Теория струн и дырявых носков

Арсению нравились субботы. В его мире суббота была днем идеальной тишины, когда можно было проснуться в 8:45, выпить кофе, читая свежую прессу или листая новости, и плавно погрузиться в написание диссертации. Но у субботы в сорок второй квартире были свои планы. В 9:15 сквозь стену донесся странный звук. Это была не гитара. Это было похоже на ритмичное, методичное «тудух-тудух-тудух». Будто кто-то очень большой и очень неловкий пытался собрать шкаф из ИКЕИ, используя в качестве инструкции только интуицию и молитвы. Арсений отставил чашку. Кофе внутри едва заметно дрогнул. — Шастун, — выдохнул он в пространство кухни, и это уже не звучало как ругательство. Это звучало как диагноз. Он честно пытался игнорировать звук. Пытался сосредоточиться на главе об эстетическом идеале. Но когда к «тудуху» добавился грохот рассыпавшихся по ламинату болтов и отчаянное «Да ёб твою мать, ну куда?!», Арсений понял: либо он сейчас идет туда и прекращает этот хаос, либо он сойдет с ума и начнет грызть собственный подоконник. Он накинул кардиган (потому что даже для убийства соседа нужно выглядеть безупречно) и вышел в коридор. Дверь сорок второй была не просто не заперта — она была приоткрыта на пару сантиметров. Изнутри тянуло пылью и чем-то хвойным. Арсений, не стуча, толкнул дверь. — Антон Андреевич, если вы решили устроить здесь мебельную фабрику, я вынужден... Фраза застряла в горле. В центре гостиной (если это нагромождение хлама можно было так назвать) стоял Антон. Он был в одной майке-алкоголичке, открывающей вид на его пугающе худые и длинные руки, и в семейных трусах с принтом в виде уток. На полу перед ним лежала та самая рама от зеркала, которую он вчера так героически отмывал. — О, Арсений Сергеич! — Антон вскинул голову, и его волосы, кажется, стали еще более лохматыми, чем вчера. — А вы вовремя. Слушайте, а вы в физике шарите? Эта хрень не хочет висеть. Она хочет падать и убивать. — Я шарю в тишине, Шастун, — Арсений прошел внутрь, брезгливо огибая пустую пачку из-под чипсов. — Которой вы меня лишили уже в четвертый раз за последние сорок восемь часов. — Да я зеркало вешаю! — Антон активно зажестикулировал, едва не задев Арсения локтем. — Чтобы аура, помните? Но стена какая-то… вредная. Я в неё саморез, а она мне — хрусть. И дырка. Большая такая. Арсений посмотрел на стену. Там действительно красовалась дыра, по размеру сопоставимая с попаданием мелкокалиберного снаряда. — Вы сверлили стену? — вкрадчиво спросил Попов. — В субботу. В девять утра. — Ну, я думал, все уже встали… — Антон виновато почесал нос, и та самая родинка на его кончике снова привлекла внимание Арсения. — Вы же встали? — Я встал, потому что у меня за стеной работает камнедробилка в трусах с утками! Арсений сделал шаг к нему, оказываясь в опасной близости от личного пространства Антона. — Шастун, вы понимаете, что эта стена — общая? С той стороны — моя спальня. И если вы сейчас проделаете там сквозное отверстие, я буду иметь удовольствие наблюдать ваш хаос круглосуточно. А я этого не переживу. Антон замер, глядя на Арсения сверху вниз (разница в росте всё-таки была существенной). Он вдруг замолчал, и его взгляд стал каким-то непривычно внимательным. Он обвел глазами лицо Арсения, задержался на плотно сжатых губах и ровно повязанном шарфе (Арсений надел его машинально). — У вас глаза красивые, когда вы злитесь, — вдруг выдал Антон. Без подкола, без шутки. Просто как констатацию факта. — Такие… синие. Как экран смерти на винде, только симпатичнее. Арсений поперхнулся воздухом. Он ожидал чего угодно: оправданий, ответной грубости, даже