживаемой ярости. — Вы обещали «первозданную пустоту». Вместо этого я вижу филиал свинофермы на своем пороге. — Да я просто… зеркало тяжелое оказалось, — Антон неловко переступил с ноги на ногу, и кольца на его пальцах снова звякнули, на этот раз как-то виновато. — Я его пока тащил, два раза уронил, потом спину прихватило, я за пиццей сходил, чтобы стресс заесть… Я сейчас всё вытру! Честно! У меня где-то была тряпка. Или старая футболка. — Только не футболка, умоляю, — Арсений прикрыл глаза ладонью. — Шастун, вы — катастрофа. Стихийное бедствие, которое решило поселиться в доме со звукоизоляцией из туалетной бумаги. — Ну почему сразу катастрофа? — Антон прислонился к косяку, и Арсений снова невольно отметил эту его привычку — занимать собой всё пространство, быть слишком длинным, слишком… живым. — Я просто живу в своем ритме. А ритм иногда сбивается. Хотите, я ваш коврик тоже помою? У меня есть Фейри и неисчерпаемый оптимизм. Я вон раму уже полчаса этим Фейри натираю, сияет как новая, только пол вокруг теперь... ну, вы видите. — Теперь понятно, откуда эта мыльная слякоть, — Арсений брезгливо посмотрел на разводы. — Вы решили устроить банный день для антиквариата прямо на общем кафеле? У вас есть пять минут, чтобы исчезнуть из коридора вместе со следами вашего существования, — Арсений сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. — Иначе я применю санкции. — Какие? — с любопытством спросил Антон, подавшись вперед. Родинка на его носу забавно дернулась. — Прочитаете мне лекцию в три часа ночи? Или вызовете на дуэль на десертных ложечках? Арсений почувствовал, как уголок его губ предательски дрогнул — не от улыбки, а от абсурдности момента. — Хуже, Шастун. Я перестану с вами здороваться. Антон картинно схватился за сердце, едва не выронив пиццу. — О боже, только не это! Я же не переживу такого игнора от самого стильного профессора на этой стороне Невы! — Четыре минуты сорок секунд, — холодно напомнил Арсений и скрылся в своей квартире. Он не стал закрывать дверь на два оборота. Вместо этого подошел к глазку. Через минуту в коридоре послышалось шуршание. Арсений увидел, как Антон, вооружившись чем-то подозрительно похожим на банное полотенце, на коленях ползает по кафелю, усердно оттирая следы. Он что-то бормотал себе под нос — кажется, пытался напеть мотив той самой песни из рекламы. Арсений отошел от двери, чувствуя странное, липкое беспокойство. Этот парень был абсолютно невыносим. Но почему-то, глядя на то, как он старательно трет его коврик, Арсений впервые за вечер перестал думать о диссертации. Он думал о том, что утренний хаос в лице этого соседа обрел вполне конкретные, раздражающие очертания. И этот яркий след от соуса в углу губ Антона бесил Арсения едва ли не больше, чем грязный коврик. Это было просто... неправильно. Словно чья-то рука небрежно мазнула лишний штрих на чистом холсте, и Арсений против воли продолжал смотреть на это пятно, не в силах просто выкинуть образ нелепого соседа из головы.