предложения чая (опять). Но не этого. — Шастун, вы… вы идиот? — выдавил он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Наверное, — легко согласился Антон, снова возвращаясь к своему зеркалу. — Так что со стеной-то делать? Если я её обвалю, вы же меня выселите? — Я вас лично зацементирую в этой стене, — пообещал Арсений, подходя ближе к дыре, чтобы оценить масштаб бедствия. — Отойдите. Дайте сюда перфоратор. Или что там у вас… Господи, это что, отвертка? Вы пытались проковырять бетонную плиту отверткой? Антон неловко улыбнулся, позвякивая кольцами. — Ну… я думал, она мягче. Арсений прикрыл глаза. В этот момент он понял, что его идеальная суббота официально мертва. И, кажется, он сам только что добровольно согласился провести утро в компании человека, который не знает, как работает физика, зато делает странные комплименты. Арсений смотрел на отвертку в руках Антона так, будто это был палеолитический артефакт, которым пытались починить адронный коллайдер. — Уйдите, Шастун. Просто… отойдите на безопасное расстояние. Желательно в другую комнату. Или в другой район города, — Арсений брезгливо стряхнул невидимую пыль с рукава кардигана и отобрал у соседа несчастный инструмент. — У вас есть нормальный инструмент? Дрель? Перфоратор? Или вы планировали ковырять эту стену до следующего пришествия, надеясь на силу мысли? — Ну… — Антон замялся, забавно переминаясь с ноги на ногу (утки на трусах при этом синхронно подпрыгивали). — У меня есть молоток. И… кажется, где-то был шуруповерт. Но он сел. Еще в прошлом году. Арсений издал звук, средний между стоном и рычанием. — Я сейчас принесу свой. Стойте здесь. Ничего не трогайте. Не дышите на стену. Не пытайтесь заговорить с мебелью. Понятно? — Слушаюсь, шеф! — Антон шутливо козырнул, едва не задев локтем гитару, стоящую на стойке. Арсений вернулся через пять минут. Он сменил шелковый кардиган на старую, но всё еще идеально чистую толстовку и принес с собой пластиковый кейс, в котором инструменты лежали так плотно и аккуратно, что Антон невольно присвистнул. — Ого. Вы что, киллер для бытовых проблем? У вас там даже сверла по росту стоят? — Это называется «порядок», Антон. Концепция, с которой вы, судя по всему, знакомы только по слухам, — Арсений подошел к стене, прицеливаясь к дыре. — Так. Здесь арматура. Если бы вы продолжили ковырять своей спицей, вы бы просто вывихнули себе кисть. — Ну, я же не знал, — Антон подошел ближе, заглядывая Арсению через плечо. От него пахло чем-то сладким, вроде детских сухих завтраков, и этот запах совершенно не вязался с образом гитариста-бунтаря. — Арсений Сергеич, а вы реально умеете этим пользоваться? Вы просто выглядите так, будто… ну, максимум, что вы держите в руках тяжелее книги — это бокал вина. Арсений замер, чувствуя на затылке теплое дыхание Антона. — Шастун, если вы сейчас не замолчите, бокал вина — это последнее, что вы увидите перед тем, как я замурую вас в этой стене. Он включил дрель. Резкий, хищный звук заполнил комнату. Арсений работал четко: уверенные движения, прямой взгляд. Антон наблюдал за ним с каким-то детским восторгом, будто перед ним происходило чудо превращения воды в вино, а не сверление дырки под дюбель. — Блин, круто… — прошептал Антон, когда пыль осела. — А можно мне попробовать? — Нет, — отрезал Арсений, не оборачиваясь. — Я не хочу оплачивать похороны соседа, который убился об собственную стену. Держите зеркало. Ровно! Антон подхватил тяжелую раму. — Держу! Честно держу! Оно, кстати, тяжелее, чем кажется. Как моя совесть после того, как я доел последнюю пиццу в одно лицо. Они стояли вплотную. Арсений пытался попасть саморезом в крепление, а Антон нависал над ним, стараясь помочь и одновременно не мешаться. Зеркало мелко дрожало в длинных пальцах Шастуна. — Шастун, не дергайтесь, — прошипел Арсений, чувствуя, как его лопатка упирается в грудь соседа. — Да я не дергаюсь, это у него… центр тяжести такой! — оправдывался Антон. И в этот момент случилось то, чего Арсений опасался больше всего. Зеркало, которое Антон держал за верхний край, вдруг решило, что висеть ровно — это слишком скучно. Рама соскользнула, Антон попытался её перехватить, его нога в одном носке предательски поехала по рассыпанным на полу чипсам, и он, взмахнув руками, рухнул прямо на Арсения. Попов не успел даже выругаться. Тяжелое тело соседа впечатало его в стену. Зеркало, слава богу, не разбилось, а просто глухо бахнуло об пол, завалившись на диван. Арсений оказался зажат между бетонной плитой и горячим, пахнущим чипсами и паникой Антоном. Кольца на руках Шастуна больно впились Арсению в плечи, а нос Антона уткнулся куда-то в район уха Попова. Наступила тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. — Вы живы? — шепотом спросил Антон, не спеша отстраняться. Арсений чувствовал, как бешено колотится сердце соседа. Или это было его собственное? — Шастун, — голос Арсения звучал непривычно сипло. — Если вы сейчас же не уберете свои конечности от моего тела, я перейду от слов к физической расправе. — Ой, — Антон резко отпрянул, споткнувшись о край ковра. — Извините. Я… я не специально. Оно само. Гравитация, знаете ли. Ньютон, яблоки, все дела… Арсений стоял у стены, тяжело дыша и поправляя футболку. Его лицо горело. — Гравитация — это закон физики, Шастун. А ваша неуклюжесть — это статистическая аномалия. Он посмотрел вниз. На его безупречно чистых штанах теперь красовалось белое пятно от пыли. Но хуже было другое. На полу, прямо под ногами Антона, весело искрился перебитый провод от того самого старого шуруповерта, который Антон зачем-то оставил включенным в розетку. — Ой, — снова сказал Антон, глядя на искры. — Кажется, я на него наступил. В этот момент в квартире сорок два погас свет. А через секунду в квартире сорок один — тоже. — Шастун, — Арсений в темноте нашел взглядом силуэт соседа. — Скажите мне, что вы не выбили фазу во всем крыле. — Ну… — голос Антона звучал виновато и как-то подозрительно близко. — Зато теперь тихо, да? Никакой гитары. В наступившей тишине было слышно только, как где-то в глубине кухни Антона капает кран и как сам Антон испуганно дышит, кажется, всё еще не до конца осознав масштаб катастрофы. — Вы феноменальны, Шастун, — голос Арсения в полумраке коридора звучал как приговор инквизиции. — Люди веками строили цивилизацию, приручали электричество, возводили электростанции… И всё это только для того, чтобы вы в субботу утром одним движением своей бесконечной ноги вернули нас в каменный век. — Арсений Сергеич, ну я же не знал, что он под напряжением! — Антон зашевелился, послышался шорох и звон колец. — Я думал, он просто… лежит. Ну, как я обычно лежу. Для красоты. — Лежать для красоты — это ваш единственный талант, — Арсений нащупал дверную ручку и вышел в общий коридор. — Идите сюда. Живо. Антон выскочил следом, щурясь от дневного света, который лился из окна в конце коридора. В своем «утином» прикиде он выглядел сейчас особенно беззащитно, но Арсений был кремнем. Он подошел к распределительному щитку и с силой дернул металлическую дверцу. — Так. Естественно, — Попов окинул взглядом ряды тумблеров. — Выбило не только у нас, но и на лестничной клетке. Вы просто мастер короткого замыкания. Если бы за это давали Грэмми, вы бы собрали все статуэтки. — А вы и в этом разбираетесь? — Антон подошел ближе, заглядывая Арсению через плечо. На этот раз он старался не касаться соседа, но из-за узости коридора они всё равно стояли почти вплотную. — Офигеть. Преподаватель философии, который умеет сверлить стены и чинить щитки. Вы точно не спецагент под прикрытием? Арсений проигнорировал вопрос, внимательно изучая подписи под автоматами. — Подайте мне фонарик. В тумбочке у входной двери, в нижнем отделении. Антон метнулся в квартиру Арсения (которая всё еще была открыта) и вернулся через секунду с маленьким, но мощным фонариком. — Вот! Держите. А что мы ищем? Злобный вирус в системе? — Мы ищем ваши остатки разума, Шастун, но боюсь, их здесь нет, — Арсений включил свет и направил луч на контакты. — Держите фонарь. Ровно. Не светите мне в ухо, светите на третий тумблер слева. Антон вытянулся в струнку, стараясь выполнять команду максимально четко. — Есть, капитан! Свечу на третий слева. Арсений Сергеич, а если меня током дернет? Вы умеете делать искусственное дыхание? Ну, чисто теоретически спрашиваю. Арсений на секунду замер, его пальцы на холодном пластике автомата дрогнули. Он медленно повернул голову к Антону. Тот стоял, серьезный, с родинкой на носу, которая в свете фонарика казалась совсем крошечной, и смотрел на Арсения с таким обезоруживающим любопытством, что в груди у Попова что-то противно екнуло. — Теоретически, Шастун, если вас ударит током, я просто вызову службу по вывозу крупногабаритного мусора. Светите на контакты. — Злой вы, — вздохнул Антон, но фонарь не отвел. — А я бы вас спасал. Я в школе на ОБЖ даже на манекене тренировался. Гоша его звали. У него губы были такие… резиновые. Но вы точно симпатичнее Гоши. Арсений почувствовал, что если он сейчас не щелкнет этим несчастным тумблером, то просто взорвется сам, без всякого электричества. — Заткнитесь. Пожалуйста. Просто один раз в жизни — тишина. Он нажал на рычаг. Раздался громкий щелчок, по коридору пробежал гул оживающих холодильников, и лампы над их головами вспыхнули ровным, ярким светом. — Да будет свет! — воскликнул Антон, радостно вскидывая руки (и чуть не уронив фонарик). — Арсений Сергеич, вы мой герой! Серьезно. Без вас я бы сейчас сидел в темноте и ел холодную пиццу, думая о бренности бытия. Арсений аккуратно закрыл щиток и повернулся к соседу. Свет ламп подчеркивал идеальную линию его челюсти и… легкое раздражение, которое никак не хотело уходить. — Значит так, Антон. Геройство окончено. Вы сейчас идете к себе, выбрасываете перебитый провод, вешаете зеркало — ровно и тихо! — и до конца дня ведете себя так, будто вас не существует. — А обед? — Антон заискивающе заглянул ему в глаза. — Я же должен как-то отблагодарить спасителя. У меня есть… э-э… яблоки. И йогурт. Могу поделиться. — Избавьте меня от ваших деликатесов, — Арсений уже шагнул к своей двери, но на пороге обернулся. — И... Шастун? — А? — Наденьте штаны. На ваших утках подозрительно не хватает перьев. Антон опустил взгляд вниз, покраснел до самых корней волос (что на фоне его бледной кожи выглядело эпично) и пулей влетел в свою квартиру, напоследок громко крикнув: — Это дизайнерский принт, Арсений Сергеич! Вы ничего не понимаете в моде! А яблоко я вам всё равно занесу. Считайте, что это аванс за спасение нервных клеток. Арсений зашел к себе и прислонился спиной к двери. Его сердце колотилось где-то в горле. «Симпатичнее манекена Гоши», — всплыло в голове. — Идиот, — прошептал он, но на этот раз в его голосе не было яда. Только бесконечная, звенящая усталость человека, чей идеальный мир только что дал трещину размером с зеркало в золотой раме